Корниловъ. Книга первая: 1917

Глава 1. Москва – Коломыя.

– Ваше Высокопревосходительство, это катастрофа! Фронт прорван, одиннадцатая армия бежит!

Один из главных ястребов российской политики сидел за столом с закрытыми глазами, потирая лоб и массируя веки, и пропустил мимо ушей необычное обращение, зацепившись за последнюю фразу.

Фронт не могли прорвать. Никак. Даже с натовскими инструкторами, наёмниками и добровольцами живой силы не хватило бы, чтобы преодолеть все минные поля, заграждения и линии обороны. И причём тут 11-я армия? Она вообще базируется на Дальнем Востоке, за тысячи километров от фронта.

Это что, какая-то глупая шутка? На совещании Совбеза?

Он открыл глаза. Вместо Сенатского дворца он очутился в каком-то узком кабинете, отделанном под старину, а вместо десятка чиновников в дорогих костюмах перед ним стоял какой-то молодой офицерик в форме Русской Императорской Армии, вытянувшись по стойке «смирно». Дверь позади него была открыта, виднелся коридор, из которого доносился топот каблуков и стрекот печатных машинок.

В тщетной надежде, что всё это только галлюцинация, он зажмурил глаза, ожидая, что когда он их откроет, то снова увидит опостылевшие раскормленные рожи подчинённых, но это не помогло. Офицер стоял, ожидая хоть какой-то реакции.

– Ещё раз, – попросил он. – Оценки и эмоции можете оставить при себе.

– Срочная телеграмма из штаба 11-й армии. Германцы прорвали фронт в направлении Тарнополя, солдаты бегут, – доложил офицер.

Человек за столом вздохнул, прикрывая лицо рукой. На столе перед ним аккуратными стопочками лежали документы и карты, и на глаза ему попался один из приказов, но внимание привлекло не содержимое приказа, а подписи под ним. Подпись гласила: Командующiй армiей генералъ-отъ-инфантерiи КОРНИЛОВЪ, Начальникъ Штаба Верцинскiй.

Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота, голова закружилась, и он ухватился за край стола, чтобы не упасть. Дата на приказе не оставляла никаких сомнений, что он попал в самую глубокую задницу, в какую только можно было попасть. 6 июля 1917 года.

– Ваше Высокопревосходительство! – забеспокоился офицер, по-своему поняв такую реакцию, но человек махнул рукой, что помощь не требуется и всё в порядке.

Он поднялся из-за стола и прошёл к закрытому окну. В отражении мелькнуло знакомое по учебникам истории лицо с характерными монголоидными чертами. Вытянутое лицо, узкий нос, широкие скулы, небольшая бородка с редкой проседью. Корнилов, Лавр Георгиевич. Других вариантов быть не могло. Ощущение ирреальности происходящего не покидало ни на секунду, голова продолжала болеть. Он распахнул окно, впуская в кабинет свежий июльский воздух, и сквозняк зашевелил бумаги на столе.

– Отступать запрещаю, – глухо произнёс он. – Можете идти.

Офицер лихо исполнил воинское приветствие, щёлкнул каблуками по паркету и вышел, а Корнилов, вернее, тот, кто занял его место, принялся судорожно вспоминать всё, что помнил по этому периоду.

А помнил он не так уж и много. Лето 1917 не самое лучшее время в истории страны, и обычно его стараются не вспоминать. Большевики вообще едва ли не вычеркнули его из официальной истории, ограничиваясь парой строчек в учебниках и акцентируя всё внимание на октябре и последующих событиях, а монархисты и правые всё больше мечтают о хрустящей булке, которая закончилась в феврале. В итоге глубиной познаний похвастаться не могли ни те, ни другие. Вот и он, будучи убеждённым центристом, знал только то, что нахватал по вершкам от тех и других. Что там было? Керенский, Временное правительство, Ленин в шалаше. Корниловский мятеж, октябрьский переворот и начало Гражданской.

Он прислонился лбом к оконной раме, пытаясь хоть как-то привести мысли в порядок. Он слышал про подобные книги и фильмы, попаданцы в стране весьма популярны, но читать их было просто некогда. Получается, из 2022 года его забросило в 1917 год, из огня, да в полымя. Уж на что 2022 выдался непростым, но по сравнению с 1917, да ещё и для белого генерала… Хотя до этого ещё далеко, никакими белыми тут и не пахнет. Значит, шансы пока есть, и весьма неплохие. Вот только нужно было выбрать, как поступить. Правильно или легко.

Лёгкий путь – примкнуть к красным в качестве военспеца, как это сделали, например, Брусилов или Бонч-Бруевич. Да, с риском рано или поздно попасть под репрессии, даже несмотря на крестьянское происхождение Корнилова, но это будет несомненно легче, чем повторять реальную историю. Однако идти к большевикам ему не хотелось. Он уже был когда-то членом КПСС, и повторять тяжёлый и извилистый путь красной империи значило снова танцевать по тем же граблям.

И был правильный путь, гораздо более трудный. Не допустить гражданской войны и развала государства. Исправить историю, повернуть всё в правильное русло, сохранить миллионы жизней. Такой вариант нравился ему гораздо больше, и даже воодушевлял, хоть он и понимал, сколько работы предстоит сделать, чтобы добраться до вершин власти и стать диктатором. Без верных людей не обойтись. Впрочем, такие обязательно найдутся среди тех же белых офицеров и генералов, умеренных социалистов или кадетов.

Корнилов закрыл окно, за которым виднелся какой-то провинциальный украинский городок. Иронично. Нет, теперь уже не будет всех этих геополитических ошибок и катастроф. Наступать на чужие грабли он не собирался.

Приказы и донесения на столе привлекли его внимание, и он вернулся на место. От бумажной волокиты никуда не деться, к сожалению. Тем более сейчас, за полвека до изобретения компьютеров. Он принялся разбирать документы, и от дореволюционной орфографии снова заболела голова.

Всё было в новинку, необычно и интересно. На должности командующего армией ему бывать ещё не приходилось.

Карта, похороненная под ворохом донесений, поведала, что восьмая армия Корнилова сумела не так давно прорвать фронт австро-германских войск, взять Станислав и выйти к Калушу, но соседние армии, которые должны были поддержать наступление, не продвинулись ни на шаг. И он догадывался почему.

Армия разлагалась. Приказ № 1 фактически разрешил солдатам игнорировать любые приказы командования, а уговорами и просьбами в атаку никого не отправишь. Отдельные части ещё сохраняли боеспособность, особенно артиллерия, но в целом русская армия напоминала живой труп, непонятно каким чудом удерживающийся на позициях. Агитация велась беспрерывно, митинги и собрания проходили едва ли не чаще, чем построения, и это была уже не армия, а вооружённая толпа. А толпа всегда идёт за самыми громкими и крикливыми, а офицеры такими не были. В итоге армия превратилась из сжатого крепкого кулака в вялую рыхлую ладошку, неспособную даже на оплеуху, не то что на удар.

Он снова встал из-за стола и прошёлся по кабинету, разглядывая узоры на обоях, ореховый сервант и добротную старую мебель. Рай для антиквара, но сейчас это не антиквариат, а вполне себе современность. Он снова ущипнул себя за руку, тайком надеясь, что это всё-таки сон. Не помогло. Осознание того, что он тут, в чужом теле, на войне, про которую он знал преступно мало, окатило, как холодный душ, но он быстро взял себя в руки.

Если попал, то значит, так было нужно. Богу, дьяволу, инопланетянам, неважно кому. Если есть шансы спасти Россию, то он должен приложить все усилия, и никак иначе. Корнилов быстро вернулся за стол, достал пустой листок, оказавшийся телеграфным бланком, взял карандаш. Сначала он решил выписать тех, кому явно не стоит доверять. Так было проще обдумать положение, и карандаш резво запорхал по бумаге.

Керенский, Савинков, Ленин, Чернов, Троцкий, генерал Брусилов, генерал Алексеев… Он споткнулся на очередной фамилии, карандаш порвал тонкую бумагу, и Корнилов смял исписанный бланк в кулаке. Врагов набиралось гораздо больше, чем он мог предположить. И это не считая немцев, австрийцев и турков, с которыми Россия воевала. Их разведка шастала в войсках, как у себя дома, и точно так же на фронте шастали английские, французские, американские агенты под видом атташе, дипломатов, добровольцев и прочих авантюристов. С такими союзниками никаких врагов не надо. Его ненависть к ним вспыхнула с новой силой. Никогда ничего хорошего Россия от них не получала. Германцев, особенно нынешних, можно было хотя бы уважать как достойного противника, а вот союзнички… Ложь, лицемерие и запредельный цинизм сопровождали всё, к чему они прикасались.

И он не сомневался, что всё происходящее – их рук дело. Они всегда хотели смерти нам, России. И, пожалуй, в 1917 году у него гораздо больше шансов уничтожить всех этих ублюдков и выродков, по нелепой случайности или недомыслию императора заключивших сердечный союз с Россией, чтобы больнее ударить в спину.

Глава 2. Коломыя.

Многое постепенно прояснялось. Память генерала всплывала какими-то смутными обрывками, ощущениями от того или иного человека или какими-то разрозненными фактами. Порой всплывали имена или даты, но этого пока было недостаточно, чтобы не вызывать подозрений. Придётся играть роль.

Ему за свою партийную и политическую карьеру приходилось играть довольно разные роли, но это всегда были именно его маски, он никогда не прикидывался другим человеком. Но генерал Корнилов слыл человеком весьма молчаливым и хмурым, что весьма упрощало задачу.

Штаб восьмой армии сейчас находился в Коломые, в непосредственной близости от фронта, и с запада то и дело доносились глухие разрывы снарядов. По телеграфу сюда стекались донесения от всех корпусов, и по коридорам штаба туда-сюда сновали ординарцы с пакетами документов. Обстановка напряжённая, нервозная. Многие откровенно паниковали, ещё бы, германцы прорвали фронт. Но Корнилов оставался хладнокровен.

Он пил чай у себя в кабинете, разбираясь с документацией, когда в кабинет вошёл какой-то хлыщ в казачьей черкеске и с лихо закрученными усами. По виду он сразу не понравился новому Корнилову, в каждом движении казака сквозила наглость. Даже в кабинет командующего армией он вошёл без стука, как к себе домой. Корнилов поднял на него тяжёлый взгляд.

– Ваше Превосходительство! Речь подготовлена, – преисполненный гордости, произнёс казак, протягивая генералу какой-то листок.

Василий Завойко, ординарец. Узнавание промелькнуло молнией, стоило только ему открыть рот.

– Потрудитесь стучать, когда входите в кабинет, – процедил генерал.

Завойко прищурился, едва заметно скривился, пытаясь утаить недовольство, но всё-таки вытянулся по стойке «смирно».

– Виноват-с! – выпалил он.

Корнилов протянул руку за листком и забрал подготовленную речь. Спичрайтеров всегда надо проверять, иначе они могут наворотить дел, а публика вымажет в грязи именно тебя, а не автора.

– Благодарю. Можете быть свободны, – сказал генерал.

Завойко явно ожидал чего-то другого, недоумевающе уставившись на Лавра Георгиевича.

– Н-но…

– Никаких «но», – процедил генерал сквозь зубы. – Вас вызовут, если вы понадобитесь, Завойко.

Он дёрнул плечами, словно обиженная барышня, но больше не смел возражать и вышел из кабинета быстрым шагом, а генерал наконец занялся подготовленной речью.

Писать речи Завойко умел, этого не отнять. По содержанию это было типичное патриотическое воззвание, наполненное пафосом и словами о Родине, чести и долге, которое, по его замыслу, Корнилов должен был произнести на каком-то из солдатских митингов. Так себе затея. Это Лев Давидович Троцкий упивался вниманием толпы, на каждой станции выходя из своего бронепоезда и толкая речи. Корнилов же задумал действовать иначе. Но недооценивать агитацию тоже не стоило.

Генералу вспомнились замполиты, политруки и комиссары. Если солдат не знает, за что воюет, то какой от него толк? Неудивительно, что императорская армия разложилась, особенно, если комиссары, многие из которых были большевиками и эсерами, агитировали совсем не за то, что нужно было Ставке и правительству. А полковые священники вообще самоустранились от воспитания солдат. Значит, нужно взять агитацию в свои руки. И если Завойко уже занялся написанием патриотических речей, то он этим и займётся. Но уже по методам двадцать первого века.

Корнилов встал и выглянул из кабинета. В коридоре стоял усталый часовой с винтовкой и примкнутым штыком. Неясно, что он стал бы делать в узком коридоре с этой винтовкой, если бы кто-то решил напасть, но вопросом личной охраны тоже стоило озаботиться в ближайшее время.

– Кликните Завойко, будьте любезны, – попросил генерал.

– Есть! – солдат мгновенно взбодрился от начальственного внимания, а Корнилов вернулся за стол.

Спустя десять минут ординарец вошёл в кабинет с торжествующим выражением на лице, но генералу хватило одного взгляда, чтобы тот принял серьёзный вид.

– Ваше Превосходительство, прапорщик Завойко по вашему приказанию прибыл! – доложил он по форме, улавливая настроение командира.

– Вольно, – разрешил генерал и помахал прочитанным листком в воздухе. – Ваша самодеятельность, я верно понимаю?

Завойко чуть побледнел.

– Но… Мы же… Ваше Превосходительство, мы же всё обговаривали! – возмутился он. – Родина в опасности! Так же не может продолжаться!

Генерал сухо кивнул, соглашаясь с его словами. С этим не поспоришь, Родина действительно в страшной опасности. Похоже, прапорщик всерьёз был озабочен разложением армии и всеми способами подталкивал Корнилова к тому, чтобы взять власть в свои руки. А сам Завойко, как один из приближённых, будет проворачивать мутные делишки и снимать сливки.

– Поэтому вы займётесь агитацией уже полноценно, – сказал Корнилов.

Ординарец крепко задумался, и генералу пришлось разъяснять.

– Комиссары либо не справляются, либо намеренно саботируют работу армии. А может, и то, и другое. Нужно наводить порядок, Завойко.

Его глаза заблестели, но генерал хорошо видел, что этот жук только ищет новые возможности лично для себя.

– Отправляйтесь в Каменец-Подольский, в штаб арм…

– К Савинкову? – перебил возбуждённый Завойко.

Генерал скрежетнул зубами от злости и медленно выдохнул, пытаясь задушить в себе разгорающийся гнев.

– К комиссару фронта, Борису Савинкову, – медленно продолжил он, стараясь держать себя в руках. – Нам пригодится любая помощь, но для начала попробуем работать через него. Вы меня ясно поняли, Завойко?

– Так точно, Ваше Превосходительство! – бодро выпалил он.

Корнилов открыл штатное расписание, провёл пальцем по строчкам.

– С вами отправится полковник Голицын, если вдруг понадобятся консультации по армейским вопросам, – добавил он, внимательно глядя в глаза ординарцу.

Несмотря на воинское звание и весьма высокую должность, Завойко во многом оставался сугубо гражданским человеком, как и добрая половина нынешней армии. Ординарец слегка приуныл, понимая, что в компании с полковником далеко не все желаемые делишки удастся провернуть.

– Мне нужны верные люди, Завойко, – сказал генерал. – Надёжные. И офицеры, и солдаты.

– Ваше Превосходительство! – он бросился уверять Корнилова в своей лояльности, но генерал жестом дал понять, что не договорил.

– Вся иная пропаганда, отличная от этой, – Корнилов снова помахал листком с речью, – Должна быть пресечена. Вражеских агитаторов нужно убирать любыми способами.

– Любыми? – переспросил Завойко, не веря своим ушам.

Генерал кивнул и перечислил все допустимые меры воздействия, подробно инструктируя ординарца.

– Иначе фронт рухнет изнутри. Ступайте. Вызовите ко мне Голицына, – сказал он.

– Есть!

Воодушевлённый прапорщик отдал честь и пулей выскочил из кабинета, а Корнилов расслабленно откинулся на спинку стула. Ординарец казался ему неимоверно скользким типом, но для подобной работы именно такие люди и нужны. Да, жулик и прохиндей, но хотя бы его взгляды на ситуацию пока совпадают с линией партии. Такой если и продаст, то только за очень большие деньги, и уж точно не большевикам.

В дверь постучали, генерал разрешил войти. На пороге показался молодцеватый усатый полковник, обритый наголо. В отличие от Завойко, он держался прямо, гордо, но не надменно. Виднелась военная выправка, которой прапорщик не обладал. Голицын щёлкнул каблуками, вытянулся смирно и набрал воздуха в грудь, но генерал его опередил.

– Здравствуйте, Владимир Васильевич. Присаживайтесь, пожалуйста, – Корнилов указал ему на стул прежде, чем он успел гаркнуть на весь кабинет положенное приветствие.

Имя и отчество генерал подсмотрел в штатном расписании, по которому Голицын, оставаясь в чине полковника, числился в штабе на должности генерала для поручений.

Голицын поблагодарил генерала кивком и сел, держа спину прямо.

– Что думаете о сложившейся ситуации, господин полковник? – спросил Корнилов.

Полковник вскинул брови.

– Ситуация близка к катастрофической, Ваше Превосходительство, – произнёс он после короткой заминки. – Наступление захлебнулось. Генерал Эрдели, при всём уважении, не удержится. Солдаты бегут.

Генерал побарабанил пальцами по столу. Он до сих пор не мог привыкнуть к их виду. Эти руки, несомненно, выглядели куда более крестьянскими, нежели у многих эсеров, и куда более пролетарскими, нежели у многих большевиков. Самое то, чтобы властно сжимать штык мозолистой рукой, но теперь его оружием стали бумаги и чернила.

– Армии нужна твёрдая рука, господин полковник, – сказал Корнилов.

– Всецело поддерживаю, Ваше Превосходительство, – взглянув генералу прямо в глаза, произнёс Голицын. – Все офицеры поддерживают.

– Советы депутатов считают иначе. Вы отправитесь в Каменец-Подольский, к Савинкову, вместе с прапорщиком Завойко, – сказал Корнилов.

Голицын внимательно ловил каждое слово.

– Убережёте прапорщика от самодеятельности, во-первых. За ним нужно приглядывать. Он должен убедить Савинкова поддержать мои начинания в армии, кажется, они как-то знакомы, но с вами, полковник, будет надёжнее. И во-вторых, вы куда точнее сможете рассказать комиссару о том, как на самом деле обстоят дела на фронте.

Полковник поднялся со стула, одёрнул мундир, не отрывая от генерала пристального взгляда.

– Когда прикажете отправляться? – спросил он.

– Чем скорее, тем лучше, Владимир Васильевич. Желательно уже сейчас, – чётко произнёс Корнилов.

Глава 3. Коломыя.

Остаток дня генерал провёл, выслушивая доклады и читая телеграммы, которые безостановочным потоком стекались в штаб. Ситуация и впрямь была плачевной, германец рвался к Тарнополю, армия беспорядочно отступала, попутно грабя местных (не оставлять же врагу!), будто саранча. Брусилов рвал и метал, генерал Гутор пребывал в растерянности. Мало того, что наше наступление полностью провалилось, так ещё контратака австро-германских войск прорвала фронт, словно тонкую бумагу. Похоже, что ледяное спокойствие сохранял один только Корнилов.

Зато он смог наконец разузнать, что происходит в стране и мире. Пришлось для этого позаимствовать у начальника штаба несколько газет. Да и за ужином, на котором, кроме семьи, присутствовали несколько генералов, Корнилов больше слушал и запоминал, подкидывая изредка наводящие вопросы.

Общее настроение было скорее неуверенным, у кого-то даже испуганным, все единодушно сходились во мнении, что Временное Правительство и лично Керенский ведут страну к пропасти. Но что удивило генерала больше всего, так это то, что большевиков сейчас все считали германскими наймитами и шпионами. С другой стороны, это говорили царские генералы, от которых было бы глупо ожидать другого мнения. Многие прямо заявляли, что большевики по приказу кайзера и немецкого генштаба устроили демонстрацию в тылу аккурат перед немецким контрнаступлением.

Газеты писали про волнения в Петрограде, про волнения в Киеве, но уже не большевистские, а наоборот, националистические. Провалом наступления пользовались все, кому не лень, но генерал чуял, что без помощи извне тут тоже не обошлось. В Киеве поработали уже австрияки. Ну и из газет удалось точно узнать дату, в какую довелось угодить, удостовериться ещё раз. 6 июля 1917 года, если по старому стилю, или 19 июля, если перевести в привычное летоисчисление.

Времени оставалось не так уж много. Собственно мятеж должен произойти примерно в конце августа. Меньше, чем через два месяца. Можно было бы попробовать самоустраниться от участия в мятеже, но такие дела не делаются в одиночку, за каждым публичным лицом всегда стоит некая группа, и если Корнилов попытается взять самоотвод, то на его место просто выберут другого, более сговорчивого генерала. Точно так же распиарят, создадут имидж спасителя нации и отправят на Петроград, скорее всего, с тем же результатом, что произошёл в реальной истории. А это значит, что маятник революции вновь качнётся влево, и на этот раз большевики своего не упустят, мобилизуя все силы на борьбу с «контрреволюцией».

Лучше будет самому возглавить этот мятеж. Нет, не мятеж, успешные мятежи зовутся иначе. Переворот. Принять, так сказать, более активное участие в его подготовке. С его послезнанием и опытом это должно получиться гораздо удачнее.

Керенский… Этот проныра-адвокат, считающий себя спасителем нации и мечтающий о директории, а ещё лучше, о личной диктатуре, первая и самая главная опасность. И ладно бы у Керенского хватало стали в яйцах, чтобы делом подтверждать все те тезисы, которыми он сыпал на многочисленных митингах, но нет, этот идиот профукал все шансы, которые ему предоставила судьба. Александра Фёдоровна, клоун в женском платье.

Вот с ним в первую очередь нужно держать ухо востро. Не с большевиками и не с черносотенцами, а именно с этой политической проституткой. Корнилов изо всех сил вспоминал прочитанные учебники и мемуары, и все авторы сходились во мнении, что именно Керенский отдал власть в руки большевикам. А значит, его нужно устранить раньше.

Что мы имеем в активах? Ударные полки уже сформированы, верные люди, хоть и в малых количествах, но всё-таки есть. Завойко, подробно проинструктированный перед отбытием, должен привлечь Савинкова и фронтовых комиссаров для агитации за генерала и его программу. Пусть это всего лишь один Юго-Западный фронт, но это уже что-то.

Более или менее крепким был Румынский фронт, чуть хуже держался Кавказский фронт. Западный и особенно Северный, как наиболее близкие к очагу революции, на этот момент оказались разложены почти полностью. Опереться на армию не получится, потому что в данный момент большая часть армии это рыхлая распропагандированная масса. Ударные полки, батальоны смерти, офицерство, юнкера, частично казачество, вот их удастся привлечь без особых проблем, а всех остальных придётся агитировать и убеждать.

Корнилов чётко понимал, в чём заключалась основная причина успеха левой пропаганды. Земельный вопрос, наиболее острый в стране, требовал решения, и самое простое и понятное предлагали именно крайние левые. Отнять и поделить. Идея чёрного передела цвела и пахла, и солдаты, многие из которых вышли из крестьянских общин, готовы были пойти хоть за чёртом, хоть за немцем, если бы они предложили ему землю. Вот только земли не хватало, даже если отнять её у всех помещиков, монастырей, церквей и других крупных землевладельцев.

А все прочие партии пытались всеми способами увильнуть от решения земельного вопроса. Что кадеты-буржуи, что «крестьянская» партия эсеров, что все остальные. Легко понять, почему простой рядовой солдат им не верил, а их многочисленную прессу использовал на растопку и самокрутки, даже не читая.

Хохма здесь заключалась в том, что если бы крестьянин-середняк знал наперёд, что его ждёт при советской власти коллективизация, голод и террор, то шарахался бы от большевиков, как чёрт от ладана.

Значит, надо предложить солдатам, сиречь крестьянам, которые и составляли абсолютное большинство населения, чёткую и понятную программу действий, возможно, в чём-то социалистическую, и пусть даже ряд крупных землевладельцев перестанет поддерживать. Это будет меньшим из зол. Хотя, возможно, получится убедить и их тоже.

Но это всё потом. Первым делом придётся разобраться с проблемами на фронте. Положение и впрямь катастрофическое. Восьмую армию нужно срочно отводить назад, чтобы не попасть в окружение, бросать без боя практически единственные завоевания летнего наступления. Обе соседние армии покатились назад под влиянием комитетов, решивших, что обороняться не надо. Сколько в этих комитетах было шпионов и вредителей – можно только догадываться.

Так что в итоге Корнилов отдал приказ начать отход с правого фланга, удерживая, впрочем, стык с Румынским фронтом. Телеграммы и донесения летели друг за другом, и чем дальше отступали русские войска, тем сильнее чувствовалась паника, царящая в штабах армий и Ставке. Во время беспорядочного отступления из Станислава вооружённая толпа, которую уже нельзя было назвать армией, устроила кровавый погром. По дорогам, забитым обозами и отступающими войсками, невозможно было проехать. Дым от пожаров виднелся даже здесь, в Коломые. Горели интендантства, склады с продовольствием и боеприпасами, их поджигали отступающие тыловики, несмотря на дефицит и постоянный снарядный голод.

Даже при том, что на одного австрияка приходилось пять русских солдат, деморализованная армия не могла сражаться, а ударных батальонов не хватало, чтобы держать позиции за всю армию. Спасти положение здесь могло только чудо, но чуда не происходило. Скорее наоборот. В одном из многочисленных донесений Корнилов обнаружил доклад о том, как 24 батальона бежали при наступлении всего трёх германских пехотных рот. Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

В современной ему войне генерал ничего подобного не видел, наоборот, храбрость русского оружия ежедневно подтверждалась в сражениях с нацистами, западными наёмниками, добровольцами и их инструкторами из НАТО. Перекинуть бы сюда хотя бы один полк, хотя бы один батальон… Но нет, придётся обойтись имеющимися силами.

А командование пока занималось перекидыванием генералов с места на место, хотя никакого эффекта это не приносило, всё равно что тасовать краплёную колоду. Эрдели перевели из 11-й армии в Особую, Балуева из Особой – в 11-ю. Шило на мыло, не больше.

Ночью пришла телеграмма о назначении генерала Корнилова главнокомандующим Юго-Западным фронтом.

Глава 4. Коломыя – Каменец-Подольский.

Утром следующего дня бледный от недосыпа генерал принялся разбирать накопившееся за ночь. Ставка требовала принять все меры к прекращению отступления, и Корнилов только усмехнулся в усы, читая телеграмму Верховного Главнокомандующего Брусилова. Тут помогли бы только заградотряды НКВД в синих фуражках, и то не факт.

Надо было отправляться в Каменец-Подольский, принимать командование фронтом, а оттуда уже в Бердичев, и, похоже, Завойко и Голицын отправились рановато. С Савинковым он лучше переговорит лично, с глазу на глаз, раз уж такая возможность скоро представится. Да, эсер, да, террорист. Но Савинков хотя бы не агитирует за интернационализм и превращение империалистической войны в гражданскую, а твёрдо стоит на позиции оборонцев.

С запада по-прежнему долетал запах дыма и доносились глухие разрывы снарядов. В Коломые оставаться никакого смысла уже не было, поэтому генерал отправил в Ставку, в Петроград, комиссарам фронтов и журналистам телеграмму, зная, что вскоре её содержание будет опубликовано во всех газетах, и начал готовиться к отбытию в штаб фронта.

«Армия обезумевших темных людей, не ограждаемых властью от систематического разложения и развращения, потерявших чувство человеческого достоинства – бежит! На полях, которые нельзя даже называть полями сражения, царит сплошной ужас, позор и срам, которых русская армия еще не знала с самого начала своего существования. Меры правительственной кротости расшатали дисциплину, они вызывают беспорядочную жестокость ничем не сдерживаемых масс. Эта стихия проявляется в насилиях, грабежах и убийствах. Смертная казнь спасет многие невинные жизни ценой этих немногих изменников, предателей и трусов. Я, генерал Корнилов, заявляю, что отечество гибнет, а потому, хотя и не спрошенный, требую немедленного прекращения наступления на всех фронтах для сохранения и спасения армии и для ее реорганизации на началах строгой дисциплины, дабы не жертвовать жизнью героев, имеющих право видеть лучшие дни!»

Смертная казнь на фронте и на самом деле оказалась бы меньшим из зол, но Корнилов прекрасно понимал, что одной только смертной казнью дела не поправить. Нужна планомерная работа по восстановлению дисциплины, и в первую очередь – устранение пораженческой агитации и агитация уже наша.

Ему вспомнились вдруг войны ЦИПСО и ожесточённые баталии в мессенджерах и твиттере, особенно в начале специальной военной операции. Воистину, ничто не ново под луною.

Корнилов прошёл по штабу, вяло отвечая на приветствия офицеров и генералов, которые сновали туда-сюда, пытаясь закончить дела до того, как штаб начнёт эвакуироваться из города. Дежурная машинистка, совсем юная барышня в потрёпанной солдатской форме, громко стучала по клавиатуре, но, завидев появление генерала, попыталась вскочить.

– Отставить, – махнул рукой он. – Печатайте приказ, я вам продиктую.

Девушка заменила листок в машинке на новый, отложив недоделанный в сторону.

– Приказываю… Напечатали, да? – он заглянул машинистке через плечо. – Расстреливать без суда тех, которые будут грабить, насиловать и убивать как мирных жителей, так и своих боевых соратников, и всех, кто посмеет не исполнять боевых приказов в те минуты, когда решается вопрос существования Отечества, свободы и революции. Я не остановлюсь ни перед чем во имя спасения Родины от гибели, причиной которой является подлое поведение предателей, изменников и трусов.

Машинистка бросила на него встревоженный взгляд, но продолжила печатать, пальцы быстро порхали по тугим клавишам.

– Настоящий приказ прочесть во всех ротах и батареях. Генерал Корнилов, – закончил он.

Приказ откровенно нарушал нынешнее законодательство, казни в целом были отменены ещё в марте. Но увещеваниями и мольбами дисциплину не восстановишь. Кроме пряника должен быть и кнут. Революция обезглавила армию, разрушив принцип единоначалия, важнейший из всех, и именно его нужно было восстановить в первую очередь, а для этого нужно было обезглавить солдатские комитеты, превратив их в фикцию или распустив полностью. Корнилова бы устроил и первый вариант, что-то вроде позднесоветских профсоюзов, которые уже не боролись за права рабочих, а только доставали путёвки в санатории и собирали взносы.

Корнилов поставил подпись под напечатанным приказом. Когда приказ доведут до личного состава, возможно, у солдат поубавится желания вести себя в захваченных городах, как варварская орда. Донесения из Калуша и Станислава приходили воистину леденящие кровь.

Он вновь посмотрел на машинистку в солдатской форме, и ему вспомнились вдруг эксперименты Временного Правительства по созданию женских добровольческих батальонов. Полный бред, по его мнению. Для пропаганды, может быть, и неплохо, но в бою такие подразделения показывали себя просто отвратительно. Женщины не созданы для войны. Не место им на полях смерти, где царят ужас, кровь, грязь и лишения. Надо разузнать, есть ли подобные формирования на фронте и вывести их в тыл как можно скорее.

Телеграммы в дивизии и соседние армии летели одна за другой, Корнилов, как новый командующий, сыпал всё новыми и новыми приказами, ещё даже не добравшись до штаба фронта. Потом, когда он станет Верховным Главнокомандующим вместо Брусилова, эти приказы распространятся на всю армию.

Главное пока не изменить историю чересчур сильно, чтобы Керенскому всё-таки пришлось назначить Главковерхом именно его, а не кого-то другого. Прапорщика Крыленко, например. В политике, как и на рыбалке, подсекать нужно вовремя.

Пока что Корнилов особо ничего не менял, разве что немного форсировал события, которые и так должны были произойти. Но вот потом, когда в его руках окажется уже реальная власть, не только военная, но и политическая… Там уже можно будет развернуться во всю ширь. Как говорится, винтовка рождает власть. И он уже власть уже не упустит.

Но сперва надо разобраться с этим позорным бегством и развалом армии.

– Полковника Неженцева ко мне, – приказал Корнилов.

По счастью, командир Первого ударного отряда сейчас находился здесь, в Коломые, так что довольно скоро в кабинет генерала вошёл высокий молодой человек в полевой форме и почти незаметном на узком лице пенсне в тонкой металлической оправе.

– Ваше Высокопревосходительство! Полковник Неженцев по вашему приказанию прибыл! – доложился он.

Молодой, даже юный, он не выглядел на свои тридцать лет, несмотря на то, что прошёл всю войну от самого её начала.

– Здравия желаю, Митрофан Осипович, – поприветствовал его Корнилов. – Гадаете, зачем я вас вызвал?

– Никак нет! – отрывисто воскликнул Неженцев.

– Вы лучше меня знаете, что сейчас происходит на фронте, не так ли? – хмыкнул Корнилов.

Полковник едва заметно скривился. Очевидно, он вспомнил все эти позорные сцены дезертирства и грабежей, которым стал свидетелем.

– Бегство и трусость необходимо пресекать, – продолжил Корнилов. – Любыми методами. Только что я издал приказ о восстановлении смертной казни. Пока только на Юго-Западном фронте, но я надеюсь, что он распространится и на все остальные фронты.

Лицо Неженцева посветлело.

– Ударные отряды должны стать теми, кто остановит паническое бегство. В крайних случаях разрешаю применять пулемёты и артиллерию. Вычленяйте агитаторов, шпионов, подстрекателей к мятежу, немецких агентов и прочих врагов революции, – произнёс Корнилов.

В каждом слове звенела сталь.

– Так точно, Ваше Высокопревосходительство! – по-старорежимному отчеканил полковник.

– Отводите отряды в тыл, выставляйте заставы на всех дорогах, проявите смекалку, господин полковник. Солдаты должны вернуться в окопы, – добавил Корнилов.

– Будет исполнено, – произнёс Неженцев.

– В скором времени ударные отряды будут переформированы в полк, – сказал генерал. – Если справитесь сейчас, рассчитывайте на командование полком. А там и до дивизии недалеко.

– Рад стараться, Ваше Высокопревосходительство! – выпалил Неженцев.

Вдохновлённый полковник умчался наводить порядок, а Корнилов наконец закончил с делами и приказал выступать. Поезд на Каменец-Подольский уже давно стоял на путях, ожидая только его отмашки.

Глава 5. В поезде.

Поезд, тихонько покачиваясь на путях, бежал к Черновцам, чтобы там повернуть на Каменец-Подольский. Корнилов обедал с семьёй в своём вагоне, угрюмо поглядывая в окно, за которым проносился довольно однообразный зелёный украинский пейзаж. Жена, Таисия Владимировна, старшая дочь Наталья и сын Юрий молча сидели за столом в купе, не смея заговорить с ним, а генерал снова думал о том, как ему не допустить развала страны.

С одной стороны ультралевые с их интернационализмом и пораженчеством. С другой – промышленники и финансисты с их вывозом капитала за границу, иностранными кредитами и рукой Антанты глубоко в заднице. С третьей – контрреволюционеры и монархические организации, обиженные на то, что Корнилов был вынужден арестовать царскую семью. А ему надо как-то вырулить между всеми этими рифами, что напоминало поездку на одноколёсном велосипеде над пропастью, кишащей крокодилами. По лезвию бритвы. С завязанными глазами.

Но в девяностые бывали ситуации и похуже, так что генерал, вместо того чтобы унывать и сокрушаться о своей тяжёлой попаданческой судьбинушке, строил планы. Достаточно коварные, чтобы оставить за бортом и тех, и других, и третьих.

Память генерала вспыхивала разрозненными фрагментами, так что ему приходилось больше полагаться на собственные воспоминания, прочитанные когда-то мемуары, учебники и статьи. Ну и на собственный опыт. Разбираться в людях он научился давным-давно.

Исподволь всплывала идея основать собственную политическую партию с чёткой программой, пусть это и считалось недостойным офицерской чести. Мол, армия должна оставаться вне политики, и многие офицеры и генералы по-прежнему считали, что так должно быть и впредь. Но политика пришла сама, через комитеты, и быстро распространилась среди нижних чинов, причём совсем не та, которая нужна была правительству. Как раз это и нужно было исправить.

Так что нужно было создать какой-нибудь «Союз патриотов России», «Народно-республиканскую партию России» или что-то в этом роде. Возможно, даже через подставное лицо, чтобы официально выступать на вторых ролях, а уже неофициально держать все ниточки в твёрдом кулаке. Партия кадетов, они же конституционно-демократическая партия, которая и выступала на правом фланге правительства во главе с Павлом Милюковым и Владимиром Набоковым, отцом будущего писателя, для данной цели не подходила совершенно. Кадеты представляли собой рыхлое образование вшивых интеллигентов, мягкотелых и неспособных на решительные действия. Всё, что они могли делать – так это только созывать бесконечные совещания, затягивать обсуждения и качать головами, как китайские болванчики, пока более активные и мотивированные левые партии захватывали сердца и умы электората.

Правые партии вроде Союза русского народа, Союза Михаила Архангела и Русской монархической партии вообще после самой демократической и бескровной Февральской революции были запрещены. Этих можно ещё хоть как-то переманить на свою сторону на почве патриотизма.

Раз существующие структуры не подходят для решения задачи, проще всего создать новую. Правило, подтверждённое сотни раз, им пользовались все, от Ивана Грозного до Петра Великого и так далее.

– Мне нужно поработать, – произнёс генерал, поднимаясь из-за стола.

Члены семьи пробормотали что-то невнятно-уважительное в ответ. Корнилов перестал уделять семье должное внимание, для него теперь они стали совершенно чужими людьми, да и времени на семью не хватало совершенно. Хотя если судить по воспоминаниям генерала, жену и детей он любил. Генерал машинально покрутил оба кольца на безымянном пальце правой руки – обручальное и кольцо с китайскими иероглифами.

Корнилов вышел в коридор, солдат охраны тут же вытянулся по стойке «смирно». Опять с винтовкой на плече. Надо это исправить, выдать охране автоматы. Например, автомат Фёдорова, который уже принят на вооружение. Жаль, что знаменитые томми-ганы не закупить, сумрачный американский гений ещё только трудится над его изобретением. А лучше вообще заменить охрану на какой-нибудь надёжный полк, потому что среди нынешней охраны наверняка полно агентов разведки, шпионов и прочих вредителей. Надо озадачить начштаба фронта.

В отдельном купе, служившим кабинетом, Корнилов наконец сумел уединиться. Работы был непочатый край по всем направлениям, и он решил начать с самого простого – программы партии. Тезисы нужно было изложить самым простым и понятным языком, чтобы не только профессора могли в ней разобраться, а чтобы даже самые тёмные мужики, даже чукчи и туркмены на дальних окраинах империи могли понять и пересказать эту программу.

Генерал вставил лист бумаги в печатную машинку, быстро разобрался с механизмом и архаичной клавиатурой, хотя больше привык к тонким ноутбучным клавишам, и бодро застучал по буквам, игнорируя еры и яти. Программа выходила откровенно популистская, за всё хорошее против всего плохого, с огромным шансом, что против её создателя единым фронтом выступят и крайние левые, и крайние правые. Теория подковы сбоев не даёт. Но вот умеренные партии, типа правых эсеров и меньшевиков, составляющие сейчас большинство, легко согласятся со всеми пунктами.

Тезисно – твёрдая власть, возвращение единоначалия в армии и флоте, национализация тяжёлой промышленности, земельная реформа с выдачей наделов фронтовикам.

С последним пунктом ситуация обстояла сложнее всего. Ну не было в стране столько пахотных земель, чтобы обеспечить каждого крестьянина своим наделом, тем более с таким приростом населения, как сейчас. Вроде широка страна родная, ан нет. Поэтому параллельно, в скобочках, генерал добавил пункт о распашке целины и массовом переселении на Дальний Восток и в Казахстан. Дальневосточный гектар, ага.

Вообще, требовалась индустриализация и переход от частных крестьянских хозяйств к фермерским или колхозным, централизованно вводить новые методы, новые сорта, стойкие к болезням и русским холодам. Тут даже про четырёхполье-то далеко не все слышали, и крестьяне продолжали сеять ровно теми же методами, что и их прадеды при царе Горохе. Разумеется, земля истощалась, урожайность падала, и в стране регулярно случался голод, кокетливо называемый в официальных источниках «недородом». И в ближайшем будущем, если он, генерал Корнилов, не сумеет перевести локомотив истории на другие рельсы, голод случится снова.

Работать на архаичной печатной машинке оказалось несколько труднее, чем он ожидал, и генерал частенько промахивался или не прожимал до конца тугие клавиши, так что итоговый документ получился скорее черновым наброском. Ничего, машинистка перепишет как надо, с ерами и ятями. Корнилов подумал, что проще было бы написать всё от руки, но сравнивая почерк, понял, что старый и новый почерки отличаются. Ладно хоть подпись осталась та же самая, если не задумываться о написании, рука сама, на одной только мышечной памяти, выводила аккуратные буквы. Ему наверняка придётся подписывать множество документов.

Он раздумывал над программой партии и дальнейшими действиями, покручивая залихватского вида усы. Обязательно нужно будет создать партийную молодёжную организацию, вроде пионерии и комсомола, чтобы с юных лет воспитывать патриотизм. Хочешь победить врага – воспитай его детей. Собственно, в реальной истории советы этим и воспользовались, массово завлекая молодёжь в пионерские организации, да так, что потом павлики морозовы и коли мяготины смело закладывали властям своих родных и близких.

Ещё нужно было решить, кого привлечь к партийной работе в первую очередь. Связываться с нынешними деятелями вроде Милюкова, Пуришкевича и прочих просто не хотелось, они опять превратят организацию в обыкновенную говорильню. Местные либералы по-другому просто не умеют работать, а бывшие черносотенцы во главе партии это мгновенный крест на репутации. Их можно будет привлечь потом. Придётся обратиться к левому флангу и выцарапать оттуда тех, кто придерживается крепкой оборонческой позиции. Как тот же Савинков, например, хотя допускать этого паука к управлению Корнилов прямо опасался. Неплохо было бы переманить на свою сторону Сталина, но это из разряда фантастики. Генералов и офицеров на высших партийных должностях тоже быть не должно, нужен человек из простого народа, такой же как и сам Корнилов.

Генерал решил вернуться к этому вопросу позже, кадровый вопрос оказался сложнее, чем он предполагал. Одно было ясно, как божий день. Народно-республиканской партии России – быть.

В тылу

Пыльная украинская дорога пролегала через степь, прямая, как ствол винтовки. Изжаренная палящим июльским солнцем пыль оседала на обмундировании, скрипела на зубах и забивалась в сапоги, натирая между пальцев ног, но солдаты продолжали идти, стойко перенося эти трудности. Когда идёшь прочь от фронта, ноги сами несут.

