Шлак

Глава первая

Машину тряхнуло, кто-то выругался:

— Эй, не дрова везёшь.

Я открыл глаза. Во рту сухость, руки скованы за спиной наручниками. Куда я… Где… Пахло прелой землёй и табачным дымом. Вдоль борта сидели люди. Лиц не видно, только берцы и обшарпанные приклады автоматов.

Машина… Скорее всего «шишига», лишь она может урчать, как довольный кот, переваливаясь на кочках бездорожья. С нечто подобным приходилось сталкиваться на срочной службе. Не лучшие воспоминания. Всё, что связывало меня с армией, хотелось забыть. Время, потраченное впустую.

Я повернул голову. Перед глазами возникла рожа. Широкий лоб, узкие скулы, тонкие губы. Выражение глумливое, над правой бровью татуировка в виде скрипичного ключа.

— Ожил? Слышь, Колтун, а ты говорил, что до самой базы не очнётся.

Я попытался подняться, но тут же получил каблуком по голове.

— Лежи смирно.

Затылок заломило от саднящей боли. Но не это сейчас меня беспокоило. Плевать на боль. В душе нарастала тревога. Где жена и дочь? Последнее, что отпечаталось в памяти — крик Данары и пальчики Киры, вцепившиеся в мою брючину. Потом резкая боль. А перед этим…

По реке плыл человек. Он загребал одной рукой, вторая безжизненно трепыхалась вдоль тела, поднимаясь над поверхностью лишь когда пловец делал очередной гребок. Первой его заметила Данара.

— Женя, смотри! Кто-то плывёт.

Она выпрямилась, указывая на пловца. Полуденное солнце очертило силуэт, и я невольно залюбовался. Моя красавица жена… Семь лет брака и рождение дочери ничуть её не изменили: тонкая талия, ровные бёдра, точёный восточный профиль. Я в очередной раз позавидовал самому себе и перевёл взгляд на реку.

Пловцом оказался молодой мужчина. Бритая наголо голова, оттопыренные уши. Дно в этом месте повышалось, и он уже не плыл, а брёл по воде, всё так же помогая себе одной рукой, а вторая продолжала безжизненно болтаться. Выбравшись на берег, он опустился на колени и задышал глубоко и с всхлипами. Плечи поднимались в такт дыханию, натягивая прилипшую к телу майку военного образца. А ещё берцы. Как он плыл во всём этом?

— Папа, кто это? — прижалась ко мне Кира.

— Я позвоню в скорую. — Данара схватила телефон, и с сожалением выдохнула. — Разряжен.

— Возьми мой, — сказал я. — Кажется, он на заднем сиденье или в бардачке. Я посмотрю, что с парнем.

Дочь ухватила меня за руку.

— Папа, я с тобой.

В её глазах светилось любопытство. Она понимала, что происходит нечто такое, с чем ей ещё не доводилось сталкиваться в своей крохотной жизни, и хотела прикоснуться к этой неизвестности, попробовать её на ощупь.

Я не стал лишать её нового опыта.

— Только осторожно, котёнок, хорошо? Не отходи от меня.

— Да, папа.

— Нет-нет! — встревожилась Данара. — Идём со мной, папа справится без нас.

— Не справится! — пальчики Киры вцепились в мою брючину.

Данара закусила губу, но настаивать не стала и побежала к машине, а мы с Кирой медленно подошли к парню. Он продолжал стоять на коленях, словно потерянный, и лишь увидев меня, испуганно дёрнулся.

— Спокойно, — я поднял обе руки. — Мы поможем тебе.

Но парень испугался не меня. Он смотрел чуть в сторону, за наши спины. Я начал поворачиваться, чтобы проследить его взгляд. Закричала Данара — боль…

…грязный пол грузовика, скованные за спиной руки.

Где Данара? Где моя дочь?

Беспокойство переросло в тревогу, тревога — в страх. Если с ними что-то случилось…

Я подтянул ноги под себя и, опираясь лбом об пол, постарался подняться.

— Да лежи ты спокойно!

В лицо прилетел каблук, и в голове помутилось.

— Колтун, слышь? Почему они всё время пытаются встать? Ему говоришь — лежи, а он встаёт? — снова удар. — Тебе же говорят: лежи! — ещё удар. — Значит, надо лежать. Понял?

В ушах загудело, как провода в поле. Глаза залила кровь. Моя. Никогда меня не били вот так, до крови. Драка — не лучший способ решить проблему. Всегда можно договориться, и я прошептал:

— Прекратите, пожалуйста…

— Что сделать? Прекратить? Слышь, Колтун? Он просит прекратить. Ха!

Каблук прошёлся по рёбрам, я захрипел.

— Успокойся уже, Музыкант.

Голос прозвучал тихо, но повелительно.

— А чё он дёргается?

Над моим лицом зависла рифлёная подошва, качнулась и исчезла.

— Ладно, шлак, дыши глубже.

Остаток пути я лежал смирно. Лишний удар берцем не поможет узнать, где я и что с моими девочками. Но они живы, да, да, они живы, иначе… Не знаю, что иначе, но они живы.

Машина остановилась. Несколько минут простояли в тишине, потом послышался механический шум отъезжающих ворот, и мы поехали дальше. Водитель повернул направо, налево, дал задний ход и надавил тормоз. Борт откинулся, люди начали выпрыгивать. Музыкант ухватил меня за воротник и выдернул из кузова. Я едва не воткнулся головой в асфальт. Музыкант удержал меня, вздёрнул на ноги и придавил к кузову.

— Стой здесь и не дёргайся.

То, что дёргаться — себе вредить, я уже осознал. Теперь понять, куда меня привезли. Огляделся. Впереди три ангара, чуть дальше двухэтажное кирпичное здание под шиферной крышей. Возле него УАЗ и два чёрных джипа с мощными серебристыми кенгурятниками. Вокруг территории трёхметровый бетонный забор, колючая проволока, через каждые сорок-пятьдесят метров вынесенные за периметр вышки. А дальше верхушки сосен.

Левее парковки — бетонный КПП, более похожий на долговременную огневую точку, и автоматчик с собакой у ворот. Ещё два автоматчика неподалёку в курилке. Одеты в цифровой камуфляж, серые берцы, на поясе дополнительно нож и полицейская дубинка.

Первая пришедшая мысль в голову — база военизированного подразделения, ЧОП или ЧВК. Зачем им я? И зачем им мои девочки? Если мы нарушили какие-то границы… Какие тут могут быть границы? Мы на этой речке каждые выходные отдыхаем. И не мы одни.

Подошёл крепыш с калашом на плече, стукнул ладонью по дверце водителя.

— Кравченко, езжай на четвёртый участок, подхвати группу Толяныча. Только предъявы им не кидай, а то они сегодня нервные. Музыкант, а ты отведи шлак к Широкову.

— Почему я?

— Потому что я так сказал. Или непонятно что?

— Понятно. Чё ты сразу наскакиваешь, Колтун? Просто спросил…

Музыкант развернулся и прикладом двинул мне по рёбрам, потом ещё раз. Бил он целенаправленно в одно место, с садистским наслаждением. В боку щёлкнуло, я согнулся от боли.

— Да ладно, не придуривай, — хмыкнул боевик, — я легонько. Двигай к администрации.

Прижимая левую руку к рёбрам и вздрагивая на каждом шагу от нарастающей боли, я поплёлся к кирпичному зданию. Возле ангаров стояла охрана. Ещё несколько человек на небольшом полигоне упражнялись в ведении боевых действий. Под команды инструктора бойцы падали на землю, перекатывались, вскакивали, бежали вперёд на полусогнутых.

Вооружённых людей было много. Почти у всех калаши и обязательный атрибут — резиновая дубинка. Комаров они ими отгоняют? Или меж собой потешные бои устраивают? Вряд ли кто-то из гражданских сюда сунется, а если попробуют, то охрана на воротах мгновенно завернёт, а особо ретивых мордой в пыль уложит. Так что дубинки на поясах смотрелись как отживший своё артефакт.

Возле администрации был выложен полукруг из мешков с песком, накрытый сверху брезентом. Из узкой бойницы высовывался ствол ручного пулемёта. Я напрягся. Пулемёты, вышки, инструктора — всё это говорило о серьёзности организации, и значит, попал я тоже серьёзно.

Ствол пулемёта дёрнулся и перенаправился на нас. От ощущения опасности меня начало подташнивать.

Музыкант поднял руку.

— Креол, под дозой что ли? Шлак к командиру веду. Колтун велел.

Ствол вернулся на прежний вектор.

Внутри здания сидел дежурный. Он развалился в офисном кресле, вытянув ноги и сложив руки на груди. В углу висела камера, направленная линзой на вход. Ещё одна камера, закреплённая на стене за спиной дежурного, таращилась на массивную железную дверь возле лестницы. На столе стоял термос.

Я почувствовал, что хочу пить; можно компот или чаю, а лучше чашечку ристретто, потому что вместе с ним подают стакан чистой холодной воды. Ристретто меня взбодрит, а вода утолит жажду.

— Куда? — не меняя позы, спросил дежурный.

— Вы все с утра обдолбались что ли? — скривился Музыкант. — Креол вовсе под передозом, стволом в рожу тычет. Куда я со шлаком идти могу?

Дежурный зевнул.

— Скучно.

— Тогда вали в полевую группу, там не соскучишься. — Боевик толкнул меня в спину. — Двигай на второй этаж.

Лестница перешла в длинный полутёмный коридор. Табличек на дверях не было, Музыкант указал на третью дверь по ходу. В кабинете за столом сидел мужчина в таком же камуфляже, как и остальные. Глядя на него, я бы не сказал, что он начальник, отличие заключалось лишь в открытой нагрудной кобуре, из которой торчала рукоять револьвера. И ещё на левом рукаве был нашит шеврон в виде направленного острым углом вниз зелёного треугольника.

Мужчина сосредоточился на экране ноутбука, и с ожесточением давил на клавиши. Не ошибусь, если скажу, что он играл. Об этом свидетельствовали негромкие звуки выстрелов и разрывов.

— Командир, ещё один шлак, — открывая дверь, сказал Музыкант.

Широков в раздражении поставил игру на паузу и спросил:

— Где подобрали?

— На речке, второй участок.

— Я же предупреждал, чтобы возле базы никого не трогали.

— Он видел того барана, что сбежать пытался. Даже поболтали о чём-то. Колтун сказал, надо брать.

— О чём говорили?

Вопрос адресовался мне, и я замотал головой.

— Ни о чём не говорили. Ни о чём! Мы просто отдыхали. Забрались подальше, чтоб не мешал никто. А мальчишка этот… Ну, тот парень, который плыл… Мы только подошли. Я спросил о чём-то, не помню о чём, и сразу удар. Я не знаю, кто это был!

Из-за непонимания ситуации и страха за близких я начал истерить. Голос дрожал, срывался. Мне и самому хотелось сорваться и бежать. Но куда? Где я?

— Он не один? — нахмурился Широков.

Музыкант закрутил головой.

— Ещё ребёнок и сучка кусачая. Солёный её за лифчик дёрнул, так она ему чуть пол пальца не отхватила.

Старшего подробности не интересовали.

— Где они?

Музыкант пожал плечами.

— Колтун сказал, себе возьмём. А чё, не пропадать же добру. Сучка ничё так, при фигуре, да и рожица приятная. Парни решили порезвиться. А ребёнок…

Я ударил его головой. Первый раз в жизни я ударил человека. Удар получился не сильный и не точный, лишь скользнул лбом по скуле. Даже синяка не останется. Музыкант ошалело уставился на меня:

— Да ты!..

Он передёрнул затвор.

— Стоять! — хлопнул ладонью по столу Широков. — Успокойся, придурок. Оружие на предохранитель.

Музыкант задышал.

— Командир, ты же видел… Ты видел! Да? Его за это…

— Завалишь шлак, вместо него под станок пойдёшь. Я не шучу. Найди Колтуна, пусть зайдёт. А ты в расположение вали. Чтоб до завтра я тебя не видел!

Уходить Музыкант не хотел. Ладонь нервно поглаживала затворную коробку, но слова командира до сознания всё же дошли. Он рыкнул, как тигр в клетке, и выскочил из кабинета, хлопнув дверью.

Широков снял с меня наручники.

— То, что за девок своих Музыканту по роже смазал, молодец. Уважаю. Но если ещё раз дёрнешься на моих людей, сломаю пальцы на руках, и так со сломанными отправлю в Загон. А там без пальцев долго не протянешь. Уяснил?

— Уяснил, — я облизнул пересохшие губы. — Скажите… Скажите пожалуйста, где я? Где мои… дочь и жена?

Широков вернулся на своё место за столом.

— Бросай все эти «пожалуйста». Вежливость тебе не поможет, а проблем добавит. И про свою прежнюю жизнь тоже забудь. Кончилась она.

Он смотрел жёстко, и сомнений в его словах не возникало. Сама ситуация не позволяла в этом сомневаться. Час назад я стоял на берегу реки и смотрел на жену, а сейчас смотрю на прожжённого боевика, который пообещал, что дальше будет только хуже. Насколько хуже — не знаю, но убивать меня ему было не выгодно, факт.

Широков подвинул ноутбук ближе к себе и сказал:

— Давай полностью: имя, фамилия, адрес. Документы с собой есть?

— В машине остались…

Вошёл крепыш, которого я видел на парковке. Музыкант называл его Колтуном.

— Командир, звал?

— Звал. Документы его где?

Колтун сунулся к нагрудному карману.

— Забыл, командир. С утра проблемы сыпятся, как птичье дерьмо на голову. Сначала на полигоне разборки, потом этот мудак сбежал. Теперь Толяныч в рацию орёт, что у них уазик сдох.

— У него всегда что-то ломается.

— Да потому что Толяныч этот дебил конченый, давно его надо с группы снимать. Я к нему Кравченко отправил, пусть на буксире тащит.

Продолжая жаловаться, Колтун вывалил на стол кипу документов. Широков просмотрел каждый, кивнул:

— Ладно, разберёмся. Отведи шлак в больничку.

Как я уже начинал понимать, шлак — это не попытка оскорбить, а устоявшееся обозначение людей вроде меня. Выходит, я не один такой.

Колтун дёрнул меня за рукав.

— Топай.

Мы спустились на первый этаж. Колтун стукнул в дверь с табличкой «Медчасть».

— Док, ещё один шлак. Осмотреть надо.

Он отрыл дверь шире и толкнул меня.

— Заходи.

За столом сидел худощавый мужчина в белом халате и, склонившись над столом, писал. Не глядя на меня, сказал быстро:

— Садитесь на кушетку. Минуту, пожалуйста.

Я прошёл к окну, сел, Колтун остался у двери.

— Перед каждой отправкой столько писанины, — словно оправдываясь, буркнул он. — Ну-с, давайте посмотрим.

Он попросил меня открыть рот, оттянул веко, замерил давление. Обычный ни к чему не обязывающий и ничего не решающий беглый осмотр. Поставил галочку напротив фамилии, дескать, проверен, и ступай дальше.

— Снимите рубаху.

Я снял. Левая сторона груди распухла и окрасилась в багрово-чёрные краски.

— О, милейший, да у вас ребро сломано, — покачал головой доктор и взглянул на Колтуна. — Кто над ним так постарался?

— Музыкант.

— Ваш Музыкант натуральный садист.

— Да ладно тебе, док, забинтуй и дело с концом. Ему уже утром под станок идти. А там какая разница, выживет он или загнётся? Мы бабки за единицу получаем.

— Вот именно: выживет или загнётся, — повторил доктор, и уже мне. — Я бы наложил вам ортопедический бандаж, молодой человек, но, боюсь, руководство не оценит таких расходов на шлак. Поэтому ограничимся тугой повязкой. Это частично снимет болевые ощущения, но для полного заживления потребуется время. Ограничьте физические нагрузки. А питание… Чем они там питаются? — повернулся он к Колтуну.

Тот скривил рожу, как будто тошнит.

— Ясно. Тогда только ограничение нагрузки. Поднимите руки.

Он перебинтовал мой торс, потом вынул из деловой папки несколько листов и положил на стол.

— Заполните, пожалуйста. Карандаш возьмите в пенале.

Листы оказались тестами, группы вопросов вразнобой, иногда схожие по смыслу, но чаще вообще бессмысленные. Я корпел над ними минут сорок. Всё это время доктор и Колтун болтали о непонятном, пили чай. Я попросил воды, доктор, не глядя, кивнул на кулер в углу. Я присматривался к нему с первой минуты, но без разрешения подойти не решался. Не в моей привычке брать чужое или без спроса. Налил стаканчик, выпил, налил ещё. После четвёртого, доктор повернул голову в мою сторону. Я замер.

— Пейте, пейте, мне воды не жалко, — и, склонившись к Колтуну, добавил. — Не жилец.

Было это продолжением их разговора или слова касались непосредственно меня, непонятно, но в области сердца неприятно кольнуло.

Закончив с тестами, я вернул карандаш в пенал и сказал:

— Всё. Можно ещё воды?

Доктор кивнул, а сам бегло пробежался глазами по листам. Посмотрел на меня и снова, но уже внимательнее просмотрел тесты. Я спросил тихо, чтобы не услышал сопровождающий:

— Скажите, к вам сегодня проводили женщину и девочку? Девочке шесть, женщина азиатской внешности…

Он ответил быстро и так же тихо:

— За подобные вопросы ни вам, ни мне несдобровать. Но помните: отсюда все рано или поздно попадают в Загон. Все, — и уже громче. — Напились? Больше я ничем помочь не могу. Колтун, уводите.

Из медицинского кабинета проследовали на склад. Каптёр окинул меня профессиональным взглядом и выдал семейные трусы, чёрные брюки, клетчатую рубаху, берцы и чёрную бандану. Всё новое, из чего можно сделать вывод, что я нужен им не просто живой, но и более-менее здоровый.

Глава вторая

Со склада мы вернулись на лестничную площадку, где сидел дежурный.

— Открывай подвал, — велел Колтун.

Дежурный звякнул связкой ключей, отомкнул замок и потянул дверное полотно на себя. Пахнуло плесенью и мочой. Колтун отшатнулся, зажимая нос пальцами.

— Придурки, вы хоть чистить их после себя заставляйте. Задохнуться можно. Или хлорки насыпьте.

— А на кой? — ничуть не реагируя на запах, пожал плечами дежурный. — Пускай привыкают. В Загоне лучше не будет.

— Да хрен с этим Загоном. О себе подумайте. Нравится дерьмом дышать?

— У меня чувствительность понижена. Нос сломали, когда боксом занимался, теперь специально принюхиваться надо.

Колтун качнул головой и подтолкнул меня к проёму.

— Давай туда. А ты свет включи.

Под низким потолком загорелась тусклая лампочка, осветила узкий проход, облезлые стены и уходящие вниз ступени. Я посмотрел на Колтуна. Он отреагировал резко.

— Чё вылупился, урод зашлакованный?! Вниз пошёл! Или думаешь, я тебя провожать буду?

Он толкнул меня в спину, я едва не скатился. Успел выставить руки в стороны, упереться в стены. Сломанные рёбра отозвались болью. За спиной хлопнул металл, с потолка посыпались пыль и ошмётки меловой побелки, лампочка погасла.

Продолжая держаться за стены и нащупывая ногой ступени, я спустился до ровной площадки. Запах стал крепче, вентиляция отсутствовала напрочь. Это не подвал, это подземная тюремная камера. Температура на уровне экватора, воздух сухой, словно выжатый, и от этого снова захотелось пить.

Впереди мигнул огонёк. Он двигался рывками, то поднимаясь, то опускаясь, а потом замер. И сразу раздался негромкий надорванный возрастом голос:

— Прошу вас, идите на свет. Провод не очень длинный, я не могу вас встретить. Только осторожно, потолки низкие. Если вы высокого роста, лучше нагнуться.

В тусклом свечении удалось разглядеть мужчину. На вид давно за шестьдесят, щуплый, на кончике носа простенькие очки, одет в то же, что выдал мне каптёр. Особая примета: седые кучерявые волосы, напоминающие шапку зрелого одуванчика. В его возрасте это выглядело смешно — человек-одуванчик, но смеяться совсем не хотелось.

— Здравствуйте, — поздоровался мужчина. — Не буду говорить, что рад вас видеть, ибо в нашем положении это выглядело бы чересчур цинично. Но раз уж вы сюда попали…

В руке мужчина держал переноску. Света она давала не много, я видел круг диаметром три метра, в который попадал кусок земляного пола и полосатые края матрасов.

— Я здесь назначен отвечать за порядок, — начал объяснять мужчина. — На мне всё: общежитие, питание, общение с поступающим шлаком. Староста, если одним словом. Обращаться ко мне можете по фамилии: Тавроди. Я наполовину грек, папа родом с Пелопоннеса, мама из Красноярска. А вас как?

— Евгений.

— Что ж, Евгений, пойдёмте, я покажу вам место.

Он развернулся, и, подбирая свободной рукой провод, повёл меня вглубь подвала. Свет выхватывал из темноты сидевших и лежавших на матрасах людей. По большей части это были мужчины, лица многих указывали на асоциальный статус, и все были одеты одинаково: клетчатые рубахи, чёрные брюки, дешёвые берцы. Единственная женщина, попавшая в круг света, была одета точно так же.

Тавроди подвёл меня к свободному месту.

— Вот здесь можете расположиться.

Он подсветил, и я увидел грязный матрас, промятый и надорванный по краю. Вместо подушки свёрток непонятного происхождения тряпья, одеяла нет. Лежанка не из лучших, но ничего другого всё равно не предложат.

— Давно вы здесь? — спросил я, не особо рассчитывая на ответ.

Однако мужчина не стал скрываться.

— По-разному. Есть такие, кто уже больше двух недель. Кормят плохо, два раза в день, на воздух не выводят, вместо туалета — яма. Но скоро всё завершится. Завтра под станок.

Это сочетание «под станок» я слышал уже третий или четвёртый раз, и оно не вызывало тёплых чувств.

— Что это может значить?

— На органы разберут, — буркнули из темноты.

Тавроди закусил губу, но опровергать версию сидельца не стал. Похоже, среди жителей подвала она была основной, и каждое её упоминание вызывало содрогание.

— Никто точно не знает, одни домыслы, — наконец ответил Тавроди. — Логика в нашей ситуации не работает. Если в рабство, то зачем так долго держать? На работы не гоняют, сидим как кукушата в гнезде, стращаем друг друга. Если в медицинских целях… — он сглотнул. — Тогда кормили бы лучше, да и… Понимаете, — он перешёл на шёпот, — тут находятся такие люди, чьи внутренние органы скорее принесут вред пациенту, чем пользу. Так что версию с органами я не поддерживаю, хотя большинство склоняются именно к ней.

Уверенности его слова не вызывали, оставался элемент недосказанности, но думал я сейчас не об этом. Собственная судьба меня не интересовала совсем, мысли были заняты семьёй.

— Много вас?

— Вместе с вами пятьдесят один.

— Сегодня ещё кого-нибудь приводили?

— Парня. Избитый весь.

— Лет двадцать, бритый наголо?

— Так и есть. Ваш знакомый?

— А женщину и девочку?

— Нет, больше никого не было. Женщин мало, да и те все возрастные. Моложе пятидесяти не найдёте никого. А детей вовсе нет.

— Понятно. А парень тот где? Можете провести меня к нему?

В душе появилась хрупкая надежда. Если это тот самый, то он должен знать, где Данара и Кира, или хотя бы мог видеть, куда их увезли. Он один из них, один из этих боевиков. На нём был цифровой камуфляж. Что они между собой не поделили, исключительно их дело, меня оно не касается, но мои девочки — это моя ответственность. Я обязан им помочь.

Парень лежал у дальней стены. Он не спал. Едва Тавроди поднёс лампу, он попытался приподняться на локтях, но не смог и только шумно выдохнул. Лицо опухло, вместо глаз щели, губы разбиты в лепёшку. Били его сильно, но, если честно, жалости к нему я не испытывал, хотя никогда жестокосердием не отличался.

На майке легко читался позывной: «Бритиш».

— Привет. Ты Бритиш, правильно?

Тот моргнул.

— Сегодня утром я видел тебя у реки. Я хотел помочь, но не успел. Какие-то люди меня оглушили и привезли сюда. Я должен знать, что это за место и кто эти люди?

Бритиш опустил голову.

— Послушай, парень, я потерял жену и дочь. Я не знаю, где они, что с ними, что вообще здесь происходит. Полный туман. И случилось это по твоей вине. Ты что-то не поделил со своими, а крайними оказались мы. Моей дочери шесть лет, у моей жены бронхиальная астма, она даже в магазин без ингалятора не выходит. Она умрёт, понимаешь? Я должен помочь ей, но не знаю как. Расскажи мне, что здесь происходит. Где мы?

— Это ничего не даст, — прошамкал парень, с трудом разжимая губы.

— Ты рассказывай, а уж я сам решу, даст или нет.

Он сделал несколько глубоких вздохов и попросил:

— Уберите свет…

Тавроди отодвинул лампу. Парень снова вздохнул.

— Отсюда нельзя выйти. Никак. И семье своей ты не поможешь. Я не знаю, где они. Я всего лишь охранник, моё дело ворота открывать. Закусился с одним придурком, хотел сбежать. Не вышло. И у тебя не выйдет. И семью не найдёшь. Гражданским отсюда выход заказан.

Вряд ли он лгал, смысла не было. После того, что с ним сотворили его же сослуживцы, любые контракты о неразглашении информации сходили на нет. Он не врёт, однозначно. Возможно, не договаривает, но не врёт.

— Чем здесь вообще занимаются?

— Я не знаю. Завербовался в прошлом месяце. Сидел на КПП, нажимал кнопку. Платили хорошо. По документам, это частное охранное предприятие. Существует постоянная охрана, их человек семьдесят, и два десятка вахтовиков. Мы только ворота открываем да чистоту наводим. Нас даже до внутренней охраны не допускают…

Он замолчал.

— Только…

— Что «только»?

— Охраняют странно. Видел, как вышки стоят? Вертухаи чаще смотрят внутрь, как будто боятся нападения изнутри, а не снаружи. И патрули всё время на подступах и вокруг ангаров. Я спросил одного, Музыкант погоняло, мудак конченный, чё, мол, творится? А он мне по роже смазал, типа, вопросов лишних до хера задаю. Я ему леща, он за калаш. Кое-как растащили. Только он пообещал, что всё равно меня достанет. Этот Музыкант… Ночью в казарме сказали, что он уже завалил двоих, и ничего ему за это не было. Списали на несчастный случай. Ну, я и решил валить. Тупо так попал…

Попал он, конечно, серьёзно, наравне со мной и всеми, кто в подвале. А вышки действительно были вынесены вперёд, но вопросов их положение у меня не вызывало. Может быть, я плохо разбираюсь в охранных мероприятиях или в построении защитных линий, но по такому же принципу строились крепости прошлого, а они однозначно предназначались для отражения нападений снаружи, а не изнутри. Так что здесь Бритиш что-то путает.

Но бог с этими вышками, меня беспокоит, где мои девчонки, а не что у них с охраной творится.

— Бритиш, ты помнишь, что было на берегу?

— Забудешь… Отхреначили прям там. Содома с Гоморрой такого не вытворяла. Эта сука, Музыкант, больше остальных старался. Тебя шокером ткнули и в шишигу потащили, а меня в буханку кинули. И твоих туда же. Но что дальше было, не спрашивай. Я вырубился, очнулся уже на матрасе.

— Так и есть, — подтвердил Тавроди. — Его солдаты принесли и швырнули на пол. Это уже мы его на матрас положили.

— А что в ангарах, знаешь?

— Нас к ним не пускали. До КПП и обратно разводящий водил. Даже из столовой по команде выходили. Как в армии. Только здесь ещё строже. У тех, кто во внутренней охране и в полевых группах, доступ выше, и зарплаты на порядок наваристей. Они наверняка больше знают, но не скажут. Здесь за лишнее слово язык отрежут не задумываясь.

Бритиш каждую фразу сопровождал передёргиванием плеч. Это показывало его неуверенность, и теперь я точно понимал, что он что-то недоговаривает или принижает свою роль. Боится за свой язык, несмотря на то, что вместе с нами отправится завтра под пресловутый станок.

Определить время, находясь в подвале, невозможно, ни часов, ни окон. Но приходит пора, и ты понимаешь, что всё-таки пора. Лязгнул замок, по ступеням зашаркали подошвы ботинок, и вместе с яркими лучами фонарей темноту разрезали голоса:

— Подъём, шлак! На выход!

На спящих людей посыпались удары дубинок. Вот, оказывается, для чего они нужны. Я успел подхватиться до того, как добрались до меня. Пристроился за чьей-то спиной и семенящей походкой, ссутулившись и прикрывая ладонями сломанные рёбра поспешил к лестнице. Мельком заметил Бритиша, его поддерживали двое в клетчатых рубахах.

На улице нас выстроили в две шеренги. Сзади, с боков стояла охрана, перед нами доктор и Широков. Доктор зевал и сонными глазами смотрел в небо. Командир покачивался на пятках, что-то говорил. Над землёй стелился плотный туман, прикрывая тела до колен. После сухого подвала рассветная влажность заставляла дрожать от холода. Многие зажались и почти не слушали, что Широков говорит. Я вылавливал из его речи только отдельные слова, которые никак не могли сложиться в общую картину. Да и не понятно, к чему они все. Если инструкция… Какие тут могут быть инструкции?

Я нервно оглядывался, искал Данару, но натыкался только на злые лица боевиков. Колтун, дежурный, доктор. Музыкант. Боевик провёл по мне пустым взглядом и отвернулся. Он уже и не помнил меня. К чему помнить тех, кто через несколько минут отправится куда-то, непонятно куда, возможно, на смерть?

От этой мысли внутри похолодело. Смерть вряд ли, глупо одевать смертников во всё новое. Но если даже и так, плевать, лишь бы с Данарой и Кирой всё было хорошо.

Широков замолчал, полетели команды, замахали дубинками. Как стадо баранов нас погнали к крайнему левому ангару. Ворота были распахнуты, над туманом приподнимались высокие ряды ящиков и коробок. Между ними вглубь ангара вёл широкий проход. Кто-то попробовал юркнуть в сторону, спрятаться за ящиками. Его выволокли и дубинками выбили из спины пыль и желание повторять подобное.

В конце стоял металлический контейнер по типу морских. Большой. В него легко мог зайти танк и ещё место для полевой кухни осталось бы. Нас загнали внутрь, сверху опустилась герметичная крышка, и мы оказались запертыми в кромешной темноте. По телу прокатилась волна дрожи, то ли страх, то ли зачатки клаустрофобии, а скорее всего и то, и другое. Что они задумали? Рядом кто-то всхлипнул, кажется, женщина. Следом закричал мужчина:

— Выпустите! — и забил кулаками по стенке.

Через секунду по стенам били не менее двух десятков кулаков. Крышка поднялась, в контейнер ввалились боевики. Послышались смачные удары дубинок, всхлипы, плачь. Я резво отступил в угол, присел на корточки, зажал ладонями больной бок.

Сквозь крики пробился голос Широкова:

— Дебилы! Вас же предупреждали, что это ненадолго. Пять минут — и всё закончится. Хотите, чтоб вам ноги переломали? Переломаем! Насрать, в каком виде вас доставят, лишь бы ещё дышали.

Слова подействовали лучше, чем удары дубинками. Крики стихли, боевики вышли из контейнера, крышка снова захлопнулась.

Пол под ногами завибрировал, от него вибрация передалась стенам. Из края в край прокатилась неоновая волна, заставив тела содрогнуться. В голове помутилось, исчезла ориентация. Где верх, где низ, лево, право? Рядом кого-то стошнило. Это оказалось заразительным, рвотные звуки наполнили всё пространство контейнера.

Желудок рванул наружу, я подался вперёд, но тошнить было нечем, со вчерашнего утра ничего не ел. Снова прокатилась неоновая волна, но уже в обратную сторону. Возникло ощущение замедления. Всё тише, тише, тише…

Вибрация прекратилась, запахло озоном. Крышка медленно поднялась, и из тьмы мы выпали в длинный зал с высокими потолками без окон. Тёмные неровные стены, коммуникационные трубы, кабеля, жёлтые лампочки над головой. Ни ящиков, ни боевиков в камуфляже. По бокам выстроились люди в одинаковых коричневых футболках, образуя живой коридор. В руках знакомые резиновые дубинки и яркие фонари. Они принялись по-деловому подталкивать нас дальше, выкрикивая:

— Осмотр! Осмотр! Шевелись!

За ними стоял врач. Он осматривал каждого, командуя:

— Поднять руки… Перед собой… Пальцем до носа… Присесть… Следующий.

Одних он отправлял направо, в новую очередь, к другим присматривался внимательнее, спрашивал о чём-то и указывал в сторону бокового коридора. Их тут же подхватывали под руки два здоровых охранника и уводили. Над коридором висела проржавевшая по краям металлическая вывеска «Четвёртый выход».

— Что с рёбрами? — спросил меня врач, и охранники сделали шаг вперёд.

— Прикладом схлопотал.

— Сними рубашку.

Он разрезал ножницами повязку, надавил пальцем на опухоль. Я дёрнулся.

— Больно? А здесь? Сильно болит?

— Нормально.

— Ещё раз руки подними. Что чувствуешь? Боль есть?

— Нормально, — повторил я. — Пульсирует.

— Пульсирует?

— Да.

— Сколько полных лет?

— Тридцать один…

Врач снова надавил на опухоль, при этом пристально глядя мне в глаза. Он явно метался между тем, куда меня отправить, направо или налево. Я бы предпочёл налево, к четвёртому выходу. Что-то пыталось подсказать, что жизнь там намного проще. Больница, губастые медсёстры. Но врач махнул направо.

— Ладно, иди пока.

Новая очередь вела к столу, за которым сидел человек в деловом костюме. Он задавал анкетные вопросы и забивал ответы в планшет.

— Имя, фамилия… Возраст… Профессия… Следующий… Имя, фамилия… Возраст…

Писал он быстро, не глядя на очередников.

— Имя, фамилия?

— Евгений Донкин.

— Возраст?

— Тридцать один год.

— Профессия?

— Бариста.

— Что за хрень? — писарь поднял голову.

— Специалист по приготовлению кофе, в том числе с использованием латте-арт.

— Какой нахер арт? Повар что ли?

— Скорее, бармен. Но работаю не с алкогольными напитками, а с кофе.

Писарь секунду смотрел на меня непонимающе, потом отмахнулся.

— Ладно, запишу как повар и бармен, а там пусть сами разбираются.

Я хотел спросить, кто должен разбираться, но охранник толкнул меня в спину.

— Не задерживай!

За следующим столом сидел молодой мужчина в таком же костюме. На столе стоял ноутбук и прибор, похожий на металлодетектор. Рядом в коробке лежали гаджеты.

— Левую руку запястьем вверх.

— Зачем?

— Исполнять!

Он приложил прибор к моей руке, кожу обожгло, но терпимо. На запястье отпечатался штрихкод. Я подул на него. Вокруг полос расползалась краснота. В голове возникла ассоциация с порядковым номером у заключённых в немецких концлагерях. Да и сама атмосфера походили на тюремную, не хватало только повязок со свастикой у охраны и баннера: «Добро пожаловать в Ад!».

— Для чего это?

— Идентификация, — коротко пояснил мужчина.

Вынул из коробки планшет, навёл на меня. Вспыхнула короткая вспышка. На экране появилось моё лицо: профиль, фас, с правой стороны короткая информация и номер — 240.127.188-СЗ.

— Теперь это твой, — тыкая пальцем в номер, сказал мужчина. — Желательно заучить наизусть. Планшет береги, через него будут приходить полезные сообщения. Это твоя связь с Конторой. В общем, разберёшься. Следующий!

Размерами планшет был чуть больше моего айфона, оставшегося в машине. Он как раз помещался в грудной карман рубашки, как будто специально подгоняли размерами.

Охранник жестом велел отойти к стене, где уже собрались те, кто прошёл осмотр раньше. Всего человек пятнадцать. Каждый держал в руках планшет. Кто-то листал страницы, просматривая информацию. На рабочем столе были выставлены ярлыки, оставалось только кликнуть нужный. Ничего нового, всё, как на телефоне.

— Опять говно прислали, — услышал я презрительное.

У стены, скрестив руки на груди, стояли двое охранников. Один в коричневой майке, другой в синей. Говорил тот, что в синей.

— Сколько всего? — спросил коричневый.

— Пятьдесят.

Пятьдесят? Почему пятьдесят? Должно быть пятьдесят один. Так говорил Тавроди. Кстати, где он? Ни его, ни Бритиша после того, как вышли из подвала, я не видел. Хотя нет, уже здесь охрана уводила Тавроди в боковой коридор. И пацана тоже. Получается, кого-то оставили на базе.

Глава третья

После завершения осмотра снова подошёл врач. Халат был расстегнут, на кармане рубашки виднелся логотип: перевёрнутый треугольник, а внутри круг с рваными краями, словно отметина от пули. Врач попросил нас встать полукругом и сказал:

— Моя фамилия Дряхлов. Я проведу для вас небольшой ликбез, чтобы вы не косились по сторонам и не удивлялись, если вдруг окажетесь за периметром или того хуже, у края Смертной ямы. Место, куда вы попали, называется Загон. Это не тюрьма, как мог кто-то подумать, но и не курорт. Лентяев и тунеядцев здесь не любят. Панибратства тоже не терпят, к старшим по статусу нужно обращаться вежливо. Вы — шлак, находитесь в самом низу цивилизационной цепочки. Обезьяны в сравнении с вами короли. Одеты вы соответственно статуса: в клетчатые рубахи и чёрные брюки. Выше стоят те, кто носит коричневые цвета, дальше вверх по лестнице синие и зелёные. Над всеми вами находятся люди, которые по праву рождения или делом доказали обществу свою полезность. Это положенцы. Я один из них. На кармане моей сорочки вы видите логотип Смертной ямы, — он указал на треугольник. — Это означает, что я являюсь сотрудником и одним из руководителей фермерского хозяйства. Это даёт мне дополнительные права. Если будете вести себя правильно, со временем тоже сможете повысить статус.

— Кто его определяет?

Дряхлов повернулся на голос.

— Общее руководство осуществляет группа людей, официальное название которых: Контора. Они же за определённые заслуги повышают или понижают статус сотрудников. Контроль осуществляется посредством видеосистем и некоторых иных способов, раскрывать которые в мои полномочия не входит. Сейчас вас распределят по жилым блокам. Планшеты все получили? Следите за сообщениями. От Конторы будут приходить предложения о сотрудничестве, советую принимать их как можно быстрее. В Загоне существуют три формы сотрудничества: обычное, стандартное и особое. Любое сотрудничество оплачивается в статах, потратить их вы сможете в торговых лавках при своём жилом блоке либо в Петлюровке. Советую как можно быстрее изучить Внутренний свод правил, это позволит избежать многих ошибок. Ещё вопросы есть?

— Мы здесь… навсегда? — несмело спросила женщина рядом со мной.

Дряхлов усмехнулся.

— Да, вы здесь навсегда.

— У меня дети остались… — по щекам женщины потекли слёзы.

— Никто не запрещает вам завести новых. Можете трахаться, жениться, разводиться, устраивать повальный блуд, гей-парады. В отношении своих интимных мест у вас полная свобода. Можете уши себе отрезать и засунуть в задний проход, никто и пальцем не шевельнёт остановить вас. Но если в пределах Загона вы попытаетесь кого-то убить, пусть даже самого себя, то вас ждут очень, очень, очень суровые последствия. Трижды «очень» произнесено не просто так. Жизнь — это та ценность, которая является непререкаемой. Она целиком и полностью принадлежит Загону, и только Загон имеет право забрать её.

Осознание подобных новостей требует времени. Нам предлагалось полное интимное раздолье, но всё прочее ограничивалось Внутренним сводом правил и стенами Загона, в том числе и наши жизни. Отныне они принадлежит местным властям. Что это, если не концлагерь? Только с некоторыми послаблениями.

— А как с кормёжкой?

Спрашивал мужик лет сорока: короткая чёрная борода с просвечивающей по краям сединой, тяжёлое лицо, сутулые плечи. Его в шкуру мамонта облачить, и вот тебе готовый питекантроп.

— С кормёжкой? — Дряхлов щёлкнул пальцами. — Всё зависит от вас. Кто хорошо работает, тот хорошо ест. Знакомая формула? При каждом жилом блоке имеется столовая, голодными не останетесь. Но если захочется разнообразия — а вам его обязательно захочется — придётся постараться. Поэтому не упускайте возможность заработать лишний стат.

— Как эти статы выглядят?

— В виде цифр на счёте вашего планшета. В некоторых поселениях за пределами Загона так же принимают оплату в статах.

— А есть и другие поселения?

— В этом мире есть всё. Есть даже то, о чём вы подумать не смеете.

Последнее он сказал не с целью напугать нас, а как нечто обыденное.

Питекантроп хмыкнул:

— Чего же такого мы не смеем подумать?

— Какой торопливый юноша, — доктор покачал головой. — Я бы посоветовал тебе не спешить сталкиваться с тем, с чем никто из местных жителей сталкиваться не хочет. Всему свой черед.

— Советы свои можешь засунут туда, куда уши отрезанные суёшь. Люди хотят знать в какую парашу нас рожей сунули…

Охранник в коричневом оттолкнулся от стены и ударил питекантропа дубинкой меж лопаток. Тот охнул, упал на колени, охранник перехватил дубинку за оба конца, сунул ему под подбородок, сдавил. Мужик захрипел.

— Я же предупреждал, — констатировал Дряхлый, — хамство здесь не терпят. Это не дикое поселение, это вполне цивилизованное место. Нам присущи недостатки, никто от этого не застрахован, но мы боремся с ними, искореняем всеми силами. Ясно? Или требуются дополнительные объяснения?

— Не требуются, — прохрипел питекантроп.

— Что надо сказать?

— Больше не повториться… Правда…

Дряхлов кивнул, и охранник убрал дубинку.

— Ещё вопросы? Давайте последний, и будем закругляться.

— Куда нас забросило? — не особо надеясь на ответ, спросил я. — Загнали в контейнер на какой-то полувоенной базе, а вышли в подземелье. Только не надо утверждать, что контейнер — это лифт и нас спустили вниз на пару этажей.

— Лифт? Да, так и есть. Лифт. В другую параллель. Только движение у него одностороннее. Обратно наверх вас никто не поднимет. Всё, на этом ликбез окончен. Вы считаете, что время в дороге заняло пять минут, но в реальности прошло около полусуток. Чувствуете, как проголодались? Вас проведут в жилые блоки. Их восемь. Ваши данные уже загрузили в общую систему управления, так что не бойтесь, без ужина не останетесь.

Я мельком глянул на экран планшета: 19-11. Из подвала нас выгнали рано утром, пусть в шесть. Плюс двенадцать часов, час на прохождение осмотра. Так и есть, всё сходится. То есть станок — это пропуск в какой-то иной мир. Врач обмолвился о другой параллели. Альтернативный мир? Фантастика?

Дряхлов щёлкнул пальцами и, не прощаясь, направился к четвёртому выходу. Синий охранник встал перед нами и кивнул вглубь коридора:

— Вперёд.

Коридор тянулся не по прямой, а забирал вправо и вверх. Похоже, бывшая шахта, а коридор — главный штрек, только давно оставленный проходчиками и переделанный под новые нужды. Ширины хватало, чтобы разъехаться двум грузовикам, на полу оставались отверстия от костылей, когда-то удерживающие шпалы. Часть коммуникаций отходили в боковые тоннели. Кабелей и труб становилось меньше, воздух пропитался свежестью.

Закончился коридор широкой площадкой, кто-то из охранников назвал её «заслоном», далее находился огромный зал. Местные архитекторы соорудили стену из бетонных блоков с амбразурами, оставив лишь проход метра три шириной, который при необходимости перекрывался выдвижными воротами. Возле амбразур стояла охрана в камуфляже, один поглаживал по цевью пулемёт Дегтярёва. У стены лежали два гранатомёта советского производства.

Неплохо они тут забаррикадировались. Против кого?

Из коридора мы вышли в огромный зал с высокими узкими окнами, забранными древней стеклянной плиткой. Свет сквозь них пробивался тусклыми отблесками, поэтому дополнительно под высоким потолком висели на цепях длинные плафоны с лампами дневного света. Помещение походило на брошенный производственный цех. Ничего лишнего, только надписи углём и мелом на стенах и многометровый широкоформатный экран на противоположной стене. Под ним механические ворота, немного в стороне лестница, уходящая под потолок, и кирпичная коробка фабричной проходной, на ступенях которой пристроились двое коричневых.

За стенами цеха находилось открытое пространство, не уверен, что лес или поля с лугами, но точно не подземелье. Какой-нибудь город или промышленная зона. Вправо уходил очередной коридор, но более узкий. По нему мы прошли шагов двести, постепенно спускаясь под землю. Возле каждого промежуточного прохода на стенах висели таблички со стрелками и названиями, словно уличные указатели. Один раз навстречу попался коричневый патруль: двое с дубинками. Кроме того, у каждого на поясе висела открытая кобура с электрошокером и подсумок.

Люди в клетчатых рубахах тоже попадались, но если продолжить сравнение с концлагерем, то на заключённых они не походили. С виду обычные работяги, не цветущие, но и не побитые обстоятельствами и непосильным трудом. Некоторые очень даже упитанные. Я обратил внимание, что у всех, независимо от цветов одежды, с левой стороны были нашиты бирки с именами.

Дважды мы останавливались у широких проходов арочного типа. На табличках значилось: первый жилой блок, второй жилой блок. Охрана называла имена и указывала на проход. Мой черёд пришёл возле третьего. Синий глянул в планшет и произнёс:

— Евгений Донкин.

Я поднял руку.

— Тебе сюда. Остальные дальше.

Прежде чем войти, я перекрестился. Всё, что произошло со мной за последние сутки, казалось чужим и неправильным, какой-то фантастический фильм, только я не смотрел его, а участвовал. Я стал одним из его героев, и если сценарист вдруг решит, что без головы я буду смотреться импозантнее, то мне обязательно отрубят голову. Сомнений в этом не возникло. Вот только я не хочу лишаться головы.

Ладно, давай посмотрим, что там в следующей серии.

Жилой комплекс походил на бесплатную ночлежку — бесконечно длинный зал пещерного типа, заставленный трёхъярусными нарами. Нары стояли компактными комплексами по десять койко-мест в ряд и два в ширину. Между собой соседние нары отделялись дощатыми перегородками. На столбах краской были намалёваны цифра и заглавная буква. Проходы между комплексами не более двух метров шириной. Шум, вонь, теснота. Пока я пробирался вдоль рядов, пытаясь сориентироваться и понять, как в этом столпотворении найти свободное место, меня несколько раз обругали и крепко приложили по спине ладонью. Над головой сохло тряпьё, плакали дети, визжала женщина. Голова кружилась от криков и запахов.

Многие нары закрывали от посторонних взглядов тканевые шторки, там, где они были раздвинуты, ничего необычного не наблюдалось. Смятые одеяла, подушки. В глубине в изголовье небольшой шкафчик. С чистотой явные проблемы, хотя некоторые жильцы даже тут старались как-то благоустроить своё жилище, оживляя его рисунками и разного рода безделушками.

Кто-то дёрнул меня за брючину.

В проходе стоял мальчонка. От силы лет пять, чумазый, взлохмаченный. Он протягивал ладошку.

— Дай!

Голосок тихий, но требовательный. Я растерялся. Мальчонка напоминал Киру. Она пусть и старше, но тоже требовательна, иногда ножкой топает, добиваясь своего. И вчера точно так же хваталась пальчиками за мою брючину.

— Чего тебе дать?

— Дай!

С соседних нар протянулась волосатая рука, ухватила мальчонку за ворот и втащила под шторку.

— Опять, гадёныш, попрошайничаешь? Жрал ведь только что. Спи, пока багету тебя не скормил.

Нары заскрипели под тяжестью переворачивающегося тела. Я постучал по лесенке, ведущей на верхние ярусы.

— Уважаемый, подскажешь, где местечко свободное найти?

Из-за занавески высунулась опухшая морда. Один глаз заплывший, другой мутный, как у слепца.

— С новой партии? К старосте иди, Ровшаном кличут. Он места распределяет.

— Где искать этого Ровшана?

— Закуток у него возле столовки, не промахнёшься.

Считая разговор законченным, мужик задёрнул шторку.

Я двинулся дальше по проходу. Теперь ещё столовку надо искать.

Навстречу пробежала женщина и юркнула под нары, перекатившись в следующий проход. За ней ковылял пожилой мужик в рубахе с оборванными пуговицами. Повторить маневр женщины он не мог, нога не позволяла, и заорал, глядя под нары:

— Сука! Я заплатил!

— Это долг за прошлый раз, — с хохотом ответила женщина. — Теперь в расчёте.

Колченогий выпрямился, губы кривились в злобе.

— Сочтёмся, сучка драная. Один хер подловлю.

Проходя мимо, он толкнул меня, задев локтем сломанные рёбра. Я зашипел. Колченогий посмотрел на моё вспотевшее лицо.

— Чё встал, как парализованный? Заняться нечем? Иди, отсоси у Ковролина, он сегодня при бабках.

На кармане было вышито «Костыль». Подходящее имя для его негнущейся ноги.

— А ты уже отсосал, раз таким живчиком бегаешь?

Не знаю, что на меня нашло, никогда не позволял себе хамство в ответ на хамство. Отчим всегда говорил, что любую драку можно решить словами, а тут конкретный наезд с моей стороны. Но за последние сутки столько навалилось, и то ли нервы сдали, то ли заразился местным сумасшествием, но молчать сил не было, да и желания, честно говоря, тоже.

Хотя лучше бы смолчал, ибо ответка прилетела мгновенно. Костыль вбил мне в подбородок крюк левой. Я взмахнул руками, как крыльями, завалился назад и уже падая, приложился затылком о столб.

Вырубился наглухо. Когда открыл глаза, увидел ноги снующих по проходу людей. Кто-то не вполне дружелюбно затолкал меня под нары, чтоб не мешал движению. Это вместо помощи. Бесчувственный здесь народ. Я приподнялся, повёл челюстью. Хорошо он меня. Но вроде не сломано, двигается. И зубы целы. Только вкус крови на языке.

Придерживаясь за опорные столбы нар, я выбрался в проход, посидел немного, потряхивая головой и приходя в себя, и побрёл дальше. Бок разболелся невыносимо, он уже не просто пульсировал, а стремился к маленькому ядерному самоподрыву, плюс к нему добавились ломота в затылке и общая заторможенность. Если дело и дальше так пойдёт, до утра я не доживу. И тогда рухнет главная заповедь Загона, утверждающая, что жизнь человека — вещь непререкаемая. Или этот Дряхлый имел ввиду только свою жизнь и жизни таких же положенцев, как он?

Столовую я нашёл случайно. Вход в неё был прикрыт дополнительным рядом нар, стоящих перпендикулярно остальным. Нары были двухъярусные и шире обычных, надо полагать, ВИП-зона местного значения. Сторона, обращённая к общим рядам, была заколочена досками, и поначалу я принял их за искусственную перегородку. Кто-то выкрикнул имя, названное мутноглазым, я повернул на голос и увидел более широкий и чистый проход. Слева открывался зал с длинными обеденными столами, а прямо стояла конторка — грубо сколоченный стол и табурет, на котором сидел настолько жирный мужик, что оставалось удивляться, почему табурет под ним до сих пор не сложился. К стене приткнулся электрический самокат.

Староста сосредоточенно водил пальцем по экрану планшета. За жирными щеками глаз не разглядеть, подбородок ложился на грудь прыщавым наслоением, зелёная майка настолько плотно обхватывала плечи, что растянулись нити на швах.

— Привет. Ты Ровшан?

Толстяк нехотя процедил.

— Ну?

— Я из новой партии. Мне бы место и поесть. Поможешь?

Староста облизнул пухлые губы, продолжая протирать пальцем экран.

— Кхе… И чё, бегом можно?

— Сам решай. Я первый день на вашей кухне, не знаю, кому бегом можно, кому шагом. Одному посоветовал, так он мне проездной под нижнюю полку выписал.

Я потёр подбородок.

Ровшан наконец-то взглянул на меня.

— С кем ты так неосторожно?

— Кажется, Костыль. Послал меня к какому-то Ковролину для интимных переговоров, я послал в ответ.

— Костыля? — в голосе Ровшана промелькнуло уважение. — Однако, смельчак. С Костылём никто так не разговаривает. Он хоть и медлительный, но если дотянется, приложит от души. А Ковролин обычный глагол. Держит под собой проституток и нюхачом приторговывает. У них с Костылём постоянные тёрки. Недолюбливают друг друга.

— Если у них такая нелюбовь, зачем меня в свои дела впутывать?

— Местная традиция. Ковролин только на мальчиков заглядывается, вот к нему и посылают.

— Вроде как на три буквы?

— Ага, вроде.

Замечательно, у них тёрки, а я крайний. Зато теперь более-менее расклад ясен, буду осторожней.

— Так что насчёт места?

— Цены, стало быть, такие, — староста сложил руки на животе. — Место на третьем ярусе — двадцать статов в неделю. Тут два минуса: слишком высоко и жарко. Четвёртый год обещают дополнительную вытяжку установить, но всё никак не сподобятся. Устал уже с ними ругаться. На втором ярусе — пятьдесят. Это потому что нары сдвоенные. Выход на обе стороны получается, хошь туда, хошь сюда спускайся, и прохожие внезапно на тебя из прохода не валятся. Эти места в основном семейные берут, ну и говнюки при бабках вроде Ковролина. Нижний ярус — десять статов. Тут сам должен догадаться, все радости общежития и внезапных встреч в одном пакете, поэтому скидка. Усвоил?

Замечательно. С бесплатной ночлежкой я поторопился. Она получается ох какая платная. Дряхлов говорил, что за сотрудничество Контора платит от десяти до трёхсот статов в день. Неуверен, что мне сразу начнут платить по верхней ставке, так что коммуналка получается кусачая.

— У меня нет статов. Не заработал ещё.

— Не беда. В случае неплатёжеспособности Загон предоставляет пятьдесят статов беспроцентного кредита каждому жителю. Ты, главное, от сотрудничества не отказывайся, и Контора тебя оплатой не обидит. В моём блоке две с половиной тысячи шконок, из них две сотни пустуют. Есть людишки, которые вдвоём и втроём шконку снимают, экономят. Могу к ним подселить. Но вариант не из лучших. Это уже конченные нюхачи, у которых следующая остановка — яма. Тебе куда больше хочется?

— Компания мне пока не требуется. Можно что-нибудь не дорогое и ближе к выходу?

— Без вопросов, — Ровшан ткнул в экран, вытаскивая на рабочий стол список свободных мест. — Номер тринадцать «А». Первый ярус, до выхода рукой подать. Не суеверный?

— Нет.

— Тогда с тебя десять статов. Давай запястье. Тебе штрих-код должны были нанести при осмотре. Это твой паспорт и кредитная карточка. Не потеряй.

Я протянул ему левую руку, он навёл планшет, отсканировал штрих-код и самодовольно хмыкнул:

— Ну всё, теперь это местечко у тебя никто не отнимет. О продлении не беспокойся, Контора сама спишет статы в конце недели. Если кто наедет, бывает такое, сразу ко мне. Разберёмся. И ещё тебе совет: пришей бирку с именем на карман. Это общее требование ко всем. Пару раз предупредят, потом на принудиловку отправят.

— Принудиловка — это что?

— Это, брат, геморрой высшего разряда. Лучше триппером переболеть, чем неделю принудиловки отпахать, — и пояснил. — Наказание в виде бесплатного сотрудничества.

— Понятно. А как насчёт поужинать?

— Это сюда, — кивнул Ровшан в сторону обеденного зала. — Меню у нас разнообразное, но шиковать не советую, бери комплексный обед. При твоих финансовых возможностях это самый доступный вариант. Всего-то три стата.

— А если кредит закончится, что делать?

— На ферме продлят, не волнуйся. Но лучше до этого не доводить, поэтому не ленись. Загон лентяев не любит.

Глава четвёртая

Первое, на что я обратил внимание, заходя в обеденный зал, расписание работы. Столовая начинала обслуживание посетителей в пять утра и заканчивала в одиннадцать вечера. Планшет показывал четверть десятого. Большинство столов были свободны, лишь кое-где сидели припозднившиеся клиенты, да возле раздачи один стол оккупировала молчаливая компания.

Я взял чистый поднос, прошёл к стойке. Повариха посмотрела на меня устало и нехотя поднялась со стула.

— Чего тебе? Комплексный?

Я кивнул. Выбор был не богатый и не знакомый. В двух котлах исходило паром что-то зелёное, вроде бы суп и каша, рядом на подносе прикрытый целлофаном нарезанный хлеб. Кусочки до того тонкие, что сквозь них на свет смотреть можно. Дальше ещё два котла — с перловкой и щами, за ними пустые стаканы и титан, надеюсь, с чаем. Вот