Цирк Странных Чудес

Глава 0. Четверо из зверинца

Чучун

Эй, братишка! Садись-садись, место есть! – Чучун лихо смахивает пыль с ящика рядом с собой, его хвост весело подрагивает. – Поделюсь светом! Ну… тем, что есть. – Он хитро подмигивает и достает из-за пазухи потертый уличный фонарик, поднося его к своему носу, словно пытаясь уловить запах былого великолепия. – История Чучуна? Ох, это сага о падениях – часто в прямом смысле, я ж клоун! – о крысиной удали и… фонарях. Много фонарей! Имя-то знаете – Чучун. Шестнадцать весен по крысиному счету – самый расцвет! – Он грациозно кувыркается на месте, демонстрируя свою ловкость, и замирает в нелепой позе, широко улыбаясь.

Все началось в уютной – ну, для крыс – норке. Папа, Чучундр – мастер на все руки, стучит молотком где-то в мастерской. Мама, Лия – держала лавку с дедом… пока того… – Мордочка Чучуна на мгновение теряет веселость, хвост нервно подергивается. – …ну, знаете, верхний город, рекетиры… не нашлось у деда нужных монет для «крыши». Бабушка же, Лея… ооох, бабуля Лея! – Чучун передразнивает важную походку. – Бывшая служанка у самых-самых, нос воротит. Считала, что я, со своими прыжками по крышам, вечным хихиканьем и привычкой «одолжить» что блестит, – плохое влияние для сестренки Чучундры – та еще боевая хвостуха! – и братца Чучуни – тихоня, книгочей, вечно что-то паяет.

И вот, бабуля решила: «Цирк! Там этого… энергию в русло!» Мама Лия плакала в фартук, папа Чучундр пошел к дяде Чиче, тот – к торговцу Чонгу – тот самый, что травки и порошки для цирковых номеров поставляет… Короче, замкнули цепочку. А цирк – тот самый, Дасклайт – сразу морщились: «Крыса? Клоун? Ха!» Но тут… – Чучун надувает щеки и делает презрительное лицо, явно копируя кого-то. – …пришло письмо. От великого и ужасного брата Леандра. Искатель, богатырь – по нашим меркам, – удачливый. Все его обожают. – Голос Чучуна становится чуть тоньше, в глазах мелькает зависть, быстро прикрытая клоунской ухмылкой. – Леандр… мой великий брат. Я им восхищаюсь, честно! Но иногда… иногда так устаешь быть тенью золотого сынка. Его рекомендация открыла дверь, но пройти через нее я должен был сам. И она же стала еще одной цепью: «Вот братец за тебя поручился, а ты…» Ба! Рекомендация от золотого сынка – и меня, скрипя сердцем, взяли «на пробу». Научиться смешить.

Чучун резко вскакивает и начинает нелепо маршировать, изображая муштру.

Цирк Дасклайт… Ха! Казарма под куполом! Сама Хозяйка – Дасклайт. – Он замирает, и в его взгляде внезапно появляется что-то мягкое, почти нежное, быстро сменяющееся горькой усмешкой. – Железная женщина. Ходит – земля дрожит. Взгляд – как удар кнута. И… я влюбился. – Он громко фыркает, будто это самая смешная шутка на свете. – Да-да, глупый крысеныш влюбился в грозу цирка! Но она… она меня в упор не видела. Только «грязная крыса», «убери хвост», «опять напортачил». – Он шмыгает носом, по-крысиному. – Насмешки – ее язык любви? Холодно. Я однажды устроил целое представление под ее окном, жонглируя украденными яблоками… Она вылила на меня ведро воды. А я… я был счастлив, что она меня заметила!

А клоуны тут… – Чучун опускает голос, становится серьезнее. – …мы – расходник. Соль земли? Нет. Те, у кого жизнь и так треклятая. Паяцы. Дурачки. Те, кого можно послать на растерзание пьяной толпе или в самый опасный трюк «для смеха». Упал? Получил помидором? Сломал хвост? Ха-ха-ха! Публика ржет. – Он вздыхает, но тут же подмигивает. – Но я ж Сорвиголова! – Чучун делает стремительный выпад невидимому противнику, его движения внезапно полны изящной отваги. – Увернулся, подстроил падение так, что зритель ахнул, а не засмеялся! Отвлек, когда номер шел вкривь. Научился смешить по-настоящему, не только быть мишенью. Но суть… не менялась. «Крыса-клоун».

Но не все было мрак! – Чучун оживляется. – Во-первых, Элара. Гадалка. Полуэльфийка. Глаза как звезды, а в картах видит… ну, всякое. Добрая. Не брезговала поговорить с крысой. – Он понижает голос до шепота. – Иногда подкармливала.

А во-вторых… – Чучун встает в позу обожания, сложив лапки на груди. – …Торнгаст! Медведь! Нет – МЕДВЕДЬ! Силач! И… защитник. Негласный. Если кто из артистов в беде – он тут как тут. Мощь! Стать! – В глазах Чучуна смесь восхищения и чего-то болезненного. – Он… он как Леандр мне казался. Мощный, надежный, настоящий. Но в отличие от братца… Торнгаст не презирал меня. Относился… по-братски. Помогал. Заступался. – Чучун отводит взгляд, его хвост непроизвольно обвивается вокруг ноги. – Для меня он стал… тем братом, о котором мечталось. Не тем, кто светит издалека, а тем, кто рядом. Соратник.

Ну и Зазз! – Чучун фыркает от смеха. – Гоблин-чародей! Его номер – БА-БАХ! – вылететь из цирковой пушки и воткнуться в мишень – или куда придется! Сумасшедший! У нас юмор один – безбашенный, чуть свихнувшийся. – Чучун изображает полет и жесткое приземление. – Общались мало, но понимали друг друга с полуслова. Приятели по безумию!

Но цирк Дасклайт трещал по швам. Номера проваливались, публики меньше, злости у Хозяйки – больше. Зазз бубнил: «Пора валить! Слышал, есть цирк «Странные Чудеса» – там трава зеленее и фонари ярче!» – Чучун многозначительно поднимает свой «трофейный» фонарик. – А потом… Элара увидела Карты. – Он делает таинственное лицо, понижая голос до драматического шепота. – Беду. Большую. Конец всему. И вестников этой беды… ждала расправа. Мы поняли – надо бежать.

Я был готов! Услышал шепот Зазза – и мое крысиное сердце запрыгало! «Странные Чудеса»! Шанс! Место, где крысу, может, не будут тыкать мордой в грязь? – Он кувыркается через голову от возбуждения. – Собрали манатки – кто смог – и тикаем! Зазз, я, еще парочка отчаянных… Позже, в одном городишке… – Чучун начинает изображать себя, крадущегося вдоль стены, нервно озираясь, его пальцы лихорадочно шевелятся. – …увидел Его. Фонарь! Такой… теплый. Живой. – Он прижимает фонарик к груди. – Словно сам Великий Проказник, покровитель всех, кто любит блестящие штуки и смешные розыгрыши, шептал мне: «Возьми! Неси свет! Или просто… он красивый!» – Чучун, изображая это в воздухе, яростно «отвинчивает» фонарик от стены. – И вот, я его почти «спас», как…

Чучун резко оборачивается, изображая крайнюю степень удивления.

«О! Элара?! Торнгаст?! Вы как тут?! Тоже слинять решили? Какими судьбами?» – Он виновато прячет фонарик за спину, но его хвост выдает его, нервно дергаясь.

И Элара рассказала. Про видение. Про конец Дасклайт. Про опасность для тех, кто знал, но молчал. Торнгаст просто кивнул – его медвежий взгляд был красноречивее слов. Они тоже бежали. Искали дорогу к «Странным Чудесам».

Чучун широко улыбается, его глаза блестят в свете настоящего костра и его фонарика.

Вот так и встретились! Беглецы. Изгнанники цирка-казармы. С фонарем в лапах! – Он подбрасывает и ловит фонарик. – И знаете что? Теперь мы – труппа! Маленькая, пока. Но своя. Элара видит пути, Торнгаст прикроет, Зазз взорвет скуку, а я… – Он делает сальто назад, приземляясь в эффектную позу Сорвиголовы, полную дерзкой уверенности. – …я буду смешить так, что все ахнут! Не как расходный паяц, а как Чучун! Сорвиголова, вор фонарей, друг медведя и гадалки!

Цирк Странных Чудес… – Чучун задумчиво смотрит на пламя. – Там трава точно зеленее. И фонари… – Он многозначительно потрясает своим «трофеем». – …их там будет много. Очень много. Я позабочусь. – Он подмигивает. – Так что, братишки, история только начинается! Кто со мной на поиски следующего светильника? Ха-ха! – Его смех звенит в ночи, смешной, дерзкий и полный новой надежды.

Элара

Зовите меня Элара Веландр. Под куполом Цирка Странных Чудес я – Оракул Треснувшей Луны. Но путь сюда был долог и окутан дымом… в прямом и переносном смысле. Если вам интересны узоры судьбы, что плетутся не только в картах, но и в памяти… присядьте ко мне в шатре. Приглушите свет, дайте зазвучать тишине между словами, и я расскажу.

Все началось с огня на воде. Мой отец, истинный лиргиец, читал звезды как карты. За неделю до того, как наш караван должен был отплыть на новое место, он увидел в сплетении светил знак – алый шрам на ладони океана. «Корабль наш не придет к цели, дочь моя, – сказал он мне, его лицо было печальным и твердым. – Судьба показывает коготь. Но помни: даже предсказанное течение можно избежать, если найти другую реку». Он велел мне уходить, идти вглубь материка, пока он останется встречать свою судьбу у моря. Я ушла. А корабль… корабль «Лунный Зов» действительно нашел свою гибель в пучине, унеся с собой отца и большую часть моего прошлого. С тех пор я знаю – будущее не высечено в камне, оно – глина, и в наших руках есть шанс изменить его форму.

Я скиталась. Карты Саока и стеклянный шар кормили меня, как могли. Гадала на перекрестках, в дешевых тавернах – всем, кто сунул бы монету. Чужие страхи, надежды, похоти – они били по мне, как физическая волна. Эмоциональное Принятие – дар и проклятие моей эльфийской крови. Чтобы выжить, я училась вычленять суть, облекать шепот чужих душ в туманные образы грядущего, в то, что я зову Тихим Шепотом мыслей. А еще… я готовила ту самую курицу. Единственное, что давало передышку от хаоса внутри. Говорят, после нее снятся сны, ослепительные, как вспышки на солнце. Секрет? Моя крепость.

Так я и добралась до большого города. И там, на задворках пыльной площади, увидела шапито «Небесный зверинец». От него веяло не весельем, а… сжатым кулаком. Но монеты кончились. Отчаяние толкнуло меня попробовать. Я разложила карты у входа, накрыв глаза повязкой, конечно. Гадала первому встречному, стараясь говорить обтекаемо, но цепляя за живое.

Именно там, у входа в этот железный цирк, я впервые столкнулась с Чучуном. Вернее, он столкнулся со мной – вертлявый крысолюд в стоптанных башмаках, выскочивший из толпы с криком: «Эй, Слепая Ясновидящая! Скажи-ка, найду я сегодня кошелек, полный золота, или мне опять грозит участь быть пойманным за хвост суровым городовым?» Его эмоции вихрем пронеслись мимо меня – не злоба и не жадность, а чистое, почти детское озорство и жажда игры. Я фыркнула, не удержавшись: «Вижу… тебя ждет встреча с чем-то блестящим и круглым. Но это… пуговица на мундире того самого городового. Беги». Он залился хриплым смехом, швырнул мне медяк – не за гадание, а за шутку – и исчез в толпе. Это была наша первая, мимолетная встреча, словно подсказка, что и в этом каменном аду можно найти искру живого тепла.

Моя слепота и странные, лиргенские фразы о пересечении небесных течений привлекли внимание… не публики, а человека с лицом, как из камня – главы охраны Дасклайт. Он стоял, наблюдая. Я почувствовала его скуку, презрение… и внезапный острый интерес, когда точно описала его скрытую тоску по дому, о которой он и сам боялся думать. Он схватил меня за руку: «С тобой поговорит Хозяйка».

Так я предстала перед Госпожой Дасклайт. Она сидела, как паук в золотой паутине. Холодные глаза буравили меня. «Слепая?» – удар хлыста. «Для зрителей – да», – ответила я, прямая дрожь. Она велела прочесть ее. Я взяла шар, погрузилась в ледяной вихрь ее амбиций, страха потерять контроль и… пустоты внутри. Тихий Шепот донес обрывки: «…змея под троном… золото, превращающееся в пыль…». Я озвучила это шепотом, обернув в туман звездных терминов. Ее тонкие губы дрогнули. «Сивилла. Сивилла Приливов. Твой угол – там. Развлекай толпу. Обманешь или наскучишь – исчезнешь. Поняла, Прилив?» Так начались мои четыре года в золотой клетке «Небесного зверинца».

Я стала Сивиллой Приливов. Гадала в полумраке, считывая эмоции для монет. Там я и встретила тех, кто стал… не семьей, но светом в этом подземелье.

Торнгаст. Пробужденный дух древа и воздуха в облике могучего зверя. Его шкура напоминала замшелую кору древнего белого дуба, шаги – свист ветра в пустотах. Силач. Говорил мало, голос – глубокий как море, низкий и с легким эхом. Но ум – острый. Однажды, после сеанса с особенно мерзким клиентом, я дрожала, как лист. Он молча подошел, заняв место у входа в мой угол, как живая баррикада. Потом рискнула угостить его курицей. В его металлических глазах – окнах в душу стихии – мелькнуло что-то теплое, почти удивленное. «Тишина. Редко бывает», – прокомментировал он, доедая. С тех пор он часто стоял рядом. Его молчаливое присутствие было щитом от худших вибраций толпы. «Ты – покой, Элара», – сказал он как-то. Для существа из магии древа и бури – высшая похвала.

Чучун, крысолюд-сорвиголова. Вечный двигатель озорства в пестром клоунском наряде. Его перевоплощения – это виртуозный грим, ловкость рук и актерское мастерство, вымученные годами тренировок, а не магия. Он мог за минуту из жалкого нищего превратиться в карикатуру на самого важного городского чиновника, обведя всех вокруг пальца. Его эмоции били вихрем, но это был вихрь жизни. Как-то охранники Дасклайт, разозленные моим недостаточно льстивым предсказанием, решили меня проучить. Чучун, нагримировавшись под их начальника, устроил им дикую погоню за опасным диверсантом, которого изображал его же хвост, дав мне скрыться. «Просто подстава для смеха, Прилив!» – кричал он потом, но я чувствовала искру настоящей злости за меня под его дурашливостью.

Был и гоблин-чародей Зазз. Его запускали из пушки. Но в его глазах я читала не страх, а лихорадочный азарт, смешанный с детским восторгом. Мы редко говорили, но иногда ловили взгляд – в нем читалось общее понимание: этот цирк – золотая ловушка. «Когда-нибудь полетим по-настоящему», – пробормотал он как-то, проходя мимо после особенно рискованного трюка. И в этих словах не было тоски – лишь предвкушение.

Все перевернулось, когда Дасклайт потребовала предсказание о судьбе ее цирка. Ледяной ужас сковал меня. Я взяла шар, чувствуя, как Тихий Шепот превращается в крик. Туман внутри сгустился в мрак.

«Госпожа…» – мой голос звучал эхом из колодца. «Я вижу… не пламя, а пепел. Пепел, который хочет быть короной… но рассыпается». Шар леденел, обжигая пальцы. Образы рвались: тень, маленькая и быстрая, спотыкается у ящиков с чем-то сухим… роковая оплошность? Искра… не от огня, а от скрежета металла о камень отчаянья? «Вижу падение… не человека, но… столпа. То, что возносится к славе… низвергается вниз. Разбивается вдребезги». Образ гоблина, не взлетающего, а падающего камнем, пронзил меня холодом. Мои пальцы онемели, сжатые ледяным ужасом того, что я видела, и стеклянный шар выскользнул из рук. Он упал на ковер с глухим, негромким стуком и покатился, оставляя за собой змеящуюся паутинку трещин – точь-в-точь как луна в ночь дурных предзнаменований.

«И… рев. Рев не зверя, но… крушения. Ваше творение, Госпожа… оно рушится, погребая под обломками… свой исток». Образ самой Дасклайт, исчезающей не в пламени, а под грудой рухнувших амбиций и позолоченных балок ее цирка. «Тишина после грохота… Гулкая пустота под куполом, что больше не укрывает чудес… лишь память о них».

Я смотрела на треснувший шар, все еще перекатывающийся у моих ног. Он поймал отблеск свечи и на мгновение вспыхнул, как разбитая луна в черной воде. В тот миг я поняла и свое новое имя.

Тишина в шатре была звенящей. Взгляд Дасклайт был смертельным. Я поняла: вестник такого краха не доживет до утра. Мое предсказание подписало мне приговор.

Я знала – медлить нельзя. Этой же ночью, с сердцем, колотящимся, как птица в клетке, я схватила самое необходимое. За порогом фургончика уже стоял Медведь. Его стальная шкура тускло отсвечивала луной. «Идешь?» – прошептала я. «Это место задыхается. Ты – покой. Иду за ней», – ответил он, голос глухим скрежетом. Из тени выскочил Чучун, уже без грима, с торчащими усами: «Без финального аккорда? И без прощального банкета? Не по-нашему, Сивилла! Дасклайт еще попляшет, когда обнаружит, что мы слиняли!» Его обычное озорство сменилось лихорадочной решимостью. И следом, потирая ушибленный бок, подошел Зазз. «Там… там будем летать? По-настоящему?» – спросил он, указывая куда-то за ограду. «Летать», – твердо сказала я. Их уход? Они задыхались здесь годами. Медведь искал покоя вне клетки воли Дасклайт. Чучун не мог творить без свободы, его дух сорвиголовы рвался на волю. Ядро мечтал о полете, где он не просто снаряд. Мое предсказание и неминуемая расправа Дасклайт стали искрой, воспламенившей их готовый к побегу порох. Моя курица? Возможно, просто напоминание о редких минутах тепла в этом холоде, которое они не хотели терять. Мы бежали вчетвером: бывшая Сивилла Приливов, медведь из стали и ветра, крысолюд-насмешник и гоблин, жаждущий неба. Бежали к слухам о цирке Странных Чудес, где, говорили, смех рождается свободно, а не под страхом хлыста.

Теперь я здесь. Элара Веландр. Оракул Треснувшей Луны. Мой шар – тот самый, с паутиной трещин – все так же ловит отблески костров и звезд, и теперь я знаю, что истина часто является не в идеальной форме, а в осколках, что складываются в новый узор. Карты Саока ложатся в узор, а мои слова – лишь эхо Тихого Шепота, переводящего бурю чужих сердец в туманные картины возможного завтра. Я не вижу будущее – я чувствую его отзвуки в настоящем.

И если вам наскучил шум толпы, если вы хотите не просто услышать слова, а прикоснуться к тихому шепоту грядущего… вы знаете, где меня найти. Мой шатер всегда открыт для тех, кто ищет не только ответ, но и тишину, чтобы его услышать. А ночью… ночью иногда я готовлю курицу. Для них. Для тех, кто бежал со мной. Видеть, как Медведь методично опустошает тарелку с тихим урчанием удовлетворения, как Чучун закатывает глаза от блаженства, а Зазз с благоговением пробует магию вкуса – это мой тихий триумф. Повязка все еще на глазах. Но теперь я смотрю вперед. На купол "Чудес". И на звезды, что, как учил отец, продолжают плести Саоку. Я готова читать их. Наново.

Зазз

Если Чучун зовет к костру, а Элара – в тишину шатра, то меня найдете там, где пахнет дымом и грохочут взрывы. Подходите ближе к этой здоровой пушке, садитесь на ящик со снарядами. Не бойтесь, они не настоящие… ну, почти. Здесь, среди искр и запаха серы, мне и рассказывается лучше всего.

Видите шрам? – гоблин цвета жженой коры тыкает коротким пальцем в свою покрытую шрамами голову. – Подарок от вождя. Дубина у Гракха была знатная! Хлюпнула моя башка так, что искры из глаз посыпались. А потом… потом стало тепло-тепло, будто внутри меня разожгли костер. Очнулся – а я целый! Ну, почти. – Он широко ухмыляется, и в его глазах-угольках пляшут веселые огоньки.

А ведь поначалу было просто скучно. В племени на берегу Внутреннего моря всё было по кругу: рыбалка, сбор кореньев, драка из-за добычи. А мне хотелось… хотелось бабаха! Я пытался разжечь костер трением, а в итоге подпалил старейшине бороду – та аж дымилась! Пытался помочь кузнецу – и от его мехов одной искрой чуть не спалил всю мастерскую. Мне, конечно, всыпали тогда по первое число, но я не унимался. Как-то раз нашел пещеру с блестящими камушками. Подумал, если стукнуть по ним покрепче – будет свет. Стукнул. Такой грохот стоял, что половину пещеры завалило, а из другой половины я выбежал с дымящимися бровями и с куском какого-то синего минерала в руке. Он потом неделю светился в темноте! – Зазз с гордостью вытирает нос. – Я его под подушку прятал, боялся, что отнимут.

Самым эпичным провалом до знаменитого удара дубиной стала история с Барабаном Ветров. У нашего шамана был такой священный барабан, по легенде, он мог вызывать ветер. Мне же было интересно, что внутри. Пробрался ночью, снял кожу… а внутри – просто пустота да пара камушков. Разочарованный, я попытался собрать его назад, но не рассчитал силу – хлопнул по ободу, и из барабана вырвался такой вихрь, что разметал пол-поселения и унес лодку вождя прямо в открытое море. Вот тогда Гракх впервые посмотрел на меня как на настоящую проблему. Шаман потом шептал, что во мне сидит не дух огня, а дух хаоса. А мне понравилось. Хаос – он веселый!

Но этот самый удар дубиной стал тем самым щелчком. Понял я тогда две вещи. Первое: в племени мне больше не рады. Второе, и самое главное: раз я уже раз восстал прямо из мертвой кожи да костей, значит, так будет и дальше! Страх? Он сгорел в том самом первом пламени, что меня исцелило. Ну, а раз уходить, то с фейерверком! – Зазз хихикает, вспоминая. – Поджег я на прощание жилище Гракха. Бежал под его вопли, а сам смеялся. Смеялся, потому что наконец-то был по-настоящему свободен.

Дорога была весёлой. В одной деревне я за бутылку странного зелья согласился очистить колодец от скверны. Ну, я и опустил туда зажженную связку сухой травы – думал, выкурить её. Скверна, правда, оказалась скопившимся метаном… Фонтан грязи и пламени был виден за три деревни! Мне потом полполя пришлось вскопать, пока люди не успокоились. Зато научился картошку печь – кладешь в горячую землю после взрыва, и через час готово! В другой раз попробовал подработать укротителем драконов – точнее, одной старой ящерицы, которая отрыгивала дым. Хотел сделать так, чтобы она пускала колечки. В итоге она чихнула от моего порошка для фокусов и спалила сарай с сеном. Меня прогнали, но я успел стащить пару её чешуек – блестящих!

