Инквизитор. Божьим промыслом. Книга 16. Серебро и олово

ИНКВИЗИТОР книга 16

СЕРЕБРО И ОЛОВО

Глава 1

– И что же мне надеть сегодня? – вопрошала баронесса, сидя перед зеркалом в одной лёгкой и тонкой, полупрозрачной рубахе. Она собрала волосы в пучок на голове и смотрит на своего мужа через отражение. Свободная рубаха сползла с одного плеча. В принципе, его жена ещё не стара. Шея, волосы, собранные на голове, обнажённое плечо – Элеонора Августа ещё бывает привлекательна. Её наряд, в котором она была на ужине у герцогини и который выбрал ей муж, баронессе теперь очень нравился, и она собиралась блистать в этом платье в Малене, но в нём её уже видела и сама герцогиня и вся её свита. Рядом с баронессой на стуле аккуратно лежало её новое, прекрасное синее платье. Женщина проводит рукой по мягкой на ощупь ткани, потом расправляет кружева на манжетах. То, что платье не из шёлка или бархата, вовсе не упрощало одеяние, сукно из нижних земель было превосходным, а синий цвет необыкновенно насыщенным. Но приходить во дворец два дня подряд в одном и том же…! Женщина смотрит на мужа. – Как же я пойду сегодня на ужин к герцогу. В чём?

– И вправду, – саркастично соглашается Волков.

– Вы мне вчера, между прочим, обещали второе платье! – напоминает барону жена. – И что же?

– Вчера, между прочим, на улице Напёрстков мы потратили на туалеты ваши почти сто пятьдесят талеров, – напоминает ей супруг в ответ.

Теперь глядеть на муже через зеркало ей мало, Элеонора Августа поворачивается к нему, её лицо кисло, в нём отчётливо проступает презрение… То ли к названой сумме, то ли самому супругу:

– Сто пятьдесят талеров? Это с вашими тысячами? Что за вздор? Слушать сие глупо.

Волков откладывает письмо от герцога которой перечитывал, уж, наверное, пятый раз, и смотрит на свою жену. А та продолжает всё с той же обиженной и кислой миной:

– Господь дарит вам серебро сундуками, а вы всё считаетесь словно меняла на рынке.

«Дарит! Дура!».

Что‑то объяснять ей, после ста предыдущих и безуспешных попыток, было бессмысленно. И теперь его лишь немного раздражает это выражение лица супруги. И только‑то. Лучше бы она сидела к нему спиной, так со спины её ещё как‑то можно вожделеть. Да… Если бы она просто сидела к нему спиной и молчала… Волков ничего ей не отвечает и снова поднимает письмо к глазам.

Герцог просил его быть у него к завтраку и на совете, который будет сразу после того. Но письмо ему принесли четверть часа назад. А Его Высочество завтракал рано.

«Видно, уже не поспею я к нему».

А супруга ещё не сдалась и, встав от зеркала, подбирает подол и лезет к нему на перины; видно, собралась своими чарами женскими убедить мужа раскошелиться.

«Если дать ей денег, она непременно купит то пошлое розовое платье в лентах. Дорогое и отвратительное».

То платье, по его мнению, было воплощением дурного вкуса. Мало того, у него ещё и не было лишних денег.

А жена уже лезла к нему, собиралась обнять, лицо у баронессы не кислое, а хитрое, от неё хорошо пахнет, как пахнет от молодых женщин по утрам. Жена ещё пытается рукой залезть к нему под простыни, но барон отводит её руку, а её саму, как бы мельком, походя просто целует в щёку. И хватит с вас этого.

– Чего это вы? – удивляется женщина.

– Недосуг, – Волков суёт ей письмо от герцога: читайте. А сам начинает выбираться из кровати.

Конечно же, Элеонора Августа хватает бумагу. Понятное дело, такого случая она упустить не может – когда ещё супруг сам даст ей почитать письма, адресованные ему самому?

– Гюнтер! – подходя к двери, зовёт генерал своего лакея.

– Да, господин, – отзывается тот из‑за двери.

– Мыться и одежду, – распоряжается барон.

– Уже готово, господин.

Слуга вносит таз, большой кувшин, а потом помогает Волкову мыться и, уже подавая ему полотенце, спрашивает:

– Завтрак уже готов, прикажете подавать?

– Нет, завтракать не буду. Скажи фон Готту, что он едет со мной, ещё распорядись, чтобы запрягали карету. Скажи, что я тороплюсь.

– Лекарства, господин! – напоминает слуга. – Они уже готовы, ждать не придётся.

– Лекарства давай, – соглашается Волков.

Слуга кланяется, приносит одежду, поднос с несколькими чашками, в которых темнеют снадобья, и большим стаканом воды и уходит. А генерал сначала выпивает лекарства, одно за другим, потом сам начинает одеваться. А тут и жена вдруг вскакивает с кровати, и оставив письмо от герцога на перинах, подбегает к двери и кричит:

– Мария! Ингрид! Одежду мне, – а потом интересуется у мужа: – Так я на завтрак с вами поеду?

– Ну да, – отвечает ей супруг, застёгивая пуговицы на колете. – Вы будете очень нужны Его Высочеству на деловом‑то завтраке среди маршалов и министров. Может, что и присоветуете ему по‑родственному, придумаете что‑нибудь насчёт каких‑то политических вопросов или, например, финансов, у вас же есть очень здравые рассуждения по поводу Господа и сундуков с серебром. Как раз Его Высочеству их и выскажете. Уверен, он восхитится вашими мыслями и будет приглашать вас на завтраки ежедневно.

Жена стоит рядом с мужем и смотрит на него неодобрительно, она прекрасно улавливает его иронию, тем не менее замечает:

– Но герцог нас приглашает и на ужин.

– На ужин, госпожа моего сердца, – Волков встаёт перед зеркалом и причёсывается, – именно на ужин.

– И что мне делать весь день до ужина? – чуть вздорно интересуется женщина.

– Ну, например… – он замолкает, демонстрируя задумчивость, – ну, например, попробуйте хоть раз изобразить из себя почтенную мать семейства, возьмите сыновей и сходите на утреннее служение. Колокола к утрене ещё не звонили, вы как раз успеете. Храм тут недалеко, пешком дойдёте, заодно и покажетесь местным…

Сначала жена смотрит на него с нескрываемым раздражением, а потом вдруг её настроение меняется, и она подбегает к двери.

– Мария! Ингрид! – кричит она, скидывая с себя несвежую рубаху. – Нижнее мне, скорее, – а потом добавляет: – Скажите матушке и кормилице, чтобы сыновей собирали. И сами собирайтесь, новое надевайте, мы все в церковь идём!

Конечно же, Элеонора Августа собиралась надеть в церковь своё роскошное платье. С белоснежным чепцом и кружевами оно смотрелось бесподобно. И в храме было бы очень уместно. Волков сразу понял, что в доме сейчас поднимется большая суета, гомон сборов и недовольные крики сыновей, которые, как и положено всем детям, не очень‑то жалуют долгие церковные службы. И не дожидаясь всего этого, генерал надевает жалованную ему маркграфиней золотую цепь и спускается во двор. Там он застаёт фон Готта, который седлает своего коня, тут же и конюхи впрягают лошадей в карету.

– Друг мой, – говорит оруженосцу генерал. – Я пойду по улице; как карета будет готова – догоняйте.

– Не разболелась бы ваша нога от таких прогулок, – предостерегает его оруженосец.

– Так вот и поторопитесь, чтобы она не разболелась, – отвечает Волков и выходит со двора.

* * *

Барон думал пройти по улице Кружевниц, на которой теперь жил. Много раз он видел эту улицу, но всё из окна кареты. Вот только не очень удачно господин генерал выбрал время. Утро: на улице сутолока. Молочники, бакалейщики, булочники, ещё чёрт знает кто толкали по улице свои тележки. Подводы старьёвщиков и золотарей были тут же, а мастера тех дел забирали у жителей мусор и прочее всякое. И жители платили за тот сбор. А что поделаешь? Бросать мусор или лить нечистоты на мостовую в столице было запрещено категорически. За тем следили старосты улиц, а нарушитель получал немалый штраф, а то и плети. Всё потому, что Его Высочество очень не любил грязи и вони. А значит, грязь не любили и все жители Вильбурга. Может, поэтому Волкову тут нравится.

