Жизнь и смерть Клеопатры

Клод Ферваль.

Под псевдонимом «Клод Ферваль» скрывалась писательница Маргарита Тома-Галлин, и именно она является автором этого романа о Клеопатре. Маргарита Тома-Галлин (Marguerite Thomas-Galline, 1856–1943) – французская писательница.

1. Юлий Цезарь.

Был около седьмого часа. На запруженных набережных Александрии матросы заканчивали разгружать свои товары. Быстро, словно запоздалые птицы, рыбацкие лодки возвращались в старые бассейны порта Эйноста. Ночь была почти полной, когда последняя лодка украдкой скользнула к причалу. Из неё сошел человек, широкоплечий, закутанный в темный плащ, с дорожной шапкой, надвинутой до ушей. С бесконечными предосторожностями он помог сойти на берег женщине, столь юной, столь гибкой, что её можно было принять за ребенка.

Но, хотя ей едва минуло семнадцать лет, можно ли, однако, сказать, что Клеопатра была ею? Замужем уже два года за братом, которого династический закон навязал ей после смерти их отца, отвергнутая этим вероломным соправителем, отправленная в изгнание и вернувшаяся в этот вечер под защитой Аполлодора, она обладала, во всяком случае, жизненным опытом, совсем не обычным для этого возраста. Можно даже спросить, какие впечатления, сходные с теми, что формируют обычное детство, могла получить при развращенном и бесхитростном дворе дочь Птолемея Авлета, того удивительного короля-дилетанта, который против беспорядков революции и иностранного вторжения умел противопоставить лишь упрямые звуки своей флейты. Как бы то ни было, происходя из рода, излишне утонченного, сама вся пропитанная искусством и литературой, проникнутая серьезными науками, несомненно, что эта отроковица вступала в жизнь с редкой преждевременной зрелостью. В то время как другие, лишь недавно покинувшие гинекей, еще любят добродетель или мечтают о легкомысленных удовольствиях, у неё уже был вкус к тому, чтобы обольщать и властвовать. Свободный от всяких предрассудков, её ум смело смотрел на вещи прямо; она не игнорировала, чего стоят мужчины, и прилагала, чтобы использовать их или понравиться им, душу умную, живую и осведомленную.

Как только в глубине Фиваиды, куда по совету смутьяна Потина царь сослал её, она узнала, что Юлий Цезарь вошел в Александрию, одним из тех предчувствий, какие иногда бывают у сверхчувствительных натур, она поняла, что к ней пришло нежданное счастье. Но как добраться до великого человека? Какими средствами добиться от его всемогущества помощи, которая из пленницы сделает её царицей? Греческий ученый Аполлодор, бывший её учителем риторики и оставшийся ей верно преданным, вступил в переговоры. Цезарь уже при первой беседе показал себя благосклонным к молодой гонимой женщине, скорее чем к Птолемею и его коварному министру, и она не колебалась. Как бы строго она ни была под надзором, как бы ни были ненадежны дороги, кишащие тогда разбойничьими и убийственными шайками, в сопровождении лишь двух рабов, она бежала и по Нилу поднялась до Канопа, где её ждал Аполлодор. Опираясь на эту твердую преданность, она была уверена, что достигнет своей цели. Переправа, однако, не обошлась без риска. Выбранная нарочно среди самых скромных, чтобы не привлекать внимания, утлая рыбачья лодка чуть не поглотила их. И какая же радость, какая отрада вновь обретенного благополучия, когда под своими трепетными маленькими ногами юная Лагидка почувствовала почву своей столицы, милой Александрии, которую она по праву рождения считала своей собственностью.

Теперь предстояло добраться до дворца, и это было не самым легким. Несмотря на римскую оккупацию, солдаты, агенты египетского царя зорко следили повсюду. Узнанная, Клеопатра снова попадала во власть своего брата.

Аполлодор, к счастью, не был лишен ни хитрости, ни силы. С заботой, подобающей столь драгоценному предмету, он закутал беглянку, скрыв её очертания в сверток одеял, и, как простой тюк, взвалил её на свои плечи. Видя, как по набережной шагает этот носильщик, нагруженный, по-видимому, как и многие другие, кто мог бы заподозрить тайну его ноши? В Брухиуме его знали. Когда он объявил, что, повинуясь воле Цезаря, принес ему ковры, стража пропустила его.

Юлий Цезарь был тогда уже не молод. Все, что жизнь может дать славы, власти, наслаждений, он получил от неё, и его нервный организм, казалось, временами был этим истощен. Преждевременно облысевший лоб, лицо, изрытое морщинами, выдавало эту усталость; но при малейшем волнении сверкающий блеск взгляда тут же это опровергал. Нельзя было приблизиться к божественному Юлию, не испытав сразу же его влияния, не почувствовав то нечто величавое и в то же время столь обаятельное, что, чтобы объяснить его, возводили его предков, через Энея, к самой Венере. Если он говорил, его любезные жесты, гармоничный акцент его голоса привлекали к нему симпатии собеседника ничуть не меньше, чем его слова. Молчал ли он? его молчание было красноречиво, ибо вспоминали речи, памятные слова, которые, изливаясь из его гибких уст, находили отзвук во всем мире. Где бы он ни был, его окружал орелон его подвигов. Его не только представляли во главе своих легионов, ведущим их от одного конца до другого той Галлии, что победа сделала его владением; не только видели, как через альпийские теснины он вновь спускается в Италию, одним решительным прыжком переходит рубикон и обрушивается на мятежный Рим, который, едва этот укротитель появился, покорно ложился у его ног; но легенда уже завладела им. Германцев, которых он победил, изображали как исполинов с гибельным взором; рассказывали, что Британия, куда он первый отважился проникнуть, погружалась во тьму на три месяца, что её населяли призраки, и все эти вымыслы, прибавленные к реальным победам, делали их еще более чудесными.

Обращаясь к такому человеку, приходя просить у него помощи и поддержки, Клеопатра, без сомнения, рассчитывала на свою правоту, но она не была так наивна, чтобы верить, что лучший шанс для женщины добиться справедливости – это всегда быть правой. Едва выбравшись из мешка, где целый час её прелести были заточены, она сделала несколько прыжