Хризолит и Бирюза

Глава I

I часть

Когда Жизель предложила мне эту работу, я сразу решительно отказалась.

Для меня это было своеобразной дикостью и унижением сопровождать богатых верховников, развлекать их в больших приемных домах и делать то, что они захотят, как безвольная игрушка. Деньги предлагались справедливые, немалые, они позволили бы мне ни в чем себе не отказывать, снять не комнату в трущобах, а целый дом в Верхнем городе и никогда не соглашаться на крысиную похлебку в тухлом баре на окраине свалки.

Жизель живет в таком режиме с моего возраста, с двадцати пяти лет. Она добилась за эти годы привилегированного статуса при дворе императора и пользуется всеми его благами, как заблагорассудится. Ей по душе такая праздная жизнь и она хочет завлечь меня туда же, оградив меня от ужасов трущоб и засыпав золотом. Если не кривить душой, я готова честно себе признаться – меня такая жизнь всегда привлекала. Всегда. Кто в здравом уме откажется от хорошей жизни? На расписные платья, уложенные волосы под диадему ручной работы, ухоженные руки без следа мозолей и отдохнувшие лица я смотрела, затаив дыхания еще с детства и пообещала себе, что через несколько лет буду находиться на этом же месте. Но не учла, каким путем я достигну своей цели. А было ли это важным?

У меня на роду было написано, что мне суждено жить в такой роскоши.

Отец родом из Верхнего города – так называют дворянскую часть столицы Мараис. Он обладает значительным влиянием в этом районе империи: занимает пост мэра, владеет двумя металлургическими заводами и обеспечивает работой большую часть жителей Нижнего города – промышленного района, населённого рабочим классом. Мать была его помощницей из трущоб, следила за оборотом документации. Насколько я помню, она очень гордилась собой, достигнув таких высот в работе, потому что мало кому удавалось просто даже постучать в дверь приемной мэра. Затем небольшая интрижка и вот, я сижу в захолустном баре и думаю, как закрыть долг по комнате, потому что хозяйка места, которое я вынуждена называть своим домом, грозилась натравить на меня двух своих тупых сынков, если я не отдам десять тысяч физов до конца недели. А до конца недели осталось три дня.

В то же время отец даже не знает о моем существовании. Точнее, о существовании знает, но кто я, как меня зовут, мальчик я или девочка – ничего.

Мой папаша вышвырнул маму, как только она пришла к нему с животом наперевес. Для него это был такой шок, будто он впервые в жизни узнал, что от секса бывают дети. Уважаемый, влиятельный мужчина, любимец Верхнего города… не смог удержать свой хрен в штанах. А когда последствия постучались в двери, выкручивался так, как умеют только богатые верховники: быстро, подло и без следов.

Мама после этого унижения держалась на сбережениях, какое-то время ещё старалась не упасть лицом в грязь. Но медленно теряла позиции. Её попытки устроиться на работу снова и снова разбивались о вечно болеющего ребенка в моем лице. Никому не нужен работник, который то опаздывает, то уходит раньше, то приводит с собой ребёнка на смену. Она даже пыталась снова попасть в Верхний город – хотя бы на должность уборщицы, – но папаша, будучи тем ещё благодетелем, сделал всё, чтобы ей туда дорога была закрыта навсегда.

Для нее это было невероятным унижением! Я не могу сказать наверняка, что причина была в этом, но я видела, как ситуация, в которой она оказалась, разъедала её.

Последним местом её работы стал этот самый бар, в котором я сейчас сижу. Тогда он был другим, конечно. Здесь пахло горячим хлебом, а не прокисшим спиртом и потом. Здесь ещё не витал этот запах безысходности.

Один из постоянных клиентов – тот, что вечно пялился на неё, оставляя в чаевых мелочь и слюни, – однажды напился до бесчувствия. И изнасиловал её. Пока она, как обычно, выносила мусор за угол после смены. Никто ничего не видел. Никто не помог. Никому не было дела.

Жизель потом сказала: «Несчастная женщина». Это была смерть, растянутая на месяцы. Смерть, которая начиналась с грязного переулка, а закончилась гнилым матрасом в комнате, где она, в лихорадке, умерла от сифилиса. Когда, казалось бы, вся жизнь ещё впереди.

Жизель, кстати, предлагала ей работу. Такую же, какую потом предложит мне. Но мама отказалась. Сказала, что это ниже её достоинства. Ниже. Я долго об этом думала. Очень долго. И каждый раз возвращаюсь к одному и тому же вопросу: а стоило ли?

Стоило ли умирать в одиночестве? Стоило ли терпеть всё это ради какого-то «достоинства», о котором в этом городе вспоминают только на похоронах? Лихорадка, которая жарила её изнутри. Сыпь, расползающаяся по коже, превращающая её в ходячего мертвеца. Она перестала быть собой задолго до смерти. И я смотрела на это. Молчала. Запоминала.

С тринадцати лет я принадлежу только себе. Моим постоянным пристанищем осталась та самая комната, где мы жили с мамой.

Поначалу было невыносимо тяжело. Тоска, казалось, уничтожала меня. Ночами, лежа в темноте, я молча взывала к Святому Роду, умоляя объяснить, за какие такие грехи Он забрал мою мать и оставил меня – ребёнка – в одиночестве скитаться по жизни.

Со временем пришли первые уличные драки, перепалки с сыновьями хозяйки, тайные подростковые общества. Всё это вытаскивало меня из вязкой печали и понемногу закаляло. Я становилась твёрже, злее, сильнее. Эмоционально несгибаемой.

Жизель всегда была где-то рядом. Наблюдала, помогала, но никогда не показывала мне Верхний город. Только рассказывала – урывками, сказочно, почти с вызовом. Иногда, в порыве подростковой злости, не в силах сдерживать эмоции, я кричала на неё, умоляла: почему ты каждый раз оставляешь меня здесь? Почему не забираешь с собой?

Но в ответ – лишь молчание. Или короткое, обидно холодное: «Ещё не пришло твоё время».

Я злилась, кидалась вещами, огрызалась. Но с каждым годом всё больше принимала нижнегородскую реальность. Оттаивала от мечты стать богатой. Училась жить не ради неё. А просто – жить.

Нужно отдать должное Жизель, несмотря на все ее странные фразы и ограничения, она воспитывала меня уверенной в себе девушкой и позволяла самостоятельно набивать себе шишки, хотя давала мудрые советы, которые я начала понимать только со временем.

И все же не могу представить себя игрушкой в потных и скользких руках богачей.

Выйдя из бара, я медленно побрела в сторону пристани, волоча ноги по неровной мостовой. На пути мне попался одинокий дубовый лист – с тёмными краями, иссечённый временем, но всё ещё живой. Я сорвала его и начала крутить в пальцах, разглядывая тонкие ветвистые нити жилок. Почему-то именно в эту секунду до меня дошло: мои принципы… начали рушиться. Не резко, не громко – нет. Они осыпались во мне, как известь с потолка.

Мысли о согласии на предложение Жизель стали приходить ко мне всё чаще – не как искушение, а как логика. Зарплаты помощницы обувного мастера едва хватало на комнату и еду. Какие там увлечения, какие покупки для души? Даже лишняя булочка – уже роскошь. И это в самом «приличном» районе Нижнего города. В другие – те, что пахнут крысами и дешёвым спиртом – соваться я не хотела.

Я заметила, что стала невольной тенью портовой жизни. Время от времени приходила сюда – просто сидеть. Удобно устроившись на соседнем причале, свесив ноги в пустоту, я наблюдала за тем, как пульсирует город у края воды. Пристань – это место встречи земли и моря, начало и конец любого пути. Здесь всё живёт: от крохотных рыбацких лодчонок до пузатых грузовых гигантов, что оседают у пирсов. Грузчики, механики, моряки – все сновали по своим делам, кипело движение, гудели голоса, трещали лебёдки, пахло солью, железом и потом.

И вот я сидела среди всего этого, почти растворившись, почти никому не нужная. И задавала себе один-единственный вопрос:

Что мной движет на самом деле?

Любопытство? Интерес к тому, как живут те, кто давно вылез из грязи?

Или – жажда праздной жизни… купленной ценой собственного тела?

– Офелия!

Я дернулась от неожиданности и выронила лист дуба в море.

Охвативший пристань крик принадлежал моей соседке по комнате – Кристе.

Кстати, уже, бывшей соседке.

Проблемы с активным раздумыванием над предложением начались еще из-за того, что она решила принять такое же от Жизель и теперь переезжает в апартаменты, которые уцепила в Верхнем городе на деньги богачей. Сказки про свои похождения она рассказывала дивные, но ровно такие же дивные, как и ужасы. Страшнее сифилиса, наверное, богатые мужчины и женщины. Даже коллекторы и парочка душных сынков хозяйки по сравнению с ними – мошки. Хуже всего, когда люди имеют все и не знают, чем заполнить дыру в своей душе.

Лицо Кристаны светилось лучезарной улыбкой, словно солнце само заблудилось в её румяных, чуть полных щеках. Взбалмошный морской ветер, постоянный спутник пристани, играл с её пылающими, словно закатные огни, волосами, взбивая локоны в дикие вихри, из-за которых яркие лучи солнца, переливаясь, мелькали между кудрями.

Она всегда умела подчеркивать свои пышные формы – ремни, ленты, даже простые верёвки, умело обвивавшие талию или бедра, становились частью её чарующего облика. Честно слово, с каждым её появлением на улицах за ней словно тянулся шлейф из восхищённых взглядов и слюней – вся пристань будто затаив дыхание наблюдала, как Криста шагает, и никто не мог остаться равнодушным.

Поэтому для Кристы эта работа была не более, чем развлечением, своего рода, авантюрой. Ее девиз по жизни – «Живем лишь раз! Лучше попробовать все блага мира и умереть шлюхой, чем прожить невинной в трущобах» и я в чем-то с ней была согласна.

– Офелия, ты даже не представляешь, у кого я была прошлой ночью! – восторженно тараторила Криста, с хитрой улыбкой заправляя за ухо растрепавшиеся рыжие завитки, которые непослушно выпадали из её причёски под дуновениями ветра.

Я мысленно готовилась к очередной порции рассказов о самых разных извращенцах и странных прихотях, пока она размещалась рядом со мной на пристани, но всё же собрала себя и сделала на лице «вопросительную» гримасу – ту самую, которая говорит: «Говори, не томи».

– Я, по-моему, сопровождала твоего отца!

Поперхнувшись собственной слюной, я посмотрела круглыми глазами на Кристу, пытаясь понять, есть ли доля юмора в ее словах:

– И с чего ты это решила?

– У нас в Верхнем городе только один дед держит два завода по металлу, – самодовольно сказала девушка, продолжая сражаться с ветром в своих волосах.

– И ты с ним?.. – я прищурилась и скривилась, в надежде услышать отрицательный ответ. А может даже и нет.

– О боже! Нет! – сразу отмахнулась Криста. – Я бы в таком случае воздержалась от рассказа, – она хитро посмотрела на меня. – Или же все равно все выдала за стаканом крепкого «Бромвера».

Мы рассмеялись

– Ну, так и что? – своё любопытство я все же сдержать не могла, и Криста это прекрасно знала. Мне было интересно все из мира верхновников. Даже тот факт, что она могла переспать с моим отцом мне тоже был интересен, черт возьми!

– Он выбрал меня как сопровождение на встречу инвесторов для нового проекта в Нижнем городе. Точнее, проект тот же – заводы, но он хочет построить новый экологичный завод в Верхнем городе, а те переместить в Нижний, чтобы очистить воздух для верховников.

– Родова борода! – я схватилась за голову и посмотрела куда-то в воду, где беззаботно влачили свое существование мальки рыб. – Это сколько он тебе заплатил за молчание!

– Но слушай! – она положила руку мне на колено, словно стараясь сбить моё любопытство с пика. – У него есть протеже, преемник, который буквально занимает место первого приближенного к нему сотрудника и в случае чего, займет его должность! Я правда не знаю, насколько возможен тот факт, что он его сын или что-то в этом роде, ведь он… – она внезапно замолчала, предаваясь воспоминаниям. – Высокий, русый мужчина с пронзительными зелеными глазами, атлетическим телосложением, имеет безупречно красивые руки, носит обтягивающие штаны и имеет выпирающий…

– Ум?

– Именно! – мы вместе засмеялись.

Пока я вытерала слёзы смеха, смахивая их рукавами, Криста придвинулась ближе, словно собиралась поведать государственную тайну.

– Герцог Маркс попросил меня найти девушку, которую никогда и нигде не видели, чтобы та сопровождала его на инвестиционный вечер. Сегодня. – Голос её слегка понизился, а в глазах мелькнула смесь волнения и… стыда? – Где, собственно, двадцать процентов – это болтовня про бизнес и какую-нибудь очередную реформу угольных котлов, а всё остальное – платья, коктейли и богачи, жаждущие развлечений.

Она замялась на полуслове, чуть отвернув лицо, но потом выдохнула, будто решившись прыгнуть в прорубь:

– Он пообещал мне хороший процент от… ну, «оплаты» той девушки, которую я ему приведу. Если всё пройдёт гладко. Если ты согласишься.

Я молча прикусила нижнюю губу, и внутри меня на мгновение повисла полная тишина – даже море, казалось, стихло. Удивления не было. Такое предложение от Кристы не прозвучало как гром среди ясного неба – я прекрасно знала, в каком мире мы живём, и откуда берутся наши деньги. И я понимала её рвение.

Деньги были серьёзные.

И мне хотелось верить, черт побери, что этот загадочный «помощник герцога» не окажется очередным коллекционером женской боли, а вечер сведётся к шампанскому, красивой позе и паре пустых разговоров. Чтобы я просто была – как украшение, как картинка.

Чёрт! За один такой вечер я не просто закрою долг перед портной и хозяйкой – я смогу, наконец, выкупить эту вонючую комнату вместе с домом у старой жабы Дюплентан. И, если повезёт, даже отложу на крошечные апартаменты в Верхнем городе.

Если рискну.

Родовы подштаники, насколько же это всё заманчиво!

– Офелия, прием! – Криста помахала рукой перед моими глазами, вырывая меня из глубокой внутренней переклички с моралью и банковским счётом. – Так ты согласна?

– А какие конкретно условия? – спросила я, не сводя взгляда с одной точки, где только что в моей голове рисовались пути отступления, фальшивые простуды, внезапные смерти дальних тётушек и прочие «уважительные» причины.

– О, это мое самое любимое! – радостно хлопнула в ладоши рыжеволосая бестия, едва ли не впрыгнув в воздух. – Тебе нужно будет добраться до апартаментов, которые тебе снимут в Верхнем городе. Там тебя встретят модельеры, и всё вот это – с пудрой, кисточками и платьями. Потом за тобой приедет машина и отвезёт… во дворец.

– Куда отвезёт? – я тут же подняла глаза на нее, не веря своим ушам.

– Сам император заинтересован в проекте герцога Маркса, и он любезно предложил свою бальную залу на этот вечер, – пожав плечами Криста добавила, – якобы его интересует экологичная составляющая данной идеи для Верхнего города.

– А Барон там будет? – поинтересовалась я, предполагая, что глава Нижнего города должен быть в курсе изменений на его территории. Это серьезный шаг по изменению всего ритма жизни рабочего класса. С одной стороны, расстояние до работы может сократиться, но и заработная плата эквивалентно уменьшится. Бунты, забастовки – лишь вопрос времени.

– Думаю, безусловно, – в синих глазах Кристы на мгновение промелькнула тень сомнения, но мне кажется, что мысли у нее были такими же, как и у меня.

Я вздохнула и откинулась назад, раскинув руки и вжав шею в плечи, как будто надеялась спрятаться от всей этой красивой, блестящей и потенциально опасной авантюры.

– И всё же, звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, – сказала я, прищурившись. – И где же подвох?

Повисла пауза. Я смотрела на неё внимательно, не моргая, словно пыталась словить дрожание губ, беглый взгляд – любую мелочь, что выдала бы ложь или утаённый факт.

Криста же выдержала взгляд с достоинством. Упрямая, нахальная, уверенная – как всегда.

В сущности, я ничего не теряю. Только, может быть, чуть-чуть потопчу собственные принципы. Если всё пойдёт не по сценарию, как я себе это сейчас рисую.

И всё же – как просто это звучит.

– Подвох только в том, что неизвестно, о чем тебя попросит этот избалованный мальчишка после банкета.

Мы расстались после детального объяснения плана действий: Криста отправит телеграмму в приёмную моего папашки – официальную, как она выразилась, с завитушками и печатью – и мы будем ждать сигнала, когда мне стоит выдвигаться в снятые апартаменты. Всё выглядело будто по сценарию: чёткие шаги, отрепетированные роли, тонкая грань между авантюрой и проституцией, которую не хотелось видеть слишком отчётливо.

Возвращаясь в комнату, я наткнулась на одного из идиотских сыночков Дюплентан – тот, что всё время шмыгает между этажами, будто охотится за крошками власти. Он крутил в руках мелкий карманный ножик, которым с невыносимо важным видом начал ковыряться в зубах, как только увидел меня.

Я фыркнула, едва сдержавшись от комментария, и уже почти прошла мимо, когда услышала фразу, брошенную мне в спину:

– Поторапливайся, а то твой дом окажется в ещё менее приятном месте.

Куда, черт побери, ещё менее приятном? Мне было даже сложно представить. Под землю? В ночлежку для помешанных? Или на дно канала?

Дверь я захлопнула с раздражением и тут же закрыла на защёлку. Треск замка был чуть ли не единственным звуком, который приносил хоть какое-то чувство безопасности в этих стенах.

Я рухнула на скрипучую кровать, будто всё это – только что услышанное, только что решённое – имело физический вес и легло на грудь.

Мне было тяжело поверить, что всё это происходит со мной. Не в книжке, не на сцене театра, не в пьяных фантазиях Кристы, а вот – тут, в моей реальности, полной пыли, вороватых мальчишек и угроз.

Во мне толкались две несовместимые мысли:

С одной стороны – да, мне хотелось новых чувств, яркости, движения. Даже если всё это приведёт к боли, к унижению, к рыданиям в подушку – я хотела почувствовать.

С другой – я чувствовала, как мне противно. Не от самого предложения. Не от дворца или ужина. А от чувства зависимости.

Я слишком долго привыкала жить, полагаясь только на себя. Любые проявления доброты, особенно от мужчин, вызывали у меня внутренний сигнал тревоги: «Осторожно, это ловушка». Даже комплименты казались купюрами, которые придётся возвращать с процентами.

И теперь, когда мне предлагают и платье, и крышу над головой, и безопасность – страшно даже подумать, чем придётся платить на выходе. Потому что бесплатных бальных зал в жизни вроде моей – не бывает.

Из головы никак не уходил уже выдуманный мной образ этого самого «протеже» отца. Я ведь понятия не имела, кто он на самом деле – его имени даже не называли – но воображение, подкреплённое обрывками газетных статей о самом Ольгарде Марксе, рисовало картину достаточно отчётливо.

Судя по публикациям, далеко не самым лестным, мой папаша был человеком из тех, чьё имя вызывает у чиновников нервный тик, а у простых людей – привычное презрение. Он поджимал под себя заводы, города, семьи, судьбы. Почему бы и его «протеже» не быть таким же?

Я представляла себе мужчину напыщенного, с той самой тяжёлой самоуверенностью, что передаётся по наследству от циничных отцов к выдрессированным сыновьям. Он из тех, кто входит в помещение и получает всё, на что только упадёт его взгляд – без сопротивления, без вопроса. Не потому что заслужил, а потому что может.

Он обращается с подчинёнными, как с мебелью, со слугами – как с посудой. Ни один человек в его поле зрения не воспринимается как личность, разве что как временный ресурс. И всё это покрыто аккуратной, хищной маской – поверхностной любезностью, тонкой вежливостью, за которой гремит железо.

Каждое его слово, как я это видела, сочится ядом. Там, где другие говорят напрямую, он вкладывает двусмысленность, где можно улыбнуться – он усмехается. А глаза… глаза, разумеется, зелёные – с тем самым оттенком, каким описываются ведьмы и оборотни в детских страшилках.

И, конечно же, он всегда где-то рядом с мэром. Сидит за спиной, наблюдает, молчит, копит. Не от преданности, а от расчёта. Он не защищает власть – он готовится занять её.

Шум улицы под окнами стал для меня настойчивой, грубой колыбельной – не убаюкивающей, а словно вколачивающей в полудрёму, как гвоздь в сырую доску. Я провалилась в лёгкий сон – не отдых, а временное забвение, в которое меня утянули навязчивые мысли.

Сны не пришли. Напряжение держало меня даже там, в полусознании, как туго натянутую струну. Я слышала всё: каждый звук, каждый вздох улицы. Визг детей, возившихся с мячом прямо под окном, отдавался во мне, как царапина по стеклу. Раздражённый голос продавца арбузов выделялся особенно – кто-то, видимо, сдуру постучал по ягоде так сильно, что та с глухим хрустом треснула, потеряв свою товарность. Продавец орал, требуя компенсацию или хотя бы уважения к его труду, но толпа уже гоготала, разлетаясь в стороны.

Свист подростков, хором среагировавших на проходящую мимо девушку, тоже вошёл в сон, как вспышка. Я не видела её, но будто бы представила: тонкая талия, юбка, сдвинутая набок, спина, прямая от чувства собственной власти.

Невероятно, как ярко всё это жило в моей голове, когда я должна была тонуть в темноте. Мир снаружи не отпускал. Он дышал, кричал, смеялся и бился о моё окно, как будто боялся, что я исчезну.

Тут в моё окно влетел камень. Он с глухим, неприятным звуком ударился о стену и грохнулся на пол, прокатившись по деревянным доскам. Я резко вскочила, как от выстрела, и в тот же момент сверху донёсся привычный, раздражённый стук тростью по трубе – старуха Дюплентан, конечно, уже на страже порядка. Судя по гневному бормотанию, она была готова снести потолок, чтобы выгнать меня вон ещё до наступления ночи.

Глаза распахнулись мгновенно, будто я и не спала вовсе. Я подорвалась с места и подошла к камню. На верёвке была привязана записка – короткое слово, выведенное быстрым, узнаваемым почерком Кристы: «Выходи».

О, я прекрасно понимаю нежелание Кристы заходить сюда.

Он успокоил меня и одновременно всколыхнул всё внутри. Сердце забилось чаще, в голове закрутились мысли: нужно ли собирать вещи? Сколько я там пробуду? Вернусь ли вообще? И если да, то в каком состоянии? Что, если меня подстерегут, как крысу, в переулке и…

Я бросила быстрый взгляд на своё отражение в отколотом зеркале, лежащем на полу: растрёпанные волосы, покрасневшие глаза, след простыни на щеке. Подумала – плевать. Впервые в жизни позволила себе выглядеть так, как есть.

Я распахнула дверь и выскочила в коридор. Промелькнула мимо старухи Дюплентан, та даже рта не успела открыть, как я захлопнула входную дверь, будто отрезала всё позади себя.

– Быстрей, быстрей! – махала мне руками Криста, подпрыгивая на месте, словно не могла стоять спокойно. – Я могу подвезти тебя до твоей новой квартиры, водитель Жизель забирает меня – она поручила мне подготовить зал к торжеству.

Мы почти бегом пересекли квартал трущоб – родные грязные улочки, пропахшие жиром и гарью, мелькали за спиной. За каждым окном – крик, кашель, музыка, скрип кроватей и чужих жизней.

И вот – рывок. Мы выскочили на главную площадь. Здесь было по-другому. Шире, светлее, громче. Посреди – величественная статуя Барона, его каменный взгляд был устремлён куда-то в сторону моря, в небо, в будущее, которого ждали многие, но верили – немногие.

Вокруг толпились музыканты, художники, жонглёры – всё как всегда. Люди приходили сюда, чтобы хоть на мгновение забыть, что живут в Нижнем городе. Здесь воздух был чуть чище, звук – чуть добрее. Вид на море открывался такой, что даже у самых ожесточённых замирало внутри. Здесь хотелось создавать. Здесь хотелось жить.

Возле ратуши, у фонтана, нас ждала машина. Абсолютно чистая. Новая. Словно только что выкатилась с заводского конвейера и чудом оказалась здесь – в самом сердце запылённого, бедного Нижнего города. Она не просто выделялась – она выпячивалась, как белая кость среди чёрной земли.

Мне сразу стало не по себе. Я машинально оглянулась, настороженно всматриваясь в прохожих. В надежде, что никто не узнает меня. Что никто не поймёт, куда я сажусь. Что это не для меня. Что всё это просто мимо.

Но ни старики на лавках, ни уличные торговцы, ни вечно спешащие работяги не обратили внимания – только две девочки лет тринадцати. Они стояли чуть в стороне и с восхищением провожали взглядом Кристу. У неё было всё, что нужно, чтобы заворожить: высокая, пышная, уверенная. Её облегающее зелёное платье переливалось при движении, а каблуки гулко стучали по камню, будто отбивали ритм её триумфа.

Я поймала взгляд одной из девочек и замерла – в ней я узнала себя. Ту, старую, маленькую Офелию, что когда-то так же смотрела вслед Жизель, уезжающей в кабриолете, в другой, недосягаемый мир. Смотрела и мечтала, и злилась, и завидовала – всему сразу.

Я прикрыла глаза на секунду и, не оглядываясь больше, нырнула в салон машины. Тёплая кожа сидений пружинила подо мной. Внутри пахло дорогим табаком, кожей и чем-то таким, что не поддаётся точному описанию, но сразу кричит: богатство.

Дверь захлопнулась с глухим, решительным щелчком, уведомляя меня о том, что назад пути больше не было.

Глава II

Стоило мне лишь перешагнуть порог апартаментов, как в нос ударил плотный, свежий запах лаковых поверхностей, новых обоев и чуть уловимый аромат розового дерева и сухого табака – будто хозяин недавно покинул комнату, оставив за собой дыхание респектабельности. Всё здесь дышало недавним ремонтом, богатством, изысканностью. Цветовая палитра – светлая, с благородными серо-голубыми акцентами – умиротворяла глаз, как ясное небо над Мараисом.

Комнаты были обставлены с поразительной тщательностью: без излишеств, но в каждой детали чувствовалась рука искусного декоратора и неограниченные средства. Стены затянуты шелковыми обоями с тонким серебряным тиснением, словно иней по утреннему стеклу. Полы – паркетные, с мозаичным рисунком, частично прикрыты мягкими коврами, ворс которых пружинил под ногами.

Мебель изготовлена из тёмного ореха и красного дерева, с инкрустацией из золочёной бронзы, перламутра и даже слоновой кости – нечто, что позволено лишь избранным. На стенах – подлинники и реплики мастеров западной школы, в тяжелых золочёных рамах. На резных полках из палисандра – издания в сафьяновых переплётах, с тиснением по корешку, и редкие безделушки: фарфоровые статуэтки, часы с боем и миниатюрные изображения Святого Рода в эмали.

Апартаменты включали несколько комнат – гостиную, столовую, библиотеку и спальню – и каждая из них словно рассказывала о времени, о вкусе, о статусе.

В гостиной доминировал массивный камин из белого мрамора с тонкой резьбой по краям. На каминной полке покоилась венецианская ваза с засушенными розами, а над камином – зеркало в потемневшей серебряной раме, специально состаренной, чтобы не резало глаз новизной.

В столовой – длинный стол из белёного дуба, отполированный до зеркального блеска, окружённый стульями с высокими изогнутыми спинками, обтянутыми гобеленом ручной работы. На столе – хрустальные солонки, канделябры, сервиз с императорским клеймом.

Библиотека была уединённой, чуть затемнённой: тяжёлые портьеры цвета вина, мягкое кресло с пуховой подушкой, лампа с зелёным абажуром и запах старой бумаги, уносящий в мир прошлых столетий.

А спальня… Спальня напоминала будуар знатной дамы: массивная кровать под балдахином, шитым серебром, постельное бельё из тончайшего батиста, у изножья – шёлковое покрывало цвета морской волны. На туалетном столике стояли флаконы французских духов и веер из павлиньих перьев, словно ожидая своей хозяйки.

Одним из главных украшений апартаментов была большая хрустальная люстра, свисающая с потолка в гостиной комнате. Она была украшена тысячами хрустальных подвесок и создавала неповторимую атмосферу роскоши и величия.

По центру комнаты уже стояли напольные вешалки, уставленные нарядами: от дневных платьев из муслина до строгих костюмов с застёжками на жемчуг. Возле кровати, словно в беспорядочном параде, высилась целая армия коробок с обувью: лаковые ботинки, вышитые туфли, бархатные тапочки. Казалось, я потратила целую вечность лишь на то, чтобы окинуть всё это взглядом, и всё же мне предстояло сделать выбор – а я ведь всю жизнь обходилась двумя-тремя комплектами одежды. Меня одолела легкая паника: от обилия, от чуждой роскоши, от самой мысли, что теперь всё это – моё.

В дверь постучали. Я быстро пошла отворить и обнаружила на пороге двух девушек, посланных Жизель, чтобы помочь мне собраться. Эмильена и Летиция – так они представились, едва войдя. Обе были миловидны, лет девятнадцати, одеты в одинаковые платьица бледного лавандового цвета, с кружевными воротничками и тонкими браслетами на запястьях.

Не теряя времени, Летиция направилась в ванную. Она уверенно открыла краны, и в шум горячей воды начала добавлять масло орхидеи и акации – смесь, придающую телу едва уловимый, но чарующий цветочный шлейф. После того как она влила в воду немного медового молочка с каплей ванили, воздух наполнился сладковатым, обволакивающим ароматом, вызывающим странную, тёплую тоску – по дому, которого у меня никогда не было.

Я медленно погрузилась в тёплую воду, позволив себе впервые за долгое время по-настоящему расслабиться. Ароматы масел окутали меня, словно шелковый шарф, вплетаясь в дыхание и мысли. Где-то за моей спиной послышалось едва различимое шуршание ткани, и вот уже Летиция – тишайшая из двух – склонилась ко мне и осторожно начала массировать плечи и шею.

Её движения были мягкими, но уверенными, ловкими, как у женщины, не раз имевшей дело с телами знатных дам. Пальцы касались напряжённых мышц, унося с собой тревоги дня и чужие взгляды. Глаза у меня сами собой закрылись – я будто исчезла с земли на миг, погружаясь в странное забытие, где не было ни имен, ни обязанностей, ни вчерашних теней.

После ванны мы проследовали в гостиную. Там, на круглом столике из лакированного ореха, уже был накрыт лёгкий ужин: тонкие ломтики ветчины, фрукты в хрустальной вазе, тёплый хлеб под вышитым салфеточным куполом, и, конечно, бутылка вина с золотым сургучом на горлышке. Я чувствовала себя обновлённой, словно кожа моя обрела новое дыхание, а тело – свою силу. Медовый аромат, исходивший от меня, придавал странное, почти сказочное ощущение уверенности.

В махровом халате с узором по подолу я опустилась на мягкий диван, затянутый тёплым серым бархатом, и начала выбирать наряд для вечернего выхода. Эмильена налила мне вино – густое, красное, с ароматом вишнёвых косточек и дуба. Я не могла бы сказать, что разбираюсь в выдержке, но стоило сделать всего пару глотков, как тепло растеклось по груди, лёгкое головокружение очистило мысли, оставив только приятную пустоту и лёгкость.

Мой выбор пал на белоснежное платье в пол – шёлковое, с длинными рукавами, плотно облегающими руки, и неглубоким, но вызывающим вырезом, обрамлённым вышивкой из камней. Вместе с Летицией мы решили: раз уж ночь требует блеска, бриллианты станут лучшим акцентом. Я надела серьги-гвоздики из того же набора, что и ожерелье – тонкая цепочка с прозрачными каплями, холодными, как январское утро.

Волосы уложили мягкими волнами, вплетя в них тонкую нить с крошечными камнями, мерцающими при движении головы, как лёд на солнце. Пару прядей Летиция специально выпустила по бокам, создавая эффект небрежности, будто я вовсе не старалась произвести впечатление, а просто… была собой.

Глаза подвели коричневым карандашом, подчёркивая взгляд, губы оставили едва тронутыми – цвет помады лишь повторял естественный оттенок.

Сама невинность.

Или, быть может, искусство её имитировать.

Смотря в зеркало, я не верила своим глазам. Неужели это – я? Неужели подобное вообще возможно в моей жизни? Подходила ближе, почти вплотную, ища в отражении хоть тень прежней себя – и не находила. Потом отступала на несколько шагов, чтобы окинуть весь образ целиком. Крутилась, взмахивая юбкой, будто танцевала на балу, изображала книксены, делала смешные гримасы, как ребёнок, впервые увидевший своё отражение.

Я не могла насытиться этим зрелищем: платье мерцало в электрическом свете, волосы лежали идеально, и даже изгиб губ казался вдруг правильным. Я никогда не выглядела так красиво. Никогда – так уверенно. И пусть всё это было лишь тщательно продуманной иллюзией, за этим образом скрывалась я. Я – такая, какой мечтала быть. И за это я была благодарна.

Мою детскую пляску прервала деликатная вежливость очередного стука в дверь. За ней оказался консьерж в униформе с позолоченными пуговицами, сдержанный и почти церемониальный, который сообщил, что у парадного входа уже подана машина, ожидающая меня для поездки в императорский дворец.

Я бросила последний взгляд на себя в зеркало, сверкающую, словно стеклянная кукла в витрине модного дома. Поблагодарила Эмильену и Летицию за их труд и заботу. Без них я бы и половины не успела.

В коридоре пахло лаком и зимним воздухом, проникавшим сквозь двери.

У подъезда стояла вычищенная до зеркального блеска чёрная машина с гербовыми табличками. Водителем был молодой человек в безупречном смокинге и белых перчатках, он почтительно раскланялся и подал мне руку. Цвет его волос казался темнее под слоем бриолина, а лицо было неподвижным, словно вырезанным из мрамора. Глаза – холодные, зелёные, ничего не выдающие. Я вложила ладонь в его руку и осторожно села в салон, стараясь не помять ни одну складочку на подоле.

На сидении рядом лежали тонкий кремовый конверт, перевязанный лентой, и коробка – лаковая, из-под кондитерского дома «Дюпон», внутри которой – клубника в шоколаде. Я узнала почерк с первого взгляда.

«Дорогая моя, я рада, и я сожалею, что тебе пришлось сделать такой непростой выбор и ступить на путь высших благ. Знай, что я всегда рядом и помогу тебе в любой ситуации.

Твоя Жизель

p.s. подсласти себе вечер!»

Письмо Жизель внушило мне толику спокойствия, словно кто-то, родной и знающий, прикоснулся к моему плечу, молча заверив: «Ты справишься». Я сразу же сняла ленту с коробки и, не дожидаясь, положила в рот одну из клубничек, оторвав хвостик с чуть нервной поспешностью. Но сладость, расплывшаяся на языке, будто не достигла сознания. Мои вкусовые рецепторы были полностью поглощены волнением.

В груди жгло что-то странное, возможно смесь нетерпения, страха, предвкушения. Я не имела ни малейшего представления, как именно пройдёт вечер. Отсутствие сценария приводило меня в легкий ступор, мешало сосредоточиться, не позволяло мыслям лечь в стройную цепочку. Мне предстоит встреча с человеком, от которого зависит многое, а быть может – всё. Как себя вести? Сдержанно, с достоинством, как барышня из благородного пансиона? Или смелее – кокетливо, с ноткой вызова? Позволить себе эмоции или сохранять холодную дистанцию, как будто я не более чем деловой партнёр?

Я сидела, напряжённо сцепив пальцы, глядя в окно на вечерний город, и мысленно прокручивала все возможные сценарии. Именно в этот момент я уловила взгляд в зеркале заднего вида.

Водитель. Его глаза – холодные, как и прежде, – теперь искрились тонкой, почти ироничной усмешкой. Не улыбкой, не жестом. Только взглядом. Он, кажется, наблюдал за мной дольше, чем позволяли приличия. Я вздрогнула.

И, не зная, как иначе поступить, просто улыбнулась в ответ. Пусто, обезоружено, будто играя в свою собственную невинность. И сразу же отвернулась, чувствуя, как сердце ускоряет ритм.

Когда машина плавно остановилась, дверь передо мной тут же распахнулась будто по отрепетированной сцене. Моя рука, слегка дрожащая, опустилась на ладонь шофёра – все ещё в белоснежной перчатке, гладкой, как пергамент.

– Благодарю, – произнесла я, позволив себе улыбнуться только уголком губ, и снова встретилась взглядом с водителем. Внутри на миг мелькнула тревожная мысль: «А как я узнаю того, кого должна сопровождать? Мне ведь даже не дали никаких указаний…»

И Кристы нигде нет.

Холод пробежал по спине. Паника вновь затмила дыхание, в висках застучало, в груди стало тесно. Я даже не заметила, что всё это время стою возле машины, сжимаю руку шофёра и будто не могу отпустить. Его глаза не отрывались от моего лица – взгляд невозмутимый, но внимательный, как у человека, запоминающего детали.

Этот неловкий, почти окаменевший момент разрушила чья-то стремительная поступь и голос, от которого всё внутри разжалось:

– Подруга, ну как ты?

Рыжеволосая Криста подошла с широкой, неуместно жизнерадостной улыбкой, опустила руку мне на плечо и отступила на шаг, чтобы окинуть меня с ног до головы.

– Пресвятые мученики… Да ты же волшебна! Где ты прятала такие сиськи?

Я рассмеялась – коротко, облегчённо, с благодарностью. Она взяла меня за руку и заставила покружиться, и я без сопротивления закрутилась на месте, подол платья взвился, словно пена. Взгляд подруги скользил по мне, как будто по произведению искусства, и её восхищение – пусть шумное, простое – придало мне храбрости.

Она вела себя, как всегда, обволакивающе, уверенно, спасительно по-простому. И это сближало меня с нормальностью, возвращало почву под ноги, делало всё происходящее чуть менее пугающим.

Закончив свои восторги, Криста поторопила меня жестом и повела вперёд. Я поспешила за ней, следя, чтобы не наступить на её подол. Пылающее красное платье в пол, плотно облегающее её бедра, было сшито точно по фигуре и подчёркивало каждый изгиб, каждую линию. Она, как всегда, выглядела как вызов.

– Нам, девочкам-сопровождающим, полагается приходить чуть раньше, – объясняла она на ходу. – Сначала – в комнату ожидания, пока господа не прибудут и не… ну… не разберут нас, так сказать.

Я нахмурилась, и на мой немой, почти испуганный взгляд, она тут же добавила, поторопившись с улыбкой:

– Не переживай. Ты – не с остальными. У тебя будет своя, отдельная комната. Жизель говорила, что за тобой приедет Нивар Волконский. По-моему, так его зовут.

Имя отозвалось во мне эхом – тяжёлым, глубоким, будто ударило не по слуху, а по сердцу.

Огромные кованые ворота Императорского дворца были распахнуты настежь. По обе стороны стояли двое гвардейцев – величественные, как статуи, в парадной форме алого сукна с золочёными эполетами и шевронами в виде солнца, сиявшими на груди, словно их выкроили из самого закатного света. Лица – суровые, почти безжизненные, но в позе чувствовалась дисциплина, отточенная годами выправки.

Сам дворец, возвышаясь над городом, напоминал парящего орла – властного и недосягаемого. Беломраморные стены поблёскивали в оранжевых лучах заходящего солнца, словно вырезанные из снега и драгоценного камня. Золотая крыша слепила глаза, отражая последние отблески дня. Вокруг, в строгой симметрии, раскинулись царские сады: фонтаны с бронзовыми нимфами, клумбы с морозостойкими розами, аккуратно подстриженные кипарисы. Всё дышало безмятежностью, холодной и выверенной красотой.

Мы с Кристой поднялись по широкой лестнице из мрамора. Каблуки издавали ритмичный цокот, перекликаясь с журчанием фонтанов. У входа Криста уверенно произнесла:

– Мы от мадам Жизель.

Нас пропустили без единого уточняющего вопроса. Это удивило меня больше, чем стоило бы – я ожидала холодных взглядов, насмешек, снисходительной усмешки, с которой обычно смотрят на женщин подобного рода занятий. Но здесь, кажется, никто не смотрел сверху вниз. Или я уже настолько вжилась в свой новый образ, что перестала ощущать взгляды как приговор?

Как бы то ни было, мне начинало нравиться быть той, кем я сегодня стала. Пусть не без нюансов – но разве существует в этом мире нечто совершенное?

Войдя в парадную, я не сразу смогла сдержать восхищение: роспись на стенах, мозаики, высоченные потолки, украшенные золочёной лепниной и живописью – всё сливалось в величественную симфонию роскоши. Я шла следом за Кристой, раскрыв рот, с задранной вверх головой, едва не налетая на углы. Пол под ногами блестел, словно зеркало; каждый зал, в который мы заглядывали по пути, был как шкатулка: янтарные панели, породы красного дерева, вкрапления драгоценных камней в орнаменте стен.

На потолках и стенах, словно в панораме, тянулись росписи – живые, переливающиеся, кажется, даже дышащие. Это была история – миф о сотворении мира, о богах и великой зиме, сменившей златой век. Я не успевала вглядеться – ноги несли за моей проворной спутницей.

Где-то в коридоре зазвучали шаги. Гости начали прибывать. Мир за пределами меня и Кристы оживал – нарастающим шёпотом тканей, позвякиванием украшений, ароматами духов, шагами в лакированных туфлях.

Внезапно, в зале по левую руку от нас, я заметила, как одно из подвесных украшений – массивный хрустальный элемент люстры – соскользнул и, раскачиваясь, упал, ударившись о мраморный пол.

Криста мигом отреагировала, бросилась туда, не раздумывая – ну конечно. Это было так на неё похоже. Она никогда не могла остаться равнодушной к беспорядку или чужой беде.

А я осталась в коридоре, зачарованная фресками на стенах. История рождения нашего мира с детства притягивала меня своей загадочностью. Эти образы – богини, сотворяющие стихии, мужчина с лицом солнца, несущий огонь в ладонях, – были частью моего воображения с самых ранних лет. Сегодня они оживали прямо передо мной.

– Мир был окутан кромешной тьмой… – прошептала я себе под нос, едва касаясь пальцами стены, где на фоне пустоши простиралось беззвёздное небо. – В этой тьме был лишь Род – прародитель всего сущего…

Я шла вдоль фрески, будто сквозь туманный сон, читая знакомую с детства историю, переложенную здесь в красках и позолоте с пугающей достоверностью. Каждый фрагмент был узнаваем, но будто бы увиден впервые.