Ни одного патрона в вещмешках и карманах не нашлось бы, даже если бы вдруг из ниоткуда налетели австрияки. Вещмешки солдат были забиты награбленным в окрестных деревнях и сёлах, и на патроны места попросту не осталось.

Солдаты намеревались выйти к железной дороге, чтобы там зайцами сесть на какой-нибудь товарняк, идущий на восток, прочь от фронта, войны и разрывов снарядов. Их было полтора десятка, со всех концов огромной страны, москвичи, вятичи, нижегородцы, пермяки, иркутяне и даже один коренной петроградец. Дезертировали они единодушно и единогласно, после очередной австрийской атаки, остатками взвода.

Они не пели и почти не разговаривали, отплёвываясь от пыли и щёлкая на ходу семечки. Кто-то хрустел украденной в деревне колбасой, кто-то тихо матерился сквозь зубы, раненые изредка постанывали, баюкая закутанные в грязное тряпьё конечности.

По плану, предложенным ефрейтором Ивановым, они должны были выйти на станцию Гвоздец, обойти её, и там, за станцией, запрыгнуть на поезд. Раненые, очевидно, запрыгнуть бы не смогли, но дезертиры старались об этом не думать.

Настроение у всех было довольно мрачным, даже при том, что для их взвода война наконец-то закончилась, и для них больше не будет ни офицерских зуботычин, ни германских пулемётов, ни артиллерийских обстрелов. Главное, добраться домой, а там как-нибудь уже разберутся. Землю поделят по справедливости, и можно жить, не тужить. Вот только сперва нужно было выбраться отсюда, сбежать подальше от линии фронта, где на западе до сих пор гулко бахали австрийские гаубицы.

Кончена война-то. Царя нет, до их родных земель немец не дойдёт, а помирать неизвестно за что никто из них не желал. Вот, например, рядовой Хлебников, их четверо братьев было у мамки, трое сгинуло на фронте, а он один остался, кто хозяйство-то поднимать будет? Или рядовой Карпов, у него дома шестеро детей по лавкам сидят, на кой чёрт воевать? Нет уж, ищите дураков в другом месте.

– Ох, мать твою, больно-то как, – запричитал снова Еремеев, который накануне сражения прострелил себе ладонь, чтобы отправиться в госпиталь, но не успел покинуть линию фронта, австрийцы с немцами начали прорыв. – Хвельшера бы, хоть коновала какого…

– Дам тебе щас хвельдшера по сопатке, кончай ныть, Ерёма, – пригрозил Иванов, хмурый, невыспавшийся и злой.

– Товарищи, это контрпродуктивно, мы не должны ругаться между собой, – поспешил встрять Студент, попавший в армию добровольцем прямо со студенческой скамьи. – Ругать мы должны генералов и буржуев, которые довели нас до подобной ситуации.

– Вот лучше бы генералу какому по сопатке, да, – буркнул Еремеев. – А я што? А ништо. Кто ж знал-то, что назад нас погонят?

– Да как не знать, у них, вон, силища! – встрял Карпов.

– У немца-то порядок во всём, не то, что у нас, – смачно харкнув в придорожную пыль, буркнул Хлебников.

– На это и надеемся, товарищи, что немецкий рабочий, проявив порядочность и сознательность, повернёт оружие против своих угнетателей, – заявил Студент. – Простой солдат нам ближе, чем эти золотопогонники, хоть с какой стороны. Что мы, зря братались с ними?

– Может, и зря… – сплюнул Еремеев и поёжился от неприятных воспоминаний. – Не больно-то они про это вспомнили, когда в атаку пошли.

– Так их заставляют, как и нас, – простодушно выдохнул Студент. – Только мы можем бороться, а они пока нет. Но ничего, из искры ещё возгорится пламя!

– Да поть ты к чёрту, – отмахнулся Иванов. – Слушать уже тошно тебя.

– Дядька у меня в Перми у одного прохвессора попугая учёного видал, говорить обученного, – произнёс Карпов. – Точь-в-точь как ты, Студент.

Дезертиры засмеялись, но смех быстро умолк, вновь сменившись тоскливым неприятным ожиданием.

– А мы в деревне скворцов, махоньких таких, обучали, дай-дай, говорят, жрать, значит, просют… – невпопад произнёс бывший крестьянин Смолин.

Все снова замолкли, вспоминая далёкий дом, оставленную там семью и думая о тяжёлой долгой дороге, которая им предстоит. Да и жрать, прямо говоря, тоже хотелось, запасы награбленного быстро таяли, так что скоро придётся заходить в очередную деревню и добывать еду. Раньше бы они её на что-нибудь поменяли или купили, но теперь просто отнимали, угрожая винтовками и штыками. Они очень быстро скатились до грабежей, когда селяне отказались меняться, а пустое брюхо требовало хоть чего-нибудь.

И хотя почти каждому из них голод был привычен и хорошо знаком, они знали не понаслышке, как урчит пустой желудок, а голова отказывается думать, и всеми силами старались его избежать.

Конный разъезд ударников они заметили слишком поздно.

Сначала появился густой столб пыли, а уже из него выбрались они, верхом на лошадях и с карабинами наперевес. Так что солдаты не успели ни разбежаться, ни спрятаться. Да и где ты от конного спрячешься в степи.

– А ну, стой, товарищи, руки вверх! – крикнул старший вахмистр, без всякого зазрения совести направляя карабин на своих же.

С ним было ещё семеро всадников. Чёрно-красная форма тоже была густо засыпана пылью, так что казалась скорее монотонно серой. Но красные околыши на фуражках и красные повязки на рукавах виднелись чётко, и никакой ошибки быть не могло. Ударники.

Кто-то выругался сквозь зубы, Иванов вскинул разряженную винтовку. Дезертиров было больше, и он намеревался ударников обхитрить, напугать, заставить отступить перед превосходящим числом, но тут сухо раздался выстрел, и ефрейтор рухнул наземь с маленькой аккуратной дыркой прямо между глаз.

– Видали, вашбродь, напасть хотел, сволота, – насмешливо произнёс один из ударников.

– Так точно, чудом опередил его, – поддакнул кто-то ещё.

– Молодец, Васятка, хороший выстрел, – кивнул вахмистр. – А вы, господа хорошие, винтовочки-то наземь побросайте. Вам вместо них теперь лопаты дадут. Только вам это не понравится.

Второй раз повторять не пришлось. Дезертиры охотно подняли руки, понимая, что церемониться с ними никто не станет, и на этот раз для них свобода пока закончилась.

Глава 6. Каменец-Подольский.

Жалобно взвыли тормозные колодки, паровоз мягко остановился на железнодорожной станции и издал протяжный свист, стравливая лишнее давление из котла. На перроне уже началась суета, разводящие спешно выставляли часовых, толпа гражданских, военных, полувоенных и прочих мутных личностей осаждала все вокзалы и станции в поисках способа пробраться на восток, подальше от фронта и немецкого наступления.

Здесь генерал намеревался провести всего день, не больше, а затем отправиться в Бердичев. Тут к многочисленной штабной свите должны вновь присоединиться Завойко и Голицын, а может быть, и Савинков тоже.

Корнилов выглянул из окна. Там стоял часовой с винтовкой на плече, рядом с ним крутился какой-то расхристанный небритый тип в помятой фуражке на затылке. Оба щелкали семечки, обильно заплёвывая перрон, и о чём-то добродушно болтали. М-да. Это вам не Федеральная служба охраны. Охрану срочно нужно менять.