«Одно слово: столица герба Ребенрее, здесь есть хозяин, это тебе не вольные города, где заправляют разжиревшие на торговле горожане, менялы и рантье, готовые жить в грязи, лишь бы не потратить лишнюю монету».

Старики и богобоязненные матери с детьми спешат в храмы на утреннюю службу, а их тут два. Один направо от дома генерала, собор святого великомученика Андриана. А второй налево, небольшая и красивенькая церковь Искупления Господня, что была при монастыре кармелиток. А дома на улице были чистые, нищих фахверков здесь не строили, жилища всё каменные, многие со дворами, конюшнями и высокими заборами. Но встречались тут и лавки. Лавки, признаться, недешёвые. Но все со снедью свежайшей и с товарами хорошими. Впрочем, как следует он ничего в тех лавках рассмотреть не успел, так как появился фон Готт и его пешее путешествие закончилось, и дальше генерал поехал в своей карете.

* * *

– Завтрак уже начался? – спросил он у юного секретаря курфюрста, когда появился перед столовой.

– Да, господин генерал, – юноша тут же вскочил и собрался бежать к двери, – я сейчас сообщу Его Высочеству, что вы прибыли.

– Нет, – Волков останавливает его движением руки, – не нужно беспокоить герцога, пусть завтракает. Я подожду.

Вообще‑то он и сам был голоден, вот только на подобных деловых завтраках, что иной раз устраивал курфюрст из‑за нехватки времени, обычно присутствовал и обер‑прокурор, и маршал цу Коппенхаузен, а мог случиться и тошнотворный и злобный Густав Адольф фон Филленбург, епископ Вильбурга. И ещё несколько неприятных людей, общение с которыми он желал бы свести к минимуму.

А тут среди лакеев с подносами, столиков с посудой и едой, появился распорядитель двора Кюн и с ним был господин Багель, секретарь городского магистрата. Оба этих господина не были большими друзьями барона, но сейчас и Волков и господа были друг с другом ласковы. Они раскланялись.

– Вы тоже опоздали на завтрак, господа? – поинтересовался генерал.

Те переглянулись, а потом Кюн и отвечает:

– К сожалению, не имели чести быть приглашёнными.

– М‑м… – понимает генерал.

– Мы приглашены лишь на совет, – добавляет Багель.

– Как и я, – говорит генерал. – А какие вопросы будут обсуждаться?

– Новый канцлер, – сообщает ему Багель. – Назначение. Это то, что мне сообщили. А дальше пойдут… – тут он делает многозначительную паузу, – возможно, политические дела, – это был явный намёк на недавние свершения в Швацце, к которым барон был причастен непосредственно.

– Новый канцлер? – удивляется генерал. – Как же? Вот только что, после Фезенклевера был назначен… – он не договаривает, замолкает.

Господа снова переглядываются, и Кюн сообщает ему, чуть понизив голос, как будто раскрывает тайну:

– Не пришёлся, – а сам смотрит на золотую цепь, дарованную принцессой Винцлау. Рассматривает её с интересом.

«Слухи, дворцовые слухи, зачастую являются правдой, пренебрегать ими глупо». Теперь генерал хочет знать, что произошло, и он переспрашивает:

– Не пришёлся?

– Оказался излишне рьян, – поясняет секретарь магистрата, демонстрируя свою осведомлённость. Чтобы господину генералу было ясно, что он вовсе не последний человек в Вильбурге.

Вот только Волкову всё равно ничего не ясно, он просит разъяснений.

– Господа, так что же случилось? Он, кажется, не пробыл на должности и двух месяцев. Или трёх.

И тогда Кюн сообщает ему полушёпотом всё в той же тайной манере:

– У предыдущего канцлера был большой размах. Слишком большой для казны Его Высочества.

– Он сразу затеял ремонт апартаментов канцелярии, – добавил Багель.

А, вот теперь дело прояснялось. Видимо, канцлер, пришедший на смену Фезенклеверу, стал без стеснения запускать руку в казну. Видно, очень быстро освоился.

– А ещё у него оказалось слишком много очень полезных для канцелярии родственников, – снова добавляет Багель.

И тут генерал вспомнил письмо очаровательной мастерицы постельных дел Амалии Цельвиг, в котором она писала ему, что новый канцлер – теперь уже, как оказалось, бывший, – едва сев в кресло, стал менять в залах обивки и паркеты, а заодно и лакеев.

«Понятно, очень быстро освоился: стал много брать и потащил в канцелярию и замок родню, без всякой скромности. А скромность, как известно, великая благость. И теперь этот широкий человек расстаётся с заветным креслом. И это… большой удар по родственникам очаровательной фаворитки курфюрста».

– И кого же прочат в новые канцлеры? – интересуется барон.

– Поговаривают, что пост займёт один очень способный человек, его зовут Шеленброк. Вы же слышали это имя, генерал? – спрашивает у него камергер Кюн.

– Да-да, – соглашается Волков.

Он, конечно, слышал это имя – правда, вот так вот сразу не смог вспомнить при каких обстоятельствах. И теперь он вспоминал, к какому большому семейству, к какому гербу оно принадлежит.

– Он сам работал при Фезенклевере в канцелярии. Был его правой рукой, но при новом канцлере, несмотря на заслуги и большой опыт, он был незаслуженно отставлен, – продолжает Кюн.

– Абсолютно незаслуженно, – соглашался с ним Багель. – Я лично знаю этого человека не один год. Он большой знаток управления владениями Его Высочества. Налоги, пошлины, сборы – это его конёк. Он в тарифах и пошлинах как рыба в воде.

– Что ж, такого специалиста земле и не хватает, как мне кажется. И что же, решение уже принято? – почему-то генерала немного расстроила эта новость. Возможно потому, что герцог не позвал на должность обратно его хорошего знакомца Фезенклевера. Толкового и умного человека.

– Ну конечно же нет, это всё слухи. Только слухи. Решение принц должен принять на совете. Сегодня, – качает головой Кюн. Но в его тоне и взгляде явно проступает осведомлённость, если не уверенность: Всё уже предопределено.

И в это время большая дверь, ведущая в столовую, распахивается с шумом, едва не выбивая у лакеев подносы из рук, беседовавшие господа оборачиваются к ней, полагая, что завтрак окончен и сейчас тут появится принц и его ближайшие сановники… И принц появляется, но это юный принц, Георг Альберт Мален, наследный принц Ребенрее. Он был с каким-то товарищем, и оба молодых человека прошли бы мимо беседующих у окна трёх сановных господ, не брось принц в их сторону взгляда. Георг Альберт как увидел Волкова, так засиял и сразу пошёл к нему, высокий, длинноногий, по-юношески чуть нескладный, ещё издали протягивая руку и улыбаясь как дитя и радуясь встрече:

– Барон!

Кюн, самый проворный из всех, успел согнуться в поклоне первый, и поклон его был самым низким, за ним склонился и секретарь магистрата Багель, а сам генерал кланялся не так низко, авось не придворный хитрец, но зато уже протягивал принцу руку:

– Ваше Высочество!

– О, барон! Маркграфиня Винцлау оценила ваш подвиг! – сразу замечает цепь молодой и богато одетый человек, что был с герцогом. – Об этом все говорят.

А генерал улыбается юноше и кланяется незнакомцу:

– Да, Её Высочество сочли меня достойным этой награды.

Но сам, честно говоря, не очень-то рад этой встрече, он почему-то сразу подумал: «Мальчишка опять начнёт выспрашивать про Брунхильду, просить её адрес».

А генерал вовсе не хочет помогать ему. Он знает, что герцогиня явно не обрадуется, если Волков будет содействовать связи принца и графини фон Мален, будь та связь даже эпистолярной. А может, и сам герцог тем не будет доволен. Вот и думай, как тут быть. Кому угождать: молодому принцу или его родителям?

Глава 2

А Георг Альберт фон Мален крепко жмёт руку генералу и едва удостаивает кивка двух других придворных: да, да, вам тоже привет, господа, – и вспоминает:

– Барон, позвольте вам представить моего кузена графа де Вилькора, он из фамилии де Фрионов. Моя любимая тётушка при рождении, видно в насмешку, прозвала его Годфруа… Годфруа Эрнст Алоиз, – тут принц смеётся и панибратски кладёт кузену руку на плечо, – но он у нас простой и вовсе не спесивый человек и запросто откликается на имя Готфрид.

Граф Готфрид чуть ниже ростом, чем Георг Альберт, и, кажется, немного моложе. На год или что-то около того. Но по его одежде и по перстням видно, что и принц, и граф люди одного круга. И раз они кузены – одной семьи. А ещё у них одинаковые причёски. Волков кланяется молодому графу и представляется:

– Барон фон Рабенбург, – он хочет сказать, что он генерал и всё прочее, но не успевает.

– Это лишнее… Я знаю, кто вы, – сразу отзывается Готфрид де Вилькор. – В дворце все знают, кто вы, все о вас лишь и говорят.

– Обо мне? – удивляется барон.

– Да, о вас, – уверяет его принц. – Я только что на завтраке рассказал Готфриду, и батюшке, и другим господам об ужине, на котором вы нам поведали о страшном горном замке кровавого графа Тельвиса где-то там, на юге… И о тех кровавых злодеяниях, что там творились.

– Ах, как я сожалею, барон, что не слышал вашего рассказа, я приехал вечером и не был приглашён к герцогине, – заявил Волкову молодой граф. – Может быть, так сложится, что вы ещё раз расскажете о том, как вы в одиночку взяли замок кровопийц.

– В одиночку? – снова удивляется генерал и после смеётся. – Нет-нет, господа, нет! Я был не один, со мною в замке были мои оруженосцы и несколько моих солдат. Да и на подходе к замку уже были мои люди с моими офицерами.

– Но ведь, кажется, вы были там, в замке, единственным рыцарем, – уточняет граф Готфрид де Вилькор, перед этим посмотрев на принца: я ничего не путаю?

– Оруженосцы не в счёт, да и солдаты тоже! – добавляет Георг Альберт.

– Ах, вы про это? – тут уже Волков соглашается. – Да, я был единственным рыцарем в своём отряде. Но мои оруженосцы – это дети благородных семейств и уже закалённые бойцы, хотя среди них были и совсем молодые люди.

– Ну вот! – восклицает молодой принц облегчённо, когда всё прояснилось. – Мы же про то и говорим, что вы были там единственным рыцарем.

И генерал ещё раз подтверждает это кивком головы: да, господа, из всех, кто был в замке, я один был облечён рыцарским достоинством.

– Господин барон, – продолжал молодой граф, – я недавно имел честь пройти акколаду и получить шпоры, – было видно, что юноша немного волнуется, – но я по своему возрасту не мог получить их по заслугам своим, а получил их скорее авансом; насколько я знаю, вы получили свои шпоры за огромные заслуги, как и землю, как и титул барона.

– Да, так и было. Признаюсь вам, господа, мне ничего легко не давалось, – снова соглашается барон.

– Да-да, вы же дрались с горцами из-за реки, а они упорные воины, не знающие ни устали, ни пощады, вы даже ходили с успехом на их землю и разоряли её, – подхватил принц, – и они потом, в итоге, склонили пред вам колени.

И тут Волков говорит им, улыбаясь:

– Господа, вам, будущим правителям, надобно запомнить, что вслух о чьих-то «склонённых коленях» лучше не упоминать, это озлобляет тех, кого вы победили, разжигает ярость в их молодёжи, которая, пока не повзрослеет, будет требовать сатисфакции. В горах, за рекой, после моих походов до сих пор многие меня ненавидят. И в случае, подобном этому, я обычно употребляю другие слова, я говорю, например… Ну, что мне удалось склонить горцев к миру на приемлемых для меня условиях.

– Блестяще сказано! – заметил распорядитель двора Кюн, который стоял рядом и слушал их разговор.

– Вот это и называется политика! – похвалил генерала секретарь магистрата. И напомнил молодым господам: – А ещё барон совсем недавно угомонил еретиков Фёренбурга и побил на реке знаменитого маршала безбожников ван дер Пильса. Но главная сила барона – в умении уговаривать людей, это всем во дворце известно. Он очень тонкий политик.

Волков им обоим кивал в знак признательности: благодарю вас, господа, благодарю вас. Ах, какие же молодцы эти Кюн и Багель. Эти опытные царедворцы были очень вежливы и учтивы… если не сказать льстивы… И чем больше семья курфюрста уделяла внимания генералу, тем больше они готовы были восхищаться его подвигами, его храбростью, его умом и политическими навыками. Но при том при всём генерал прекрасно помнил, как ещё недавно тот же самый Кюн вставлял ему в колёса палки по заказу обер-прокурора. Так что восхищение этих господ ровным счётом ничего для него не значило. Дворцовые флюгеры, и не более того. А может быть, и вовсе злокозненные лицемеры.

А оба молодых человека, послушав вельмож, понимающе кивали: да-да, политика, политика. Мы всё понимаем. Хотя барон видел, что они и не задумывались над предметом, с которым так быстро соглашались. Юнцы. Что с них взять?

А потом юный герцог и продолжает:

– Господин барон, а можно ли пригласить вас сегодня на ужин? Многие наши друзья тоже хотели бы вас послушать.

– Мне жаль, господа, но сегодня я уже приглашён на ужин, – отвечает генерал, вежливо кланяясь в ответ на приглашение.

– Приглашены? – удивляется Георг Альберт. Кажется, ему пришлась не по нраву мысль, что кто-то посмел перехватить такого желанного и интересного для молодых людей человека. И тогда он интересуется: – Может, это женщина?

– Нет, господа, – тут Волков смеётся над мальчишками. – Не женщина, конечно, но… тем не менее, от этого приглашения отказаться я не в силах.

– И кто же это? – удивляется принц. И удивление его не очень приятное. А может, он сам желает напроситься на тот ужин?

А вот господа царедворцы всё понимают сразу, на понимание ситуаций во дворце, на осязание тончайших дуновений воздуха в придворных политиках у них давно выработалось чутьё.

– Барон, видимо, получил приглашения от Его Высочества, – догадывается умный Кюн.

И Волков подтверждает его мысль своим беззлобным смехом: да, мои юные господа, сегодня я ужинаю у герцога. И он добавляет:

– Принц, граф, но ведь вы сможете быть на том ужине.

– Но вас посадят рядом с отцом, и мы с вами совсем не сможем поговорить, – сокрушается молодой принц. – Да и другие наши друзья, что желают вас послушать, не смогут быть на том ужине.

– Может, мы сможем пригласить вас на ужин завтра? – предлагает Готфрид де Вилькор.

Честно говоря, вся эта высокородная, избалованная молодёжь… нет, не очень-то нравится генералу; вся эта их юношеская страсть, весь интерес к нему и его свершениям кажутся Волкову пустыми. Всего лишь способом развлечься, избавиться от извечной дворцовой скуки. А ему просто лень их развлекать. В ближайшие часы ему предстоят серьёзные разговоры, после которых совет будет принимать важные решения… А тут эти юнцы со своими затеями. Ему не хочется тратить на них время. Хотя… хотя Волков прекрасно, прекрасно понимает, что такие встречи переродятся со временем в очень нужные знакомства. В то, что все люди при любых дворцах называют «связями». Также барон понимает, что яркие юношеские впечатления запоминаются на всю жизнь. А ведь курфюрст не вечен. Когда-то его место займёт этот восхищённый юноша, что стоит сейчас перед ним и приглашает его на ужин. Выросшие во дворцах молодцы, конечно, не чета его парням, его оруженосцам. Эти двое, у каждого из которых имеется по перстню стоимостью в две тысячи талеров, они и рядом не встанут ни с фон Готтом, ни с Хенриком. Даже совсем юный, почивший уже фон Флюген для любого из этих дворцовых рыцарей – недосягаемый пример героизма. Они ему почти неинтересны, но Волков не может им отказать и говорит:

– Господа, давайте уговоримся так: я с радостью приму ваше предложение, если не буду в тот час надобен Его Высочеству. Надеюсь, господа, вы понимаете, что долг вассала, как и обязанности сеньора, выше всяких праздных удовольствий.

– Да, конечно, конечно, барон, мы всё понимаем, – соглашаются молодые люди. И принц продолжает: – Но ужин готовить будем.

– А где будем ужинать? – спрашивает у него граф. – Здесь или поедем в город?

– В город! – восклицает принц, – конечно в город! Дворец уже надоел. Поужинаем в «Жирном фазане».

– Там мало музыкантов, нет места для танцев, – напоминает ему граф Готфрид.

«Дьявол, они там ещё и танцевать собрались! – желание ужинать с этими юнцами у него ещё больше уменьшается. – Значит, ещё будут девицы. Хорошо, если то будут всякие девки трактирные. С ними всё просто. А ведь могут притащить и знатных девиц из дворца. Те тоже любят ужины с болтовнёй, хотя приличные девы в трактир всяко не пойдут».

Он улыбается молодым людям, хотя ему хочется послать их к чёрту с их затеями. А принц тем временем интересуется:

– Барон, а что за блюда вы предпочитаете? Любите ли белую рыбу? А вина какие? Бордо, наверное. Или медоки. Или, может быть, говяжьи вырезки?

– Все любят вырезки, – замечает граф де Вилькор. – Особенно с трюфельными маслами или острыми соусами. И к трюфельным подливам хороши вовсе не медоки, а как раз трёхлетнее бароло, а здесь его нам просто не отыскать. А к медокам и чёрные соусы подойдут.

– Послушайте его, барон, – похвалил кузена принц, – он во всём этом разбирается лучше нас всех.

И Волков кивает: да-да; а сам думает, что ужин, собираемый в его честь, будет не простым, а роскошным.

Но генерал не успевает ответить, дверь в столовую распахивается, и из столовой сначала выскакивают лакеи, а за ними появляется обер-прокурор; он идёт чуть боком и что-то говорит и, конечно же, его речь предназначается владетелю земли Ребенрее. На шаг за ним, высокий, с голенастыми, сухими ногами вышагивает сам курфюрст, он внимательно слушает своего родственника. Кивает ему, соглашаясь.

А уже за ними чередой выходят и другие важные лица. Тут и тайный советник курфюрста, министр земли фон Виттернауф, и беседующий с ним казначей Нагель, и несущий за ними целую кипу бумаг первый писарь казначейства Пурлинг, ещё пара каких-то чиновников, а ещё какой-то поп, видно, пришедший заместить вильбургского епископа, который поленился сам идти к завтраку во дворец, а такую-то рань. В общем, два десятка разных господ, что обеспечивали работу дворца, города, государства и жизнь герба Ребенрее.

Кюн, Волков, Багель, граф де Годфруа де Вилькор и сын герцога – все кланяются при появлении курфюрста. А тот самый юный секретарь, что предлагал генералу присоединиться к завтраку, подбегает к Его Высочеству и что-то сообщает ему. И тот тут же начинает оглядываться и находит глазами Волкова. Он уже перестал слушать обер-прокурора и, улыбаясь, идёт к нему.

– Что же вы не присоединились к нам, дорогой барон?

– Я поздно получил приглашение, Ваше Высочество, а когда пришёл, завтрак уже начался. Я не хотел мешать.

– Ах, какая глупая скромность, мы же все вас ждали, генерал! – воскликнул фон Виттернауф.

А герцог продолжает; подходя к барону, разводит руки для объятий. Да, да… на глазах у первых чиновников и вельмож земли герцог обнимает генерала.

– Рад вас видеть, дорогой мой. Надеюсь, на этот раз вы вернулись без ран.

– На этот раз Бог миловал, – отвечает Волков. Хотя укол под кирасу, что он получил в замке, ещё ему напоминал о себе при резких движениях.

– Мы молились за вас Господу, брат мой, и я, и герцогиня, – продолжает курфюрст. – Бог услыхал наши молитвы, – он чуть отстраняется и тоже смотрит на его золотую цепь. – Вас, барон, принцесса уже наградила! Я рад за вас.

Его Высочество говорит это искренне – во всяком случае, всем окружающим именно так и кажется.

«Наградила; но неплохо было бы получить награду и от принца». Но пока в награду от сеньора он получает лишь публичные объятия и добрые слова. Это настоящие объятия и разговор сеньора (отца или старшего брата) с вассалом (сыном или братом младшим). Затем он обращается к сыну и своему племяннику, чуть освободив объятия, но не выпуская Волкова до конца:

– Вот, господа, перед вами живой, воплощённый пример настоящего рыцарства! Вам есть у кого учиться храбрости.

– Истинно так, истинно так, господа! – подхватывает за курфюрстом барон фон Виттернауф.

И все другие чиновники нестройным хором поддерживают герцога и его министра. И даже обер-прокурор граф Вильбург, может, и не с большой охотой, но кивает со всеми согласно: да, перед нами, несомненно, истинный рыцарь.

Глава 3

– Что ж, – герцог продолжает, – пойдёмте, барон, нам всем не терпится узнать уже не из писем, а от вас лично, как у вас всё складывалось в Винцлау, – он тут подзывает к себе секретаря. – Разыщите графа Нахтенбеля, пусть присоединится к нам в большом рабочем кабинете, – и, уже обращаясь к генералу, продолжает: – Ну пойдёмте, барон.

Молодого принца в кабинет допустили, курфюрст поощрял интерес сына к государственным делам, а вот Годфруа Эрнста Алоиза де Фриона, графа де Вилькора, Волков в кабинете не увидел, видно, тому на государственный совет путь был заказан, не смотри, что племянник курфюрста. Обычно сюзерен сам усаживался во главу большого стола, в кресло с гербом, а сановники рассаживались по его руки, по мере важности. Но на сей раз позиция эта была изменена, кресло герцога было выставлено в свободный центр залы, за ним расположились два писаря с бумагами и чернилами, чтобы вести протокол и записывать речи выступавших, а всем остальным господам лакеи поставили стулья от стола, и получился круг. Некоторым из чиновников, из тех, что помельче, стульев не хватило, ну дак ничего – постоят. Тут к Его Высочеству подошёл статс-секретарь Кайсель, склонился к его уху и что-то спросил, но тот покачал головой:

– Пусть подождёт, потом… Сначала я хочу послушать генерала.

А Волков уже уселся на стул напротив Его Высочества и удобно вытянул ногу, и герцог теперь был готов слушать его.

– Ну, друг мой, рассказывайте.

– Ну что ж, начну с общей диспозиции, – заговорил генерал. – А она такова. Власть инхаберин в земле Винцлау слаба; ввиду своей женской природы и склада ума маркграфиня ничем не управляет, – это заявление, кажется, не вызвало у герцога удивления, а вот фон Виттернауф, который сидел по левую руку от курфюрста, так даже стал кивать головой, соглашаясь с Волковым: да, всё так и есть. – Кажется, что всё в земле управляется её дядей, канцлером Брудервальдом. Он был канцлером и при покойном маркграфе, который делами земли не занимался, а лишь охотился. На первый взгляд, канцлер собрал у себя в руках всю власть…

– На первый взгляд? – не понимает его фон Виттернауф.

Волков чуть помолчал, думая, как сформулировать свою мысль.