Что-то сжалось внутри. Я не слышала этот рассказ много лет. Раньше он казался мне сказкой – нелепым мифом, который Жизель пересказывала с лёгкой иронией мне перед сном. Но здесь, в этих залах, под холодным светом хрустальных люстр, в мраморной тишине императорского дворца он ощущался единственной истиной. Истиной, к которой я была глуха. Меня бросило в жар от масштаба веры, от красоты и ужаса утраченного знания.

– Затем Род родил Любовь… – прозвучал рядом глубокий голос, низкий, обволакивающий, как чёрный бархат. – Так началось сотворение мира. Мир наполнился Любовью.

Я вздрогнула.

Моё тело застыло. Взгляд метнулся вверх, туда, где, на фреске, длинноволосая девушка выходила из раскрытой груди бородатого титана. Рядом с моей ладонью теперь лежала другая – мужская. Она тоже касалась стены. Пальцы – длинные, тонкие, с серебряными перстнями, каждый с разным орнаментом: волны, солнце, узорчатая змея. Рука – крепкая, жилистая, с мужественной костяной линией, обрамлённая тёмным рукавом расшитого серебром пиджака.

Я закусила нижнюю губу – от растерянности, от того, как сильно заколотилось сердце. Развернулась и оказалась лицом к лицу с мужчиной. Он был ближе, чем я ожидала, и смотрел на меня с лёгкой, уверенной усмешкой.

Его рука всё ещё упиралась в стену, перекрывая мне путь, и я вынуждена была отступить ровно на толщину своей спины, вжимаясь в фреску. Я ощущала тепло камня сквозь тонкую ткань платья и его холодный взгляд, скользящий по моему лицу.

Он изучал меня – неторопливо, почти с любопытством охотника. А потом резко отстранился, как будто увидел достаточно. Подтянул манжеты, поправил складки на рукавах. Усмешка исчезла, и вместо неё на лице проступила сдержанная холодность, чуть-чуть высокомерная – роскошь, которую позволял себе его рост и выправка.

– Трущобы полны сюрпризов… – сказал он тихо, почти интимным полушёпотом, и в его хризолитовых глазах мелькнула искра. Свет люстр высекает бликовую россыпь на радужке, а его губы едва тронула полуулыбка.

Он стряхнул с плеча невидимую пылинку, поправил запонки и сделал шаг назад, оставляя после себя лёгкий аромат какого-то древесного парфюма с металлической ноткой.

Глава III

– Офелия, дорогая! – послышался знакомый, тёплый голос, как одеяло в стылом воздухе. – Вижу, ты уже познакомилась с графом Волконским.

Со входа, раскинув руки, к нам приближалась Жизель – стремительно и по-хозяйски, как будто именно она была владелицей дворца. И, возможно, в каком-то смысле – была. Для своих пятидесяти с лишним лет она выглядела изумительно: светлые волосы аккуратно убраны назад, открывая точёные черты и хищные зелёные глаза, отливающие янтарём под бровями. Яркий макияж подчёркивал не возраст – а власть. Чёрное платье с переливающимся змеиным узором сидело на ней, как кожа, а прозрачная накидка, украшенная перьями, шуршала при каждом её движении, как крылья ночной птицы.

Её белозубая улыбка – сияющая, почти материнская – на миг согрела меня. Я почувствовала, как незаметно выдыхаю, и только сейчас поняла, насколько была напряжена. Объятия – прохладные, пахнущие жасмином и табаком – сомкнулись на мне. Перья накидки щекотали мне щёку, а голос Жизель звучал будто в голове – обволакивающе:

– Вы же уже познакомились?

Я сделала шаг назад и украдкой взглянула на мужчину, стоящего всё в той же расслабленной позе, как будто никуда не уходил. И тут – накатило. Узнавание.

Это он.

Лицо, глаза. Тот самый, из зеркала заднего вида.

– Вы… – начала я, но Жизель меня прервала.

– Граф Волконский изъявил желание подвести тебя. Очень любезно, правда? – её брови чуть приподнялись, улыбка осталась прежней – мягкой, как шёлк.

Я не ответила. Вместо этого вглядывалась в его лицо, цепляясь за каждую черту. Почему он не представился сразу? Почему просто молчал, позволяя мне гадать? Или… может, я сама была слишком захвачена – подготовкой, страхом, ожиданием, – чтобы заметить очевидное?

Он, между тем, смотрел на меня спокойно, чуть склонив голову, как хищник – с тем самым выражением, от которого у меня холодела спина. Как будто он видел меня всю – до последней мысли. Как будто мы уже знали друг друга. Или должны были знать.

Ты не гостья, Офелия, – тихо напомнило что-то внутри. – Ты – украшение. Игрушка. Приглашение, завёрнутое в бриллианты.

Я заставила себя присесть в лёгком реверансе:

– Офелия Хаас, – выговорила сдержанно, с придыханием, как будто имя отзывалось внутри меня.

Он взял мою руку. Ладонь была холодная. Его пальцы – крепкие, чуть грубые, – сомкнулись на моей, и он не спешил. Поднёс руку к губам, легко коснулся пальцев, не сводя с меня взгляда.

– Нивар Алиссдейр Волконский, – произнёс, будто приговаривал меня к чему-то. И, чуть заметно склонив голову, добавил: – Заяц.

Я замерла. Веки дрогнули. Он знает. Он нарочно это сказал. Он… издевается!

Но лицо его оставалось безупречно спокойным. На губах – тень улыбки. В глазах – насмешка. Или интерес. Или… что-то, чего я не могла расшифровать.

Мир вокруг будто замер, и даже свет из хрустальных люстр стал казаться холоднее.

Нивар выпрямился в своём молчаливом величии и, не глядя на меня, подал локоть. Его жест был безукоризненно вежлив, отточенный до автоматизма – как будто он каждую неделю сопровождал к алтарю юных принцесс. Он развернулся в сторону бального зала, откуда доносился гул разговоров, звон бокалов и неторопливые переливы струнного квартета.

Я озадаченно взглянула на Жизель. Она, всё так же блистая, едва заметно кивнула мне с лёгкой улыбкой, будто говорила: «Вперёд, моя девочка. Пора.»

И я положила руку на его локоть.

Ткань под моими пальцами была холодной, гладкой, как шёлк, прошитый серебром. Он был высоким и сильным – его рука почти не поддалась под моей ладонью. Мы двинулись к залу.

В этот момент из-за колонны, приподнимая алый подол своего платья, на нас стремительно направлялась Криста. Рыжие кудри развевались за спиной, на губах – испуганное «ой, забыла тебя!». Но Жизель мягким движением ладони остановила её – словно дирижёр, управляющий всем этим балом. Криста послушно кивнула и скрылась за дверями зала.

– Желаю хорошенько повеселиться, – крикнула нам вслед Жизель с игривыми интонациями. Но ни веселья, ни облегчения это мне не принесло – только подхлестнуло тревогу. Я непроизвольно крепче вжалась в руку Нивара. Он это почувствовал, я уверена, но не сказал ни слова. Ни жеста, ни взгляда.

Бесчувственный мужлан, – подумала я, стиснув зубы. И имя у тебя дурацкое.

Мы встали в очередь из пар, которых должны были торжественно объявить. Я стояла чуть позади него, стараясь дышать размеренно, но сердце глухо колотилось, как молот по бронзе. Всё казалось театром, в котором я едва успела выучить реплики, и совершенно не понимала, кого играю.

Я всеми силами избегала смотреть на своего спутника, но любопытство пересиливало. Пару раз я ловила его взгляд – внимательный, оценивающий, почти ленивый. Он явно замечал мои попытки, и каждый раз награждал меня той самой усмешкой: неуловимой, чуть дерзкой, чуть… знающей.

И вот, наконец:

– Граф Нивар Алиссдейр Волконский и его спутница – Офелия Хаас! – провозгласил церемониймейстер, гулко перекрывая музыку.

Стражники в алых мундирах распахнули перед нами двери в главный бальный зал.

Я едва успела собраться с мыслями. Я шла не просто с мужчиной, чью фамилию слышала вскользь, – я шла под руку с графом, владельцем земель, заводов, армий слуг и, быть может, судьбы, гораздо более масштабной, чем моя собственная.

Мы вошли неспешно, словно сквозь водопад света. Сверху на нас плавно посыпались золотые перья и серебряное конфетти. Музыка сменилась на торжественный вступительный вальс. Вокруг – только взгляды. Я чувствовала их, как прикосновения к коже, к затылку, к ключицам. Нас разглядывали, оценивали, взвешивали.

Императорский двор, словно стая хищных птиц, вглядывался в Нивара Волконского – того, кому, по слухам, должны были достаться все золотые жилы Империи. Каждое лицо в зале было маской. Одни – пытались угадать, с какой стороны подступиться, другие – как выгоднее подружиться. Кто-то, возможно, уже мысленно строил планы, как стать его врагом.

А я – просто старалась не упасть на лестнице. Щурилась от света и чувствовала, как тонкие каблуки зарываются в ковёр на витиеватом спуске. И всё же, в этом параде золота, мрамора и высоких званий, я держалась.

Дворцовый зал был воплощением роскоши и власти – храм, воздвигнутый в честь империи и её бессмертного величия. Потолки, уходящие в небо, были расписаны аллегориями процветания и побед, а золото струилось по карнизам, колоннам, ручьём скатываясь в орнаментах, будто сама Империя плакала золотыми слезами. В стенах, между арками, сияли вставки из рубинов и гранатов, инкрустированные в мраморные панно, а по обеим сторонам тянулись гигантские гобелены – сцены славы, битв, венчаний и казней, вышитые с таким мастерством, что они, казалось, дышали.

В дальней части зала, на высокой возвышенности, словно на пьедестале для полубога, стоял трон. Слоновая кость и золото сплетались в нём в паутину власти, холодной и недоступной. Сам император восседал на нём, как памятник самому себе – лицо его было спокойным, сдержанно-довольным. Вокруг – пёстрые придворные, словно вырезанные из фарфора. Они переговаривались шёпотом, не упуская из виду ни одного взгляда, ни одной складки на чужом платье. Всё могло стать сплетней. Всё могло стать оружием.

А мы… мы с Кристой не нашли ничего.

Ничего.

О графе Волконском будто никто и не слышал. Ни в архивах, ни в переписке, ни в газетах. Имя – словно написано на воде. Пустота. Он будто бы возник из воздуха, как призрак.

Почему Маркс его так долго скрывал?

У меня было предчувствие – он готовит что-то крупное. Он хочет раздавить Нижний город не кулаком, а поступью прогресса: испарениями, пеплом и отходами, отравляющими воздух, воду, кожу. Ему нужна живая свалка – и мёртвые в ней, как удобрение.

Сколько людей должно погибнуть, чтобы мой отец наконец унял свой голод?

Из размышлений меня выдернула музыка. Заиграла увертюра. Мраморный пол запел под живыми инструментами, и гости расступились, создавая два чётких ряда.

Мы с Ниваром вышли в центр.

С моей стороны выстроились девушки – ожившие статуэтки в платьях, блистающих жемчугом и каменьями. С его стороны – мужчины, в строгих мундирах, с цепочками и знаками ордена. Протокольный приветственный танец – старая традиция, столь же неизбежная, сколь и показная. Он открывал каждый бал, словно зачин старинной пьесы, где роли давно распределены.

Я помнила его ещё со времён школы: тогда, в классе из двенадцати девочек и такого же числа зазывно потеющих мальчиков, нас учили основам этикета и танца – не из прихоти, а по указу канцелярии, считавшей это «необходимым минимумом городской воспитанности». Даже в Нижнем городе.

Нивар стоял напротив, выточенный из холода и тьмы. Его взгляд – безжалостно ровный, как сталь. Ни дрожи, ни тени сомнения. Ни одной человеческой эмоции. Только намерение.

Я сжала челюсти. Я не должна дрогнуть.

Я сделала шаг вперёд – первая, как центральная пара. Лицо Нивара оставалось маской, а тело – хищной пружиной. Он двинулся мне навстречу. Одну руку он отвёл за спину, вторую поднял на уровень моего лица, будто протягивал вызов. Я повторила движение.

Наши ладони парили друг напротив друга – не соприкасаясь, но так близко, что я чувствовала исходящий от его пальцев жар, как будто между нами был натянут электрический ток.

По бокам танцоры синхронно двигались с нами, на шаг позади.

В какой-то момент, когда мы сменили руки, я поймала его взгляд – томный, пронизывающий, будто он видел меня насквозь. Он смотрел не просто на меня – он будто вспоминал, искал во мне что-то давно потерянное. Или угадывал.

В кульминационный момент танца Нивар сделал шаг ближе. Его ладонь по-хозяйски легла на мою талию. Он притянул меня к себе – не резко, не грубо, но так, что воздух вокруг нас будто сгустился. В его глазах что-то вспыхнуло. Искра? Нет – пламя, с каждой нотой, с каждым шагом, становившееся все неистовей.

Мы закружились в минорном вальсе, точно два вихря, слитые одной стихией. Мужская рука, крепко сжимающая мою, направляла меня с неумолимой уверенностью, словно мы танцевали не на мраморной плитке, а на самой ткани вечера. Все исчезло – гобелены, придворные, свет люстр. Остался только он, и я, и ритм, в который билось мое сердце.

Каждое его движение было выверенным, отточенным, будто он репетировал со мной эту партию много раз – во сне, в памяти, в каком-то ином мире. Его плечи были напряжены, но не скованы. Я чувствовала это даже сквозь плотную ткань смокинга – он был сосредоточен, сосредоточен на нас.

А потом, в один из бурных акцентов мелодии, он резко опустил обе ладони на мою талию и поднял вверх, закружив в воздухе. Я на миг потеряла опору под ногами – как фарфоровая кукла, застывшая на пике вращения. Сердце ёкнуло. Мне стало страшно. Но руки Нивара держали крепко. Он не дрожал, не колебался.

Я от чего-то знала – он не уронит меня.

В этот миг зал исчез окончательно. Даже музыка, казалось, играла только для нас. Мы были одни – владельцы этого сияющего пространства, правители его ритма, дыхания и света. Я чувствовала, как волосы выбиваются из прически, щекочут шею, как платье струится по воздуху, как я – живая, настоящая – вращаюсь над полом.

Граф мягко опустил меня вниз, и мы ещё несколько раз обошли круг под замедляющуюся мелодию. Вальс стихал. Шептал. Тянулся, вынуждая нас сблизиться настолько, что я почувствовала его сбивчивое дыхание и ощутила, как его груд