– Коменданта поезда ко мне! – рявкнул генерал.

Спустя некоторое время вошёл старик с погонами штабс-ротмистра, князь Кропоткин, по всей видимости, дальний родственник знаменитого анархиста.

– Ваше Высокопре… – начал старый гусар, но Корнилов его перебил.

– Взгляните, – жёстко произнёс он, приоткрывая шторку.

За окном часовой, пренебрегая обязанностями и уставом, курил одну папиросу на двоих с незнакомым товарищем.

Князь нахмурился, набрал воздуха в грудь, чтобы начать оправдываться, но генерал его опередил.

– Часовых снять с караула. Оружие забрать, выдать мётлы и вёдра, направить на уборку перрона и поезда. Чтобы к нашему отъезду всё сияло, – сыпал приказами генерал. – Охрану заменить. Этих – на фронт. Для охраны прислать эскадрон из Текинского полка. Письменный приказ будет позже.

– Будет исполнено! – выпалил комендант.

Корнилов отпустил старика, и тот стремглав выскочил из купе, на ходу метая громы и молнии. Генерал немного понаблюдал за тем, как незадачливого часового снимают с поста и заставляют убирать не только то, что он наплевал вместе с товарищем, но и всё то, что наплевали за долгие месяцы революции сотни и тысячи других.

Шелестящие ковры подсолнечной шелухи сейчас казались одним из символов революции, шелухой были усыпаны все общественные места, где только мог собираться народ. Ни один митинг, ни одна демонстрация не обходились без семечек. Те, у кого семечек не было, жевали чёрный хлеб, но таких было меньшинство. И, разумеется, весь этот мусор вместе с крошками, окурками и плевками никуда не девался, никто даже и не думал заниматься уборкой. Революция, всё-таки, пространство высоких материй.

Корнилов вернулся к работе, как командующий фронтом, теперь он вынужден был отвечать не только за 8-ю, но и за все остальные армии. Прежде всего, восстановить порядок в 11-й армии, которая драпала быстрее всех. И никаких других методов, кроме как восстановить порядок в тылу с помощью ударных отрядов и юнкерских команд, Корнилов придумать не мог, хотя пытался изо всех сил. Военно-полевые суды не справлялись, и генерал приказал расстреливать пойманных с поличным дезертиров и грабителей без суда. Спасти положение могли только самые жёсткие меры, уговоры и увещевания здесь не помогут.

В тылу, в резерве, даже не подходя к фронту, взбунтовалась целая пехотная дивизия, застрелив или задержав собственных офицеров. Пришлось окружить эти четыре полка кавалерийскими дозорами, пулемётными командами и подвести сводную артиллерийскую батарею. После недолгого обстрела одного из полков шрапнелью, нескольких митингов и вялой попытки сопротивления бунтовщики сдались. Зачинщиков мятежа выдали свои же однополчане, виновных расстреляли на месте и оставили трупы вдоль дороги с табличками «Изменник Родины и Революции».

К генералу то и дело заходили посетители и просители, в основном, из штабных чинов, испрашивая дозволения на то или иное действие, вплоть до самых мелочей, чем изрядно выводили Корнилова из себя. Так что очередного усатого генерал-лейтенанта Корнилов встретил хмурым недобрым взглядом.

Однако посетитель довольно лихо исполнил воинское приветствие, снял фуражку и обнажил обширные блестящие залысины, по которым генерал его и узнал. Павел Скоропадский, будущий гетман (хотя Корнилов надеялся, что всё-таки нет) самостийной Украины. Так что искорку интереса Скоропадскому удалось пробудить.

– Здравия желаю, Павел Петрович, – поздоровался Корнилов в ответ, припоминая гетманские имя и отчество.

Скоропадский сбивчиво поздравил его с назначением на должность и выразил свою поддержку его начинаниям и смелым решениям. Говорил он на чистейшем русском языке.

– Возвращаюсь в корпус, – сообщил Скоропадский. – Решил заглянуть.

– 1-ый Украинский? – спросил Корнилов.

– Никак нет, 34-й армейский корпус, – ответил Скоропадский.

Главнокомандующий понял, что ляпнул что-то не то.

– Кого-то переформировали? – решил уточнить Скоропадский. – Мою 56-ю дивизию частично украинизировали, дерутся прекрасно.

– Прошу прощения, заработался, – буркнул Корнилов. – Украинизацию прекратить. Солдаты должны драться за всё Отечество, а не за отдельные его части.

– Есть, – ответил Скоропадский. – Я только что из Киева, видел там некоторых… Деятелей… Впечатление произвели не самое приятное.

– Сейчас не время тасовать части туда-сюда. Единственное – необходимо формировать ударные батальоны из добровольцев. Без комитетов и депутатов, – сказал Корнилов.

– Поддерживаю. Солдаты просто бегут из эшелонов. К фронту вагоны приходят уже пустые, – хмуро произнёс Скоропадский.

– Рад, что мы с вами друг друга понимаем, – сказал Корнилов, пожимая напоследок руку визитёру.

Скоропадский попрощался и вышел, а генерал Корнилов вернулся к работе. Впечатление от встречи осталось крайне своеобразное. Вроде и правильные вещи он говорил, но из послезнания Корнилов помнил об активном сотрудничестве гетмана с Центральными Державами. Если бы не украинский хлеб, Германия и Австро-Венгрия рухнули бы гораздо раньше. С другой стороны, с нацистским режимом он сотрудничать отказался и погиб после англо-американской бомбардировки. И вот эта двойственность, диссонанс текущей ситуации и послезнания не давали Корнилову окончательно сделать вывод.

Ещё и это заигрывание с местечковым национализмом, которое только ускоряло распад государства. Украинский корпус, латышские бригады, чехословацкий корпус, сербская дивизия. Ладно ещё чехи и прочие бывшие военнопленные, их и в самом деле было проще собрать в одно подразделение, но латышей и украинцев в отдельные части сводили абсолютно зря.

С другой стороны, в армии себя отлично показала Дикая, она же – Кавказская туземная конная дивизия, да и Текинский конный полк – туркмены, любимцы Корнилова, оставались одной из самых боеспособных частей 8-й армии.

Так что генерал не мог определиться до конца в своём отношении к национальным частям. Во всяком случае, пока что. Зато он совершенно точно знал, что не позволит рвать страну на части. Пока ещё ни одна территория не объявила о своей независимости, но Корнилов знал, что если у него ничего не выйдет, то державу раздербанят на куски, будто лоскутное одеяло. Финляндия, Украина, Закавказье, Средняя Азия, Сибирь и многие другие. Да, советское правительство сумело собрать воедино почти все бывшие провинции империи, но крови при этом пролилось столько… Лучше вообще не допускать подобных сценариев.

Россия должна выстоять, Россия, единая и неделимая. Не как тюрьма народов, а как мирное содружество наций, объединённых общей идеей и общим делом. Сепаратисты не понимают, что, живя рядом с империей, они обречены вращаться в её сфере влияния, и лучше уж делать это с выгодой для всех, а не сквозь кровь, пот и слёзы. А уж Корнилов постарается всех убедить.

Глава 7. Каменец-Подольский – Бердичев.

Утром прибыли текинцы. Конный строй высоких и стройных джигитов в малиновых халатах и высоких папахах сразу же привлекал внимание. Туркмены вз