– Полагаю, что он только часть власти в Винцлау; большая сила, как мне показалось, принадлежит фамилии Лагер-Вельхен, у этой фамилии много поместий в Хюрренвальдской долине; а ещё фамилии Вергель, сам граф-майордом дворца Винцлау из этой фамилии.

– Цирль и Хюрренвальд, как и Эдден, – это доменные земли герба Винцлау, – вспомнил герцог, он был хорошо подготовлен на сей счёт, – получается, что истинная власть принадлежит не только канцлеру Брудервальду, но и всем гербам, что входят в фамилию Винцлау.

– Так мне кажется, Ваше Высочество, – говорит Волков. – И грабят казну они все вместе как раз потому, что нет в земле Винцлау истинного хозяина.

– Грабят? – как-то с сомнением поинтересовался господин Нагель.

– Несомненно, – отвечает ему барон. – Несомненно грабят; казна абсолютно пуста, казначей уверяет, что все деньги идут на погашение каких-то неимоверных долгов, хотя Винцлау уже много лет ни с кем не воевали, новых замков по границам не возводили, покойный маркграф был в своих потребностях скромен и если что и тратил, так на шикарные псарни и соколиные парки – ну, может быть, на конюшни, кони там и вправду хороши, но их там и полсотни не будет. Не могли маркграф и маркграфиня наделать таких долгов, что сия богатейшая земля не может годами те долги выплатить.

– Дурное управление, – замечает курфюрст.

– Я об этом и говорю, – соглашается с ним генерал. – Раз нет в земле истинного хозяина, так все иные будут от той земли отрывать, кто сколько осилит, и приведут ту землю к полному разорению, непременно приведут.

Это было то, что герцог хотел слышать, и посему он согласно кивал: да, барон, вы правы. Ну, естественно, никто из вельмож не остался в стороне, все с этим тезисом генерала были полностью согласны. Но имелись к нему и вопросы.

Граф фон Вильбург поинтересовался:

– А как же вы узнали о столь бедственном положении казны Винцлау? Неужто вам казначеи показали счета?

– В том-то и дело, что не хотели показывать, причём не мне, а принцессе, – начал барон, – нагло ссылались на её глупость, дескать, она ничего в них не поймёт. Когда я привёз её в Швацц, у неё не было хорошего платья, кровопийцы держали её в плохой одежде, и она просила у канцлера несколько тысяч монет себе на новый гардероб. Но ей было отказано за неимением денег в казне. Хотя я видел, как богата земля, поля обильны, виноградники, даже рощи олив встречаются, да там один мост через реку возле Швацца приносит денег больше, чем половина мостов Ребенрее, – вспоминал он. – А принцессе, у которой холопки растащили гардероб, пока она была в плену, казначей не находит нескольких тысяч монет – дескать, мы выплачиваем проценты по долгам. Ждите, принцесса.

– Простите, барон, – уточняет фон Виттернауф. – Вы сказали, что прислуга разворовала гардероб принцессы?

– Не только гардероб, они разворовали ещё и часть её драгоценностей. Как выяснилось, у принцессы и опись драгоценностей пропала, или её вообще не было, – тут Волков делает паузу. – А может быть, драгоценности воровала уже не прислуга. Причём на требование инхаберин выяснить, кто своровал её платья, и наказать виновных кастелян дома сказал, что не может этого сделать, так как новых горничных ему не найти, потому что зарплата их мала, так её ещё и не выплачивают. Мне пришлось искать маркграфине служанку.

Герцог, слыша это, только качал головой: в его дворце не воровали. За подобное прислугу могли отправить в каторгу, выпоров перед этим. И все это знали. К тому же во дворце работали семьями, поколениями, так что случаи воровства тут были крайне редки.

– Вам пришлось искать ей служанку? – переспрашивает прокурор.

– Да; с трудом, но ей удалось избавиться от той служанки, которую подозревали в воровстве, и я нашёл Её Высочеству девушку, которой можно было доверять. У меня в отряде не было женщин, чтобы прислуживать принцессе в пути, пришлось нанять одну крестьянку. А уже в Швацце уговорить её остаться у маркграфини.

– Вы оказали принцессе много разных услуг, – замечает тут министр фон Виттернауф. – Возможно, поэтому маркграфиня в письме к нашему сеньору просит оставить вас при ней в Винцлау.

– Да, она упоминала о том, – поддерживает его герцог, – и мы уже думали дать согласие.

– Она просила Ваше Высочество оставить меня там с нею? – он некоторое время молчит. – Да, она и меня просила остаться, и я её прекрасно понимаю, ведь те несколько рыцарей её ближнего круга, которые служили ещё её отцу, были убиты Тельвисами. Другие сбежали… Она в своём замке оказалась совсем одна, у неё даже не было верных служанок, их тоже убили колдуны.

И тут первый раз за весь разговор слово взял молодой принц Георг Альберт:

– Барон, расскажите нам… господам, как вы освобождали принцессу из лап ведьм и колдунов.

Но курфюрст смерил сына взглядом немного усталым и чуть недовольным и заговорил с укором:

– Вам, принц, пора уже взрослеть. О своих подвигах в замке барон будет рассказывать за ужином при дамах; вам как будущему правителю нужно слушать то, что он рассказывает сейчас. Это очень всё поучительно. Он видел двор Винцлау изнутри, и никто более нам про внутренние дела большой и очень, очень богатой земли не расскажет. Так что внимательно слушайте барона.

– Да, батюшка, – кивнул молодой принц.

И тут снова заговорил Вильгельм Георг фон Сольмс граф Вильбург:

– А отчего же вы, барон, не остались при маркграфине, раз женщина и будущая наша родственница пребывала в столь неприятных для неё условиях? Уж верная рыцарская рука ей бы при дворе не помешала, судя по вашим же словам.

Да, обер-прокурор умел задавать вопросы, и, казалось бы, ничем он в словах своих генерала не упрекнул, но так ловко смог спросить, что и ответа иной человек не сразу бы нашёл. Но то не касалось опытного генерала, и он сразу нашёлся, что ответить:

– А я и намеревался поначалу побыть с нею и дождаться приезда нашего посольства, но тут мне из наших земель пришло письмо, что творится здесь вопиющее – на моего юного племянника и на мою сестру совершено отвратительное и подлое покушение. Что некоторые добрые подданые нашего сюзерена пролили кровь, защищая моих любимых родственников, и что подлые убийцы так распоясались, что, не выполнив чью-то гнусную волю днём, пришли ночью к дому почтенного человека и брали его штурмом, как орда злобных сарацинов брала замок христолюбивых рыцарей. И всё это было в городе Малене, где для каких-то господ-разбойников словно и законов нет, словно не боятся они никого или чьим-то именем весомым прикрываются, упиваясь своей безнаказанностью.

Тут в зале для советов повисла гробовая тишина, и так как ему никто не ответил, Волков и продолжил:

– Я единственный муж в доме своём, я единственная защита для графа Малена и для графини Мален, не на кого им более уповать, не у кого было искать спасения, и как мне было поступить в той ситуации? Остаться при принцессе или кинуться спасать своих близких?

– Но они всё-таки нашли своё спасение, – саркастично замечает обер-прокурор. – И нашли его без вас.

Конечно, он знал, что Брунхильда с графом уехали в Ланн, к извечному сопернику дома Ребенрее.

– Они поехали к моей племяннице, она приютила их, – замечает ему Волков, – а куда же ей было бежать? Графиня не знала, когда я буду.

– И побежала она к архиепископу Ланна, – продолжает гнуть своё обер-прокурор.

Волков интересуется:

– Уж не подскажете ли, господин граф, куда ей и сыну её податься, когда в следующий раз убийцы, не понесшие наказания и обнаглевшие от безнаказанности снова наймут головорезов, чтобы убить юного графа?

Да, вот теперь Вильгельм Георг Сольмс фон Ребенрее, граф Вильбург, дядя курфюрста, смотрел на Волкова с неприкрытой неприязнью, потому как сколько ни пытался, а не мог найти ответа на заданный этим проклятым выскочкой вопрос. А в довершение к его этому ступору, пока прокурор пыжился в поисках нужных слов, вдруг снова заговорил юный принц Георг Альберт:

– Господин граф, а в самом деле, отчего же никак вы не сыщете тех негодяев, что учиняли бесчинства в Малене?

– Дорогой Георг, – чуть приглушённо отвечает ему обер-прокурор, он так говорит, словно не хочет, чтобы ещё кто-то слышал его слова, – следствие о том деле… идёт, идёт.

– Просто странно это, у того мальчика такая же фамилия, как и у меня, он ведь тоже Мален, как и я, отчего же к делу тому отвратительному такое небрежение? Быть может, вы не считаете его нашим родственником?

Дело вдруг из ничего, буквально на пустом месте, стало оборачиваться такой грозной склокой, которая сейчас ни прокурору, ни Волкову, ни курфюрсту была не нужна, и посему герцог постучал дланью по подлокотнику кресла: тихо, господа, прошу тишины. И чтобы лишние слова тут, перед большим скоплением чиновников и первых лиц земли Ребенрее, не вспыхнули уже открытой ссорой, сдобренной неприкрытой неприязнью, он произнёс, отводя потоки негодования:

– Барон, а как вам показалась маркграфиня?

– Прекрасна, умна – для женщины – и сильна, как крестьянка.

– Как крестьянка? – стали повторять его слова вельможи. Кажется, это немного разрядило атмосферу в зале. Господа посмеивались. – Он сказал: сильна, как крестьянка? Он именно так и сказал о маркграфине?

И пока все улыбались, Волков продолжил:

– Если Её Высочество одеть как крестьянку и чуть присыпать пылью, вы не отличите её от той сильной женщины, что за день на поле вяжет сотню снопов.

И тут уже атмосфера в кабинете курфюрста окончательно разрядилась. И сам сюзерен улыбался, и его сын посмеивался, и все иные господа не стеснялись своих улыбок и смешков. Ну надо же, что этот генерал придумал: истинная принцесса, а он сравнил её с крестьянкой, да ещё и говорит, что это прекрасно.

Глава 4

– То есть здоровье у неё хорошее? – интересуется казначей Нагель.

И, конечно, это был важнейший вопрос. Ведь речь шла о здоровье женщины, которой предстояло рожать наследников, учреждать династию.

– Вид у неё хоть и не цветущий был после длительного заточения, но здоровье, как мне кажется, у неё хорошее.

– Откуда же вам знать, как она сильна и как её здоровье? -интересуется обер-прокурор, и опять в его голосе генерал чувствует неприязнь, подозрительность. А может, даже и намёк.– Вы же не врач, почему вы так решили?

– Я провёл в башне – мы заперлись там от врагов – с маркграфиней полдня, ночь и ещё утро до полудня, без еды и воды, я по мере сил выполнял роль её прислуги, так как она стеснялась моих оруженосцев и солдата, что были с нами. Я помогал ей как мог ещё два дня, пока нам не удалось в одном из селений найти для неё горничную. Маркграфиня сильна, она легко переносила жажду и голод, при том не падала духом в окружении злых врагов. Для неё подняться на верх башни с самого низа по высоким ступенькам вовсе не представляло труда, – этого рассказа было достаточно, хотя он мог бы также вспомнить, как крепки у принцессы… объятия.

– Но у неё же больна дочь, – напоминает ему фон Виттернауф. – Вам известно о том, барон?

– Да, но пути Господни неисповедимы. Не думаю, что дочь принцессы больна какой-то наследственной болезнью.

– М-м… – замечает граф Вильбург. – Так вы ещё и лекарь и разбираетесь в болезнях.

– Нет, но я видел болезное дитя, то какая-то тяжкая хворь, что приводит к отторжению пищи, и я сказал принцессе Оливии, что у меня есть хороший врач, и я ей обещал его прислать и, как только оказался дома, послал ей своего врача. Надеюсь, что он уже у неё.

И тут герцог поднял палец. Это был знак для его статс-секретаря, тот стоял за креслом курфюрста и сразу склонился к Его Высочеству, а герцог и говорит:

– Барон, пусть ваш врач напишет отчёт по приезде и пришлёт его нам; нам важно знать, что болезнь дочери Её Высочества не наследуется по линии матери.

Статс-секретарь тут же велел писарям записать это распоряжение курфюрста, чтобы потом не забыть и справиться о его исполнении. А герцог спросил:

– А на кого, по-вашему, мы могли бы положиться там, в Винцлау, кто в той земле нам друг?

– Уж и не знаю даже, кто там нам друг, – отвечает ему генерал задумчиво, – сама маркграфиня разве что… Она ждёт жениха и думает, что он поможет ей сладить со своеволием сеньоров в земле. Ну, может, ещё и обер-егермейстер Гуаско ди Сальвези; правда, большой роли при дворе он больше не играет, он был важен при живом маркграфе, а теперь охота не очень-то нужна, и его хотят отставить, а великолепные псарни, конюшни и соколиные павильоны убрать: дескать, слишком дорого всё это содержать. Но, думается мне, всё это великолепие, особенно конюшни, местные придворные хотят попросту разграбить, пока во дворце не появился новый хозяин.

Герцог некоторое время молчит, а потом и спрашивает:

– А и вправду так хороши те конюшни и псарни?

– Они лучшие из тех, что я видел, – отвечает ему Волков. И добавляет: – Если вы пошлёте к нему кого-то из ваших егерей, чтобы посмотреть их… Возможно, это остановит отставку Гуаско.

– Или ускорит её, – замечает обер-прокурор.

С этим трудно было спорить, и Волков развёл руками. А барон фон Виттернауф тогда спрашивает у него:

– Ну, с друзьями мы определились, а кто же тогда нам недруги?

– Недруги? – Волков вздохнул. – Да все сеньоры земли. Им абсолютно не нужен суверен, – и тут вельможи согласно кивают головами, они всё понимают. – А главный наш противник, как я смог уразуметь, это Брудервальд.

– Дядя маркграфини, – уточняет фон Виттернауф.

– Да, дядя маркграфини, – соглашается Волков. – Он заявлял прилюдно, что сеньоры Винцлау имеют право сами избрать себе суверена, сами найти принцессе мужа; и также говорил, что если для того нужно будет собрать ландтаг, то он сам это сделает.

– О! – воскликнул молодой принц и сразу повернулся к отцу. – Батюшка, но разве он имеет на то право?

И все другие присутствующие так же были удивлены, как и молодой человек. Удивлены и даже немного шокированы. А герцог лишь смерил сына осуждающим взглядом: что это за эмоции? Где ваше хладнокровие, принц? И тогда фон Виттернауф поясняет молодому принцу и всем иным господам:

– При отсутствии в земле первого сеньора представители первых семейств общим желанием и согласием имеют право собрать ландтаг из нобилей земельных, а также представителей городов и отцов церкви, – и он уже теперь обращается к Волкову: – И как вам кажется, барон, сеньоры Винцлау осмелятся собрать ландтаг, чтобы выбрать маркграфине мужа?

И тогда Волков и отвечает ему:

– Уж и не знаю, господин барон, – потом он смотрит на герцога и продолжает: – Не знаю, сеньор, но сдаётся мне, что не будь на то чьей-то высокой воли, то и речи эти насчёт ландтага сеньоры Винцлау заводить не посмели бы. Уж очень большая дерзость с их стороны.

Едва он это сказал, как тонкие узловатые пальцы курфюрста стали постукивать по подлокотнику кресла, хотя его лицо и оставалось спокойным или даже чуть надменным. Курфюрст умел сохранять хладнокровие. А вот в том постукивании генерал разглядел волнение, а может быть, раздражение своего сеньора – верный знак того, что он думал точно так же, как и Волков, и теперь генерал лишь подтверждал его мысли.

«Высокая воля! И чья же воля могла так раззадорить сеньоров Винцлау?». Только того, кто имел право оспаривать у курфюрстов Ребенрее марьяж с принцессой Винцлау. То первый сеньор империи. И, словно в продолжение этого, министр Его Высочества спрашивает:

– А что же у вас произошло с горожанами там, в Винцлау?

– Мой оруженосец был тяжко ранен во время схватки в замке, – начал генерал, – и я отправил его с двумя людьми в Туллинген, чтобы он там мог получить врачебную помощь. Но мои люди были схвачены и брошены в тюрьму, а потом мне в обиду,– тут генерал не стал упоминать, что ещё и в обиду и самому курфюрсту, об этом говорить нужды не было, – они ещё и были биты, им выбили зубы.

– Бюргеры вольных городов – скоты, – констатировал барон фон Виттернауф, – но этим же их козни против вас не кончились?

– Не кончились, – подтверждает генерал, – на обратном пути эти негодяи вывели из города войско, втрое больше моего, и потребовали у меня ту добычу, что я взял в замке упырей Тельвисов, – дескать, я её своровал, – но ещё требовали и принцессу, что уже была со мной, тоже, видно, уворованную. Серебро пришлось отдать, но принцессу я отдавать отказался, сказал, что буду биться за неё, построил людей на удобном месте, да и сама она не захотела с ними идти. Проявила свою волю. Сказала, что я её освободил, я её и в Швацц провожу.

– Молодец какая! – произнёс кто-то из вельмож.

– А сколько же было при вас серебра? – на всякий случай уточнил казначей.

– Считать времени не было, – отвечает ему барон, – по слухам, за мной из соседнего кантона спешил отряд горцев, призванных колдунами, так что я серебро и не счёл, а просто бросил в телеги, и его хватило на две.

– Две телеги! – казначей и другие господа качали головами. – Как жалко, как жалко!

– Хорошо, что жадные бюргеры позарились на серебро и им удовлетворились; а погибать на жаре из-за маркграфини им явно не хотелось, хоть их к тому и понукали, и они не стали биться за принцессу. Считай, я откупился от них серебром и тремя пленёнными мною подручными колдунов, – объяснил барон. – А тот человек, что подначивал бюргеров взять и маркграфиню Оливию, сам-то горожанином не был, он так и не смог уговорить их отбивать принцессу силой.

– А имени того человека вы не помните? – спрашивает фон Виттернауф.

Ну как же Волков мог не запомнить имени того «прекрасного» человека, что грозился повесить его людей и угрожал ему лично? Да ещё сделал всё, чтобы отобрать у него маркграфиню. Нет, нет, имени подобного господина он позабыть не мог.

– Франтишек Спасовский.

Министр Виттернауф закатил глаза к потолку, словно пытался что-то вспомнить, да, видно, ничего не вспомнил, а лишь кивнул генералу: ну ладно, – и пригладил волосы у себя на голове. И тогда герцог спросил:

– А эти жители Туллингена знали, что вы в Винцлау не по своей прихоти?

– Конечно, я первым делом им про то и сказал, дескать, курфюрст Ребенрее прислал меня сюда освободить принцессу, – и тут он мог бы сказать, что горожане просто пренебрегли этим фактом, но Волков, зная, как Его Высочество трепетно относится к своей чести, добавил: – Так они стали потешаться и скабрезничать, и мне говорить, что Ребенрее здесь, в Винцлау, – ничто, а я в земле их – разбойник и вор.

– Бюргеры вольных городов чести не знают, откуда им? Рыцарство и этикет купчишкам чужды, – снова говорит фон Виттернауф. – Брать примеров им не с кого. Платят дань императору да живут по своим законам, подобно дикарям горным.

Герцог понимающе кивает, он согласен со своим министром и внешне абсолютно спокоен. Но генерал знает это спокойствие своего сеньора. Оно эфемерно. Курфюрст всё слышал и всё запомнил. А ещё Его Высочество ничего никому никогда не прощал. А того и надобно было генералу. И тому, что он задет поведением горожан, есть одно косвенное подтверждение, ведь герцог спрашивает опять:

– А оруженосец ваш, тот, что за помощью в Туллинген поехал… Он умер?

– Нет, сеньор, – отвечает ему генерал, – но руку, которую я надеялся спасти, пришлось ему урезать, из-за гниения.

Герцог опять кивает: понятно. И снова начинается разговор про двор Швацца, про армию маркграфства, про сам город. И длится он и длится, как кажется не позавтракавшему генералу, без конца. У герцога и его советников много к нему разных вопросов, на которые у Волкова нет и не может быть ответов. И если про состояние некоторой части дорог он может ещё что-то рассказать, то вот про налог на соху доменного крестьянина или налог на мельницу он ничего не знает. И на все подобные вопросы может ответить лишь пространным:

– Среди людей пахотных нищеты я не встретил. Голодные по дорогам милостыню не просят. И чего бы им просить, коли разорённых сёл нигде нет, так как войны Винцлау не знала многие лета. А церквей по земле много, и церкви те хороши. Мельниц много и по холмам, и водных по рекам, в каждом селе ручей и запруда с мельницей. Скота повсюду много всякого, от коз и овец до дойных коров и лошадей.

– В общем, земля сия изобильна, – подводит итог казначей. Взгляд его туманен, а ещё господин Нагель чуть похлопывает в ладоши, сам того не замечая. И говорит он с какой-то потаённой мыслью, как будто уже думает о Винцлау как о своем скором прибавлении в делах.

– Вне всякого сомнения – изобильна, – подтверждает его мысли генерал. Хотя это и ни к чему, всем и так известно, что маркграфство богато, так богато, что земель подобных рядом с ним и нет.

Где-то на востоке есть богатая земля Эгемия, а на юго-востоке – богатейший город, что стоит на воде, озолотившийся на торговле и пиратстве, да на юге от Швацца есть богатая земля Ламбрии, но и среди всех этих названых городов и земель славное маркграфство Винцлау не затеряется.

Глава 5

И тут, уже заканчивая и без того затянувшийся разговор, герцог и спрашивает у него:

– Барон, так как вы считаете, что же нам надобно предпринять в сложившейся, мягко говоря, непростой ситуации?

– А что же я могу вам сказать, сеньор? – Волков, да, был там, многое увидал, многое понял, но вот чего точно он не хотел, так это давать герцогу советы по этой «непростой ситуации». Вот так дашь совет, а потом, если вдруг что не сложится, тебя ещё и виновным назначат. При таком-то обер-прокуроре. – Я же в делах геральдических и высоких марьяжах смыслю мало.

– Стоит ли нам ускорить отъезд свадебного посольства? – пояснил вопрос герцога фон Виттернауф. – Или подождать, пока всё будет готово? Есть ли у нас время ждать?

И тут генерал даёт совет:

– Уж и не знаю, что там в свадебном посольстве надобно готовить до Рождества, но если так тянуть надобно, то я бы с тем посольством, а лучше вперёд него, послал бы в Винцлау отряд в пару тысяч человек при толковом командире.

Барон фон Виттернауф лишь смеётся над этими его словами, а граф Вильбург с кислой миной говорит:

– Генералу нашему лишь бы солдат позволили нанять, да потом пустили его в землю, что побогаче, а уж там на него никакой управы не будет. Он нам там и войну сразу устроит, и, главное, обернёт всё так, что будет та война во славу герба Ребенрее, – и так как герцог, да и другие господа смотрят на обер-прокурора с непониманием, тот и поясняет: – Генерал Фолькоф с одним малым отрядом разорил целую провинцию, вывез сокровищ возы, чуть не подрался с городом Туллингеном, едва принцессу не потерял. А что будет, если ему большой отряд дать?

– Не нужен мне никакой отряд, – сразу парирует Волков, – у меня своих дел в Эшбахте и Малене довольно, я в награду, – тут он глядит на курфюрста, – хочу просить лишь об одной милости…

– О чём же вы хотите просить меня, друг мой? – сразу интересуется Его Высочество.

– Об отдыхе, сеньор, – отвечает барон. – Прошу вас хоть об одном годе покоя, чтобы все свои дела домашние завершить, хоть немного с долгами своими разобраться, – после чего он кланяется. Судя по лицу, у герцога на его счёт планы были несколько иные, а фон Виттернауф их ещё и озвучил тут же:

– Так, значит, вы не хотите, барон, возглавить отряд гвардии – охрану нашего свадебного посольства и жениха Её Высочества принцессы Винцлау?

– То большая честь для любого, – и в этом случае Волков абсолютно не кривил душой, это и вправду была большая честь; по сути, человек, возглавлявший охрану следующего маркграфа, мог считаться человеком ближайшего круга высшей знати огромной и богатой земли. Вот только… Барон действительно хотел хоть как-то утрясти ситуацию с Брунхильдой и юным графом Маленом, хотел разобраться со своими нескончаемыми долгами и мечтал оживить разграбленный графский дом в Малене, и наконец… наконец, достроить замок! Какие ему ещё посольства, какие отряды и путешествия, если у него на реке опять разбойничал родственничек герцога? И посему он закончил вполне твёрдо: – Я всё-таки прошу, сеньор, позволить мне уделить некоторое время себе, своим личным делам, ибо они пребывают в большом расстройстве. А также делам ваших южных земель, Ваше Высочество, в которых гнусные преступления и откровенные разбои, увы, остаются безнаказанными, – в этом месте граф Вильбург с презрением усмехнулся, выражая свое полное пренебрежение эдаким ловким посылам барона. Но Волков и не думал обращать на него внимание и продолжал: – Тем более, что у Его Высочества найдутся люди более достойные для подобной миссии.

– Вы уверены, барон? – а вот герцог явно не был доволен этим его пожеланием остаться от посольства в стороне. Он снова тарабанил пальцами по подлокотнику кресла. – Напомню вам, дорогой мой, сама маркграфиня Винцлау просила меня, чтобы я прислал к её двору именно вас.

«… маркграфиня просила… прислать именно вас».

Несомненно, несомненно, прозвучало это двусмысленно, ну, во всяком смысле, для тех, кто умел искать иные подоплёки. И тут Волков подумал, что герцог знает про его «тёплую дружбу» с маркграфиней. Знает, знает… А как иначе? Не зря же умный и улыбчивый барон фон Виттернауф содержит огромный штат всяких мерзавцев-шпионов во всех соседних землях, да и внутри самой Ребенрее. Нет, не зря он тратит на них сундуки серебра. Барон был столько лет в фаворе у прижимистого курфюрста, видно, не просто так министр свой хлеб ест. Не может быть такого, что чьи-то внимательные глаза во дворце не видели их поздних ужинов с принцессой, и не могли умные люди не писать о том министру, а тот, в свою очередь, не мог не доложить герцогу, что принцесса за своё удивительное освобождение расплатилась с своим рыцарем-освободителем сполна. А может, расплачивалась ещё и с радостью. Кто знает, может и это имел в виду герцог, уговаривая его и произнося своё многозначительное:

«Вы уверены, барон?».

Но барон как раз был уверен; конечно, что уж там говорить, принцесса была прекрасной женщиной, но тем не менее возвращаться в Винцлау… Волкову подумалось, что сие будет сродни добровольному погружению себя… в чан с ядовитыми змеями, которые только о том и мечтают, как бы поглубже загнать ему в и так не самую здоровую плоть свои зубы.

«Нет, пусть те, кто ищет возвышений, берут на себя смелость участвовать в подобных делах, а с меня довольно. Хорошо, что из того замка вышел, на этот раз со шкурой не пробитой, хорошо, что городскому быдлу драться было лень на жаре, и хорошо, что во дворце не отравили… Нет. Довольно с меня чанов со змеями. У меня этих змей вокруг Эшбахта в избытке. Что ни замок – то клубок. С ними бы управиться».

И уже после всех этих мыслей он твёрдо отвечает своему сеньору:

– Ваше Высочество, дома у меня дел накопилось много. И дела те безотлагательны. Посему прошу меня от высокой чести – быть при свадебном посольстве – освободить.

Естественно, сеньор недоволен просьбой вассала, но отказать ему никак не может. Что ни говори, а вассал проводит в услужении у него много больше времени, чем требует вассальный обет. И тогда герцог соглашается:

– Господа, вы всё слышали, нам придётся найти другого достойного для охраны посольства, – потом он обращается к Волкову: – Барон, мы более не будем злоупотреблять вашим временем. У меня есть и другие вопросы, но их я приберегу для ужина.

Волков встал, поклонился Его Высочеству, ещё раз всем присутствующим вельможам и покинул кабинет. Он и подумать не мог, что следом за ним из залы выскочит молодой наследный принц.

– Барон, прошу вас, подождите.

Генерал остановился.

– Да, Ваше Высочество?

Молодой принц долговязый и чуть нескладный, было видно, что он немного волнуется.

– Вы же так и не сказали, согласны ли вы прийти завтра на ужин.

Этот ужин с мальчишками был ему абсолютно не интересен, эти титулованные баловни были ему скучны. Но Волков опять вспомнил, что сеньор не вечен, и может так статься, что ему придётся давать вассальную клятву тому самому человеку, который сейчас стоит перед ним и заискивающе интересуется насчёт ужина.

– Конечно же, Ваше Высочество, – отвечает он и улыбается, – глупо отвергать приглашения тех, кто желает слушать твои старческие россказни. Может быть… когда банкиры пустят меня по миру, мне придётся своими байками зарабатывать семье на пропитание.

Принц начал было что-то говорить ему, но двери в кабинет курфюрста распахнулись, и в приёмной появился статс-секретарь Кайсель; он, поискав кого-то глазами, объявил довольно громко:

– Господин Шеленброк!

И тогда со стула у стены, где сидели многие ожидающие господа, встал один человек. Был он лет средних и выглядел… средне. Ни бедным, ни богатым. Конечно же, Волков видел его не единожды во дворце, и часто в компании со старым канцлером Фезенклевером, но вот не подумал бы уж точно, что это будущий всесильный канцлер Ребенрее.

– Господин Шеленброк, – продолжает статс-секретарь, он делает пригласительный жест к распахнутой двери, – проходите, совет ожидает вас.

Георг Альберт даже и не взглянул в сторону нового возможного канцлера, а барон, проводив Шеленброка взглядом, снова вернулся к разговору с молодым принцем. И обещал тому непременно быть на званом ужине. А принц обещал сообщить уже на ужине сегодняшнем, где будет проходить ужин завтрашний.

Фон Готт, дожидавшийся его, не преминул напомнить:

– Время уже обедать, сеньор. А, между прочим, я и люди ваши сегодня ещё не завтракали!

– Не вы одни, мой друг, не вы одни, – ответил ему генерал, садясь в карету. – И как сатисфакция за сегодняшний завтрак… завтра возьму вас с собой на ужин.

– И что это за ужин? – заинтересовался оруженосец, закрывая за сеньором дверцу кареты.

– Меня пригасил молодой принц, чтобы я рассказал ему и его дружкам, как было дело в замке Тельвисов.

– Ну уж рассказывать-то вы мастер! – заметил фон Готт с несвойственной ему иронией.

– Будете зубоскалить – не возьму, – обещает ему генерал, – а ужин намечается богатый. И с музыкой.

– С музыкой?

– Значит, и с танцами.

– Тогда больше не буду зубоскалить. Может, и девы какие будут из благородных семей?

– Может и будут, – соглашается барон. – А вы что же, фон Готт, никак собираетесь жениться?

– А у меня всего два пути, – замечает оруженосец. – Либо я женюсь на девице с приданым, – и он добавляет мечтательно: – Хорошо бы, если бы то была землица с мужичками, – и тут он возвращается из мечтаний в реальный мир и продолжает уже сумрачно: – Либо мне проломят голову в очередной вашей затее, – и пока Волков смотрит на него с укором, он заканчивает свою мысль: – Уж лучше жениться.

– То вовсе не �