А потом дорога привела меня к «Небесному Зверинцу» Дасклайт. Увидел, как люди летают под куполом без всяких крыльев… и пропал. Захотелось тоже. Но в том цирке… – его голос теряет пыл, – там оказалось не сильно лучше моего старого племени. Та же дубина, только позолоченная, и та же клетка. Меня поставили убирать, а потом – выстреливать из пушки. Как снаряд. Скучно! Я же мог куда больше! Хотел учиться акробатике, настоящим трюкам, но меня не пускали. Леди Дасклайт смотрела на нас, как на вещи. И этот ее взгляд… он мне одного старого знакомого напоминал.

Там, правда, были и другие. Элара… ее Тихий Шепот был похож на мое внутреннее пламя – такое же тихое, но сильное. Я видел, как она гадает, и чувствовал, что она понимает. А Торнгаст… этот медведь из стали и коры. Он молчал, как скала, но от него веяло такой же силой, какой горит я внутри. И Чучун… – Зазз фыркает, но глаза его добрые. – Этот вечный мотор в клоунском наряде! Он вечно меня подкалывал: «Эй, Огнегривый, не подожги сегодня афишу, а то Хозяйка из тебя пепельницу сделает!» Но однажды, когда я чуть не спалил себе лапу, пробуя новый трюк, это он притащил мазь и бинты, болтая без умолку, чтобы я не заметил, как ему страшно стало.

Уже собирался смыться из этого золотого болота, как услышал шепот: «Сбегают. Сегодня». И я подумал: а почему бы и нет? Вдруг там, на новом месте, мне наконец дадут взлететь так, как я хочу? Не падать, а лететь! Вот я и примкнул.

И знаете что? – Его глаза снова загораются, и он вскакивает на ящик, энергично размахивая руками. – Я ни капли не ошибся! Здесь, в «Странных Чудесах», все по-другому. Мне дали не просто пушку. Мне дали краски, порох и свободу! Теперь мой номер – это не просто «выстрелить гоблина». Это полет, огонь и самый громкий в мире БАБАХ! – Он с восторгом выкрикивает последнее слово. – Я взлетаю, кручусь, а вокруг меня рождаются огненные птицы и сверкающие драконы! Я рисую небом! И когда я приземляюсь и слышу, как рукоплещет зал… я понимаю, что наконец-то нашел свой дом. Тот, где тебя ценят не за толстую кожу, а за то, какой фейерверк ты несёшь в своей душе. Где Чучун кричит из-за кулис: «Давай, Огнегривый, жги!», а Элара улыбается, чувствуя мою радость. И даже молчаливый Торнгаст одобрительно хрипит – это я уже научился его рычание понимать.

Так что да, теперь я здесь. Зазз. Тот, кого не убьешь, тот, кто летает с фейерверком в крови. И если любите грохот и вспышки, вы знаете, где меня найти. Подходите перед шоу – покажу, как заправлять снаряд цветным порохом. Только держитесь подальше от фитиля!

Торнгаст

Медведь молча указывает массивной лапой на большой, принесенный кем-то чурбан у края тренировочной площадки. Воздух звенит тишиной после вечернего представления.

Чучун зовёт к огню. Элара – в шатёр. – Он медленно поворачивает голову, его глубокие глаза отражают блики далеких фонарей. – А если тишины ищешь… садись тут.

Он делает паузу, будто давая время передумать и уйти. Потом тяжело опускается на землю сам, отчего земля под ногами слегка вздрогнула.

Родился на севере. – Торнгаст проводит лапой по земле, оставляя четкие линии. – Где снег скрипит. А ночью… огни в небе. Племя моё за мамонтами ходило. Так жили.

Он замолкает, его взгляд теряется где-то вдали, будто он снова там.

Мать… шаманкой была. Сильная. – Он смотрит на свои когти. – Помню, у Камня стоял. Ветер шерстью играл. Мать лапу на плечо положила. Сказала: «Духи тебя метили. Иди. Ищи место, где ветра бушуют». Слова… как следы на снегу. Ясные, но куда ведут? Не знал. – Он медленно качает головой. – Но пошёл.

Торнгаст берет с земли небольшой камень, перекатывает его в лапе.

Шёл долго. В горах… встретил Его. Грумру. Великан. – Медведь коротко хрипит, что-то вроде смеха. – Чудак. Рёв: «Медвежонок с грозой в жилах!» Учить стал. По-своему. – Торнгаст сжимает камень, и тот с хрустом рассыпается в пыль. – Кулаком. Ветром. Глыбы на спину кидал. «Не дерево ты! – орал. – Ты – ветер! Удар принимай, но пропускай!» Бился я. Падал. – Выдыхает, сдувая каменную пыль с лапы. – Научил. Ветер слушать. Тишину внутри бури слышать.

Он замолкает надолго. Кажется, разговор окончен. Но он снова начинает, его голос становится глуше.

Годы прошли. Пора домой. Сердце… птицей билось. – Его могучие плечи слегка опускаются. – Но дома… не было. Пепел. Тишина. Страшная. Тела… братья… сёстры… всё мёртво. Пахло… демонами. Наше племя… стеной было. Стеной… и пали.

Из его груды вырывается низкий, сдавленный рык, от которого по коже бегут мурашки.

Рёв… из меня вырвался. Буря… поднялась. Не метель… а боль. Шёл… пока не рухнул. Пусто.

Он отворачивается, пряча взгляд.

Очнулся… в фургоне. Пахло чужим. Её увидел. Дасклайт. Смотрела, как на зверя. Сказала: «Твоя сила славу принесёт». Дома не было… сил спорить – тоже. Остался.

Торнгаст встаёт, его тень накрывает полностью. Он делает несколько шагов, поворачивается.

Тот цирк… клетка была. Позолоченная. Душился. Потом… Элара пришла. – Его голос смягчается. – Не испугалась. Как ветерок… тихий. Однажды… после толпы… я стоял, гнев кипел. Она… тарелку поставила. «Попробуй». Это… курица была. И… я покой почувствовал. Не жар… а тепло.

Чучун… вихрь в штанах. – Уголок его рта чуть дергается. – Дурак. Но… щит у него свой. Когда Элару травить начали… он охранников увёл. Рискуя. Шут… но воин. Я тогда у её шатра встал. Молча. Он… кивнул. Поняли.

Зазз… огненный. – Торнгаст смотрит в сторону, где слышны приглушенные хлопки. – Летать хочет. Гореть. В его глазах… честность. Мы… не болтали. Взгляда хватало.

Он делает паузу, его взгляд становится тверже.

Когда Элара… о падении прошептала… я знал – пора. Слово её… как ветер попутный. Я у фургона ждал. «Идёшь?» – спросила. – Торнгаст выпрямляется во весь свой исполинский рост. – «Здесь душно. Ты – покой. Иду за тобой». Правда.

Он поворачивается и начинает медленно уходить в темноту, но останавливается, не оборачиваясь.

Теперь я здесь. Силу не показываю. Я… опора. – Его голос доносится из темноты, глухой и спокойный. – Приходи. Посидим. Иногда… слова только мешают.

Глава 1. Цирк просыпается

Утреннее солнце золотистыми лучами пробивалось сквозь щели шатров цирка «Странных Чудес», разгоняя ночную прохладу. Мирон, высокий, дородный мужчина в безупречном фраке и цилиндре, с тростью в руке, шел по лагерю. Его густые усы шевелились в такт негромкому бормотанию – менеджер проверял готовность к вечернему представлению. Запах свежескошенной травы, дегтя и сладкой ваты витал в воздухе, обещая праздник.

Первой на пути встала палатка Элиции, отодвинутая к самой реке подальше от шумных соседей. Мирон откинул полог. Заклинательница змей, девушка с пшеничными волосами, заплетенными в косу, в простом ситцевом платье в цветочек, склонилась над резервуарами. Ее пальцы, нежные и уверенные, проверяли замки. Вокруг шеи Элиции, как живой воротник, обвился массивный белый удав Щекотка, его голова мирно покоилась на ее плече.

«Надежно, милая?» – спросил Мирон. Элиция повернулась, и в ее карих глазах отразилась тихая преданность: «Все в порядке, Мирон. Щекотка тоже волнуется». Она погладила холодную чешую, и удав ответил ей легким сжатием. «Ничего пугающего», – мысленно повторил Мирон ее любимую фразу, глядя, как она шепчет что-то змее.

Следующая остановка – дварфы-акробаты. Возле их ярко-красной цирковой пушки, похожей на спящего дракона, копошились Берт и Григ. Их коренастые фигуры в кожаных фартуках были сконцентрированы на неисправном механизме зарядки. Лица, скрытые густыми бородами, хмурились. Рядом, как тень, вертелся Зазз – гоблин-чародей, недавно присоединившийся к труппе. Его бугристая, землисто-зеленая кожа была испачкана сажей, а в глазах светился неутолимый интерес. Он пытался заглянуть дварфам под руки, но Берт отмахнулся: «Не мешай, Зазз! Где тут тонко…» Григ лишь хрюкнул в знак согласия.

«Ну что, акробаты?» – громко спросил Мирон, подходя. Берт вытер лоб заляпанным маслом рукавом: «Эх, Мирон… Дня три еще ковыряться, не меньше!». Мирон заметил, как Зазз, игнорируемый дварфами, насыпал на траву горсть черного пороха и что-то подмешивал из маленького мешочка, оставляя темные пятна. «Чем таким занимаешься, искротехник?» – поинтересовался Мирон. Зазз подпрыгнул, уши задрожали: «Цвет хочу поменять! Огонь должен быть не просто бабах, а бабах-красота!» Он чиркнул огнивом. Вспыхнул обычный желто-красный огонек. Зазз разочарованно сморщил нос. Мирон потер подбородок: «Гм. А ты сходи к Элиции. У нее склянок всяких – море. Может, найдется что-то для красоты твоего «бабаха». Глаза гоблина загорелись: «К Элиции? Понял!» – и он уже бежал к реке, подпрыгивая на ходу.

У палатки Элиции Зазз, вопреки обычной осторожности посетителей, смело шагнул внутрь. Элиция, все с тем же удавом на шее, удивленно подняла бровь. «Здравствуй!» – выпалил Зазз. – «Цвет огня менять хочу! Мирон сказал, у тебя зелья есть… то есть, склянки! Можешь помочь?» Элиция задумалась на мгновение, ее взгляд скользнул по полкам с сосудами. «Хм… кое-что, возможно, найдется. Но зелья – это громко сказано. Подержи пока». И прежде чем Зазз успел опомниться, тяжелая, прохладная тяжесть Щекотки обвила его шею. Гоблин ахнул под весом удава и замер. «С детьми так не стоит», – мягко сказала Элиция, забирая змею обратно. Она протянула маленькую склянку с вязкой синей жидкостью. «Вот. Это яд змеиный, особый. Руками не трогай. Должен дать голубой огонь. Красиво будет». «Яд?!» – глаза Зазза округлились от восторга, уши затрепетали. Элиция улыбнулась его искренности: «А ты хороший гоблин. Заходи еще».

Тем временем Мирон направлялся к шатру клоунов. Пестрые плакаты с изображениями номеров – акробатов, Пушки, Водяной Тюрьмы – украшали его стены. Пятеро клоунов готовились по-разному: трое курили на солнышке, четвертого не было видно, а пятый – крысолюд Чучун – выписывал невероятные кульбиты. Его светлая, чуть кудрявая шерсть взъерошилась, ирокез колыхался. В середине сальто Мирон ловко подхватил крысолюда за ногу: «Вытягивай носок, Чучун! Вытягивай! Я ж старый акробат, понимаю!» Чучун, закончив трюк, засеменил на месте, глаза блестели: «Мирон! Привет! Все ок! Народу будет – ух! Хочу шутку новую… нет, две! Или тройное сальто с пиротехникой… а может…» Он замолчал, нажал на свой нос – раздался звук клаксона. Мирон рассмеялся.

Внезапный крик прорезал воздух: «Чтоб я тебя еще раз послушала!!!» Чучун насторожил уши. Мирон вздохнул так, будто на плечи ему упал мешок с песком. Из соседней роскошной палатки выпорхнула, как разгневанная бабочка, госпожа Мордейн. Она была ослепительна даже в репетиционном марафете – платье переливалось, волосы уложены безупречно. В руках она яростно лупила подушкой по спине сгорбленного помощника Дага. «Я ж посылала тебя к Мирону!» – шипела она. Даг лишь жалобно мычал. Мирон поспешил навстречу, Чучун – за ним. «Он говорил со мной, Мордейн, – сказал Мирон спокойно. – Про главное выступление. Что не так?» «А то, что мой номер должен быть…» – начала Мордейн, сверкая глазами. «Мы уже решили, – мягко, но твердо перебил Мирон. – Главным будут «Пёрышки». Им это нужно». Чучун, не удержавшись, пискнул: «То чо вы делаете – это настоящее чудо! Не так важно, каким по счету!» Даг отчаянно замотал головой, ожидая взрыва. Но Мордейн замерла. Ее гневное лицо смягчилось, она даже удостоила Чучуна взглядом. «Ладно, – неожиданно сдалась она. – Пошли, Даг. Готовиться». И скрылась в палатке. Мирон облегченно выдохнул и похлопал Чучуна по плечу: «Спасибо, друг. Ты – чудо!»

Дальше путь Мирона лежал мимо билетных будок и сладких ларьков, источающих запах карамели и жареных орехов. Он остановился у маленького, но яркого шатра Элары – Оракула Треснувшей Луны. «Элара, ты тут?» – осторожно отодвинул он полог. «О, Мирон! Привет! Заходи!» Глазам потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть к полумраку. Внутри царил творческий хаос: шторы глубокого зеленого и кроваво-красного цвета создавали интимную атмосферу, на низком столе дымила курильница с благовониями, пахло полынью и сандалом, рядом стоял хрустальный шар с едва заметной трещиной. Повсюду валялись исписанные листы с астрологическими символами. Среди этого всего стояла Элара. Высокая, стройная, со смуглой кожей и темными кудрями, собранными в небрежный хвост. Ее простое платье с открытыми плечами казалось частью шатра. «Ну что, Оракул, готова поразить толпу?» – спросил Мирон. Элара улыбнулась, ее аметистовые глаза, видимые даже в полутьме, блеснули: «Всегда готова, шеф». «Отлично. Зазывалы должны вернуться. Народу обещают – тьма! А вот и они!» В шатер вошли Элевар и Ригги. Элевар, человек нескладного телосложения с длинными руками и короткими ногами, улыбался во весь рот. Рядом с ним Ригги, говорящий золотистый ретривер, шел на задних лапах, в жилетке карточного фокусника. Его умные глаза устало смотрели. «Фух, горло дерет! Народу – как на ярмарке! Можно водички?» – прокаркал Ригги. Элара молча протянула бурдюк. Собака жадно прильнула к нему. “Цирк – семья, – подумал Мирон, глядя на них. «Элара, если помощь нужна – мы тут!» – предложил Ригги, вытирая морду. Элара покачала головой: «Спасибо, ребята. Пока справлюсь». Ригги вздохнул, повернувшись к Элевару: «Ну ничего, когда-нибудь и мы главную сцену займем!» «Когда-нибудь», – кивнул Элевар. «Ну ладно, – сказал Мирон, делая руками пару загадочных пассов. – Твори чудеса, Оракул». Он вышел, оставив Элару среди благовоний и тайн.

Завершая обход, Мирон направился к строителям, возводящим вечернюю сцену. Там его ждал Профессор – седовласый старик с тихим, хриплым голосом и глубоким шрамом на шее, памятью о временах, когда он был глотателем огня. Теперь он был наставником Мирона в искусстве конферанса. Обсудив детали вечера, они вышли к рощице. Посреди нее, под раскидистым дубом, на крошечном (для него) табурете сидел Торнгаст – огромный белый медведь в круглых очках на носу. Перед ним громоздилась стопка книг. «О, Торнгаст! Не страшно тут одному? Диких зверей полно!» – крикнул Мирон. Медведь поднял массивную голову, очки съехали на нос: «Да кого мне бояться?» – пророктал он утробным, но спокойным голосом. В тот же миг из-за дуба с рычанием выскочил Бардольф, бурый медведь Мирона, и попытался запрыгнуть на спину Торнгасту. Белый медведь лишь ворчливо дернул плечом – бурый повис на нем, как медвежонок на матери. «Что за тяга к грамоте?» – спросил Мирон, наблюдая за возней. «На Севере… не учили. Только старшие знали что знали. Вот… «Кулинарный альманах Джубилоста Нарт… пртр… аргх!» – Торнгаст рыкнул от досады, не сумев выговорить имя автора. «В городе библиотека есть, при церкви. Там книг – море!» – предложил Мирон. Торнгаст снял очки, задумчиво протер их: «Да не распугать бы народ…» «Пустяки! Пару выступлений – и станешь местной достопримечательностью! Дети сами на руках носить будут. Кстати, о выступлениях… какую роль в цирке видишь?» Торнгаст водрузил очки обратно: «Не решил. Пока порядок посмотрю. Буду полезен». «Хорошо. Перед шоу найди меня – поговорим», – сказал Мирон и пошел дальше. Бардольф тем временем игриво лизнул и легонько прикусил ухо Торнгаста: «Поиграем?» Белый медведь фыркнул, но в его глазах мелькнул огонек. Игра началась – грубоватая, медвежья, со сбитой травой, толчками и довольным ворчанием. Когда Мирон оглянулся, Торнгаст, уже без очков, с парой свежих ссадин, но довольный, лежал под деревом, отдуваясь, а Бардольф мирно сопел рядом. До вечера оставалось несколько часов. Цирк «Странных Чудес» замер в предвкушении.

Глава 2. Представление должно состояться

Закат растекался по небу багрянцем и золотом, окрашивая шатры цирка «Странных Чудес» в теплые, тревожные тона. Первые зрители, словно разноцветные ручьи, стекались к главному входу, их смех и возбужденные голоса сливались в предвкушающий гул. Воздух пах жареным миндалем, сахарной ватой и легкой ноткой страха перед чудесами.

Профессор, его седые волосы отсвечивали в последних лучах солнца, нашел Торнгаста все под тем же дубом. Медведь методично перелистывал страницу толстой книги, очки съехали на самый конец носа. «А, вот и ты! Отлично, – голос старика был чуть громче шепота, но все равно терялся в общем шуме. – Пойдем, найдем Мирона. Пора потихоньку заводить машину». Они направились к кулисам главного шатра – туда, где обычно перед шоу толпился Мирон, отдавая последние распоряжения.

Там, в узком проходе за декорациями, их ждало не расписание, а леденящий ужас.

Мирон лежал на спине. Его цилиндр валялся в пыли рядом. Высокое, всегда такое живое лицо было восково-бледным. Глаза, широко раскрытые, смотрели в багровеющее небо с немым ужасом. Синие, раздувшиеся вены резко выделялись на шее и висках, как ядовитые корни. Дыхания не было. Гробовая тишина вокруг него звенела в ушах громче любого крика.

В глазах Профессора мелькнула чистая, животная паника. Он схватился за грудь, его собственный старый шрам горел огнем. «Святые небеса…» – выдохнул он, хрипло и бессильно. Это было проходное место. Любая секунда – и кто-то увидит. Увидит и разразится хаосом, который похоронит цирк в самом его начале.

«Торнгаст… помоги…» – прошептал Профессор, голос дрожал. Медведь, не задавая вопросов, молча и осторожно подхватил безжизненное тело Мирона. Оно казалось невероятно тяжелым, не от веса, а от невыносимости происходящего. Они оттащили его за груду прочных ящиков с реквизитом, скрытую глубокой тенью. Торнгаст нашел кусок грубого брезента и накрыл Мирона. Получился бесформенный, мрачный холм. «Пока… пока не время знать, – пробормотал седовласый, отвернувшись. – Первое выступление… оно должно состояться».

Но проблема обрушилась, как камнепад: порядок выступлений знал только Мирон. Бумаги с расписанием не было видно. Профессор стоял, сжимая виски, его дыхание было прерывистым. Весь порядок выступлений, все планы – все это знал только Мирон! Первое представление нового цирка… и катастрофа. Вдруг его взгляд упал на большую, прочную клетку в дальнем углу закулисья, где обычно отдыхал после игр с Торнгастом медведь Мирона – Бардольф. Сердце мужчиины сжалось от новой волны отчаяния. Профессор забегал на месте, как раненый зверь, бормоча себе под нос: «Номер акробатов… потом Мордейн… или пушка?.. Змеи… Оракул… Господи, как же…» Его пальцы бессознательно теребили воротник рубашки над шрамом.

Тяжелая, покрытая шерстью лапа легла ему на плечо. «Не суетись, – пророкотал Торнгаст, его низкий голос пробился сквозь панику Профессора, как якорь. – Разберемся. Постепенно».

Старик замер, сделал глубокий, дрожащий вдох. В его глазах, затуманенных страхом, зажегся огонек решимости. План, робкий и отчаянный, начал складываться. «Так… Так, так, так… – заговорил он быстрее, уже четче. – Никто не должен знать. Никто. Пока. Мы решим. Торнгаст, найди клоунов. Быстро! Им надо оттянуть начало. Любой ценой! Пятнадцать минут минимум!» – слова вырывались шепотом. – «Позови Чучуна! И… Элицию! Ее номер теперь первый. И… Элару! Гадалку! Срочно!» Профессор провел рукой по лицу, глядя на клетку. – «И… Торнгаст. Прежде чем идти… Проверь Бардольфа. После того как… Мирон… его заперли, чтоб не пугал публику. Но…» Голос его дрогнул. – «Он должен знать. Или… или почувствовал. У Мирона был номер с ним… Дрессированный медведь. Может… Может, он сможет выйти вместо Мирона хоть как-то? Успокоить публику вначале? Посмотри… Договорись с ним, если сможешь». Торнгаст тяжело кивнул. Он помнил игривого Бардольфа, их недавнюю возню под деревом. "Согласится ли выступить?" – пронеслось у него в голове. Он направился к клетке. Бардольф обычно был добродушным увальнем, особенно после игр и угощений.

Но то, что он увидел, было незнакомо. Бардольф не лежал, не дремал. Он шатался по клетке из угла в угол, как маятник. Его густая шерсть взъерошена, голова опущена, из пасти сочилась слюна. Из его глотки вырывалось глухое, непрерывное ворчание – не игривое, а тревожное, почти болезненное. На первый взгляд Торнгасту было непонятно, что с мишкой. Похоже на отравление? На боль? На дикую тоску?

– Бардольф? – осторожно позвал Торнгаст, приближаясь к решетке. – Эй, дружище… Ты как?

Медведь резко остановился, поднял голову. Его маленькие глазки, обычно сонные, горели незнакомым, мутным желтым огнем. Он уставился на Торнгаста, но в его взгляде не было ни узнавания, ни дружелюбия. Только тупая, животная ярость.

– Бардольф, – повторил Торнгаст громче, стараясь звучать успокаивающе. – Это я, Торнгаст. Помнишь? Мы играли…

Имя, произнесенное вслух, как будто только разозлило мишку. Бардольф издал оглушительный, хриплый рев и с разбегу бросился на решетку! Мощные лапы с когтями вцепились в прутья, он тряс их с бешеной силой, пытаясь проломить. Клочья пены и слюны летели из его пасти, рев, потрясавший решетку, был наполнен чистой, необузданной ненавистью. Он не видел в Торнгасте ни угрозы, ни друга. Он видел цель, которую нужно разодрать на куски.

– Кхррр… УуууРРРАААА! – ревел Бардольф, яростно грызя прутья.

Торнгаст отпрыгнул назад, шокированный. Это было не просто возбуждение – это была бешеная агрессия. Что-то было ужасно не так. Он не стал медлить.

– Помощь! Сюда! – заревел Торнгаст своим мощным голосом, разносящимся по всему заднику. – Бардольф! С ним беда! Нужна телега! СРОЧНО!

На крик сбежались несколько рабочих, бледных от страха при виде беснующегося медведя.

– Что с ним?!

– Не знаю! – рявкнул Торнгаст, отгораживая рабочих своим телом от клетки. – Но он вырвется – убьет кого-нибудь или себя покалечит! Нужно укатить клетку! Где тяжелая телега?!

Рабочие кинулись исполнять. Через пару минут они подкатили крепкую телегу, которую использовали для перевозки тяжелых декораций. С риском для жизни, под дикий рев и удары лап по прутьям, они сумели зацепить клетку с Бардольфом тросами и с невероятным усилием втащить ее на телегу. С помощью телеги и рабочих цирка мишка был в безопасности – изолирован и убран подальше от людей и представления. Но его безумный рев еще долго эхом отдавался из-за шатра.

Торнгаст стоял, тяжело дыша, глядя вслед увозимой клетке. Его лапы сжимались в кулаки.

– Еще предстоит выяснить, что с ним, – глухо прорычал он. – Но одно ясно точно… Он посмотрел на Профессора, который подошел, потрясенный увиденным. – Номеру Мирона и Бардольфа не быть. Ни сегодня. Ни… никогда.

Тот молча кивнул, его лицо стало еще мрачнее. Потеря была двойной. Он похлопал Торнгаста по плечу, насколько мог дотянуться:

– Хорошо, что ты был тут. Справился. А теперь… беги. Клоуны, Элиция, Элара. Время не ждет. – Его голос звучал устало, но решимость вернулась. – Цирк должен начаться. Для Мирона.

«Понял», – кивнул Торнгаст и растворился в сгущающихся сумерках, двигаясь с удивительной для его размеров быстротой и ловкостью.

Чучуна он нашел в шатре клоунов. Крысолюд, наполовину покрытый белым гримом, с ирокезом, уложенным в невероятный шип, нервно подпрыгивал на месте, поправляя огромные ботинки. Его глаза, огромные и выразительные даже без грима, расширились при виде медведя. «О! Что, пора? Что-то пошло не по плану?» – запищал он.

«Да, – коротко бросил Торнгаст. – Скоро на сцену. Нужно оттянуть выступление. Найди Профессора за главными кулисами. Срочно». Эффект был мгновенным. Остальные клоуны в шатре, услышав, замерли на секунду, а потом задвигались с лихорадочной скоростью. Кисти с гримом полетели быстрее, носы приклеивались, шляпы водружались на головы. Почти сразу, как по команде, они хлынули к выходу – пестрая, шумная лавина в клетчатых штанах и рыжих париках. Последним выходил молчаливый мим. Увидев Торнгаста, он приподнял воображаемую шляпу и подмигнул ему одной глазницей, широко раскрашенной под звезду. Его огромные, скрипучие ботинки зашаркали по земле в такт убыстряющемуся ритму цирка.

Следующей была Элиция. Торнгаст нашел ее у вагонетки, где она в последний момент проверяла замок на резервуаре с коброй. «Госпожа Элиция, – сказал он, стараясь не напугать. – Ваш номер… первым. Нужно спешить».

Элиция резко обернулась. Широко раскрытые глаза выражали чистый шок. «П-первым? – переспросила она. – Но я же должна была… четвертой? Что случилось?..» Вопрос повис в воздухе. Торнгаст молчал. Элиция сжала губы, взгляд стал сосредоточенным. Она увидела проходящих мимо строителей, грузивших тюки. «Эй! Вы! – крикнула она, голос звенел, но не дрожал. – Эти резервуары – на сцену! Немедленно! И…» – она сделала паузу, глядя на хрупкие стеклянные емкости, – «АККУРАТНО! Они же все чувствуют!»

Теперь Элара. Торнгаст понимал, что его вид может напугать зрителей. С лихорадочной поспешностью он накинул на себя то, что нашел у клоунов: огромный, съезжающий набок цилиндр, пестрый пиджак, натянутый поверх шерсти, и очки. Получилось нелепо и трогательно. Проходящие мимо дети тыкали пальцами, визжали от восторга и тянули родителей: «Смотри, мама, медведь-джентльмен!» Родители бледнели, но улыбались через силу.

К шатру Элары Торнгаст подошел как раз в тот момент, когда оттуда выходил бледный, растерянный мужчина – очередной клиент, потрясенный увиденным в хрустальном шаре. Так как войти целиком медведь не мог, он лишь просунул морду в полог, нарушая интимный полумрак, наполненный дымом благовоний. «Элара. Там Профессор зовет. Срочно».

Гадалка стояла спиной, поправляя свою характерную глазную повязку – черную бархатную ленту, скрывавшую ее слишком выразительные глаза перед чужим взглядом. Она вздрогнула, услышав его голос. «Срочно? – переспросила она, поворачиваясь. На ее смуглом лице читалось ошеломление. – Но шоу…» Вопросы замерли на губах при виде его перекошенного цилиндра и решительного выражения морды. Времени не было. Элара потушила свечи одним взмахом руки, задула курильницу. Наскоро нацарапала углем на клочке пергамента: «Тайны призвали. Скоро вернусь» и прикрепила его к пологу снаружи. Вышла.

У кулис, в глубокой тени за декорациями водяной тюрьмы, их ждали Профессор и Аксель. Аксель, молодой человек с острым взглядом и руками, вечно пахнущими серой и озоном, возился с коробкой, испещренной рубинами и латунными тумблерами – пультом управления спецэффектами. Увидев Элару, стариксхватил ее за руку. Его пальцы, обхватившие ее руку, были ледяными.

В этот момент высыпала ватага клоунов. Чучун лихо отсалютовал.

– Задание выполнено, господин! Публика в предвкушении!

– Вперед! – кивнул Профессор. – Дайте нам время!

Клоуны выкатились на арену под веселую музыку Акселя. Начался водоворот глупостей.

«Элара, выручай, – его шепот был слышен даже поверх нарастающего гула зала. – Мирон… очень болен. Не может вести. Нужно представлять номера. Справишься?»

Смех публики прокатился волной, но для Элары за кулисами он звучал как отдаленный гул. Гадалка замерла. Ее глаза за повязкой округлились невидимо для других, но губы слегка приоткрылись. Привыкшая слушать шепот судьбы в шаре, чувствовать эмоции, а не проецировать свой голос на сотни людей… Мысль о сцене, о микрофоне, о внимании толпы обрушилась на нее лавиной. Она почувствовала, как подкашиваются ноги. «Д-да… – прошептала она, голос сорвался. – Наверное… Справлюсь».

«Отлично! – Профессор выдохнул с облегчением, которое граничило с истерикой. – Рассчитываю на тебя!» Он кивнул в сторону Акселя. Тот, оторвавшись от пульта, повернулся. Его лицо, обычно сосредоточенное, расплылось в ободряющей улыбке. Он поднял вверх два больших пальца, сверкнув ими в полутьме как знак поддержки и готовности. «Освещение, звук, дым – все под контролем, Оракул. Дашь знак – и будет магия», – его голос прозвучал уверенно, как якорь в бурю.

За кулисами, под аккомпанемент безумного топата клоунов и первого взрыва смеха из зала, началось их новое, непредсказуемое выступление. Выступление без Мирона. Выступление, где Оракулу Треснувшей Луны предстояло не гадать, а вести цирк сквозь тьму.

Клоунада закончилась. Тихий шепот… Эмоциональное принятие… Элара закрыла глаза под повязкой. Заклинание Наваждения сработало. Легкий ветерок подхватил пряди ее кудрей, блики заиграли на скулах, колокольчики на браслете зазвенели. Внутри стало чуть спокойнее. Глубокий вдох. Еще один. Она шагнула из тени на залитую светом арену.

Толпа затихла. Перед ними стояла высокая фигура в струящемся платье, лицо скрыто таинственной повязкой. Ветерок колыхал платье и волосы. Ее голос, усиленный Акселем, прозвучал ровно и звучно:

«Друзья! Странники! Искатели диковин! Вы перешагнули порог не просто цирка – вы вошли в мир, где трещины в луне становятся вратами, а обычное оборачивается чудом! Здесь, под этим пестрым куполом, мы – те, кого зовут "странными". Те, чьи дары не вписываются в клетки правил… Но разве не в странности – истинная магия? Сегодня вы увидите не просто трюки – вы увидите искру невозможного, рожденную теми, кто нашел смелость быть собой! Пусть Дезна направит ваши сны сквозь это представление… И пусть ваше сердце останется открытым для чуда!»

Она повернулась к кулисам, изящным жестом приглашая. Свет мягко приглушился, сменившись таинственным синеватым сиянием. Зазвучала мелодия с эльфийскими мотивами.

«А теперь… Встречайте ту, чья душа говорит на языке чешуи и шепота! Она пришла из теней пустынь, где змеи – короли, а песок помнит древние заклинания… Её холодный взгляд – как лезвие, но в её руках – сама жизнь извивается в танце! Она – госпожа шипящих тайн, хранительница древних ритмов… Встречайте госпожу Элицию!» Элара отступила назад, растворяясь в тенях. «Даруйте же ей ваше безмолвное изумление… Ибо её искусство – это гимн грации и опасности, сплетенный воедино!»

И тогда из противоположных кулис появилась она. Элиция. Она вышла неспешно, царственно, словно скользя по песку. Ее платье было шедевром циркового портновского искусства – открытое, облегающее, из переливающейся ткани, напоминающей то ли дорогой шелк, то ли змеиную кожу под лунным светом. Оно мастерски открывало столько женской красоты, сколько было нужно: изящные плечи, линию ключиц, стройные руки, намекая на соблазнительные изгибы, но оставляя тайну там, где она была нужна. На ее плечах, обвивая шею, как живое ожерелье, покоился массивный белый королевский питон Щекотка. На предплечьях изящно извивались пара тонких, блестящих ужей. Что-то еще, мелкое и юркое, мелькало в складках платья у ее пояса.

Проходя мимо Элары, все еще стоявшей в темноте у сцены, Элиция повернула голову в сторону кулис, где угадывалась фигура гадалки. Ее губы едва слышно шевелились, и в шепоте, утонувшем в музыке, слышались остатки нервозности и сомнения:

«Это не поможет…»

Но в тот самый миг, когда ее босая ступня коснулась освещенной синим сиянием арены, произошла магия не иллюзий, а чистой воли. Сомнение испарилось. Нервная складка между бровями разгладилась. Губы сжались в тонкую, уверенную линию, а затем расплылись в едва уловимой, загадочной улыбке. Растерянное и нервное лицо превратилось в лицо уверенной и прекрасной женщины, знающей свое дело на все сто процентов. Она была госпожой этой сцены, повелительницей шипящих созданий.

Она подняла руку, и Щекотка плавно перетек с плеча на ее ладонь. Элиция что-то тихо прошептала ему, и питон замер. Движения Элиции стали плавными, гипнотическими. Она шла по краю арены, позволяя змеям поближе подбираться к зрителям первых рядов. Тонкий уж скользнул по ее руке, его голова оказалась в сантиметрах от лица замершего ребенка. Мать инстинктивно потянула малыша назад, но Элиция мягким жестом остановила ее. Она что-то шепнула ужу, и тот лишь лениво высунул язык, прежде чем она увела его. Королевский питон плавно обвил ее шею и грудь, вызывая сдержанные аханья.

Змеи слушались ее беспрекословно. Они двигались в такт ее шагам, замирали по ее молчаливой команде. Не было страха, только глубокое взаимопонимание и абсолютный контроль. Ее искусство было в очаровании, в демонстрации красоты, грации и силы этих созданий. Она показывала их близко, но ни змеи, ни зрители не были в опасности. Каждое движение было выверено. Страх перед холодной чешуей смешивался с восторгом от ее смелости и мастерства. Ужас и восторг сплелись воедино. Элиция была воплощением опасной грации, и публика замерла, завороженная.

Пока Элиция завораживала зал, Профессор, заметив вернувшегося Торнгаста, после объявления Элары или просто стоявшего в кулисах, резко махнул ему рукой. Медведь подошел, его огромная тень накрыла старого конферансье.

– Торнгаст! К дварфам! Срочно! – он говорил тихо, но сжимая медведю предплечье так, что костяшки пальцев побелели. – Узнай… готово ли у них хоть что-нибудь? Хоть искорка надежды? Любой ценой!

Торнгаст лишь кивнул массивной головой. Его очки блеснули в сумеречном свете кулис. Он развернулся и зашагал к вагончику дварфов тяжелой, но удивительно быстрой походкой.

У вагончика, залитого светом факелов, Берт и Григ, покрасневшие от усилий и злости, копошились вокруг неисправной пушки. Рядом, как назойливая муха, вертелся Зазз, пытаясь что-то предложить. Внезапно свет факелов померк – огромная белая тень легла на пушку и дварфов. Зазз ахнул и шарахнулся в сторону.

Торнгаст остановился, его дыхание было ровным, но мощным, как мехи кузницы. Он посмотрел попеременно на Бертa и Грига.

– Профессор… спрашивает, – его голос, низкий и хриплый, пророкотал сквозь шум цирка. – Готово… хоть что-нибудь? Хоть искорка?

Берт, оправившись от неожиданности, вытер потный лоб заляпанным маслом рукавом:

– Пушка-то, великан, как видишь, не в настроении! Выстрелишь – и гоблин твой на луну улетит! Чинить – дня три!

Торнгаст не шелохнулся. Его взгляд, скрытый за стеклами очков, был непроницаем. Он лишь чуть наклонил голову, будто ждал продолжения.

– Так он сказал: "хоть что-нибудь"! – влез Зазз, не удержавшись. Он выскочил из-за спины Грига, вытаскивая склянку с голубоватой жидкостью. – А у меня есть вот это! Смотрите! – Он чиркнул кресалом над горкой пороха, куда уже капнул жидкости. Вспыхнуло яркое голубое пламя, осветив удивленные лица дварфов и спокойную морду медведя.

– Цвет… меняет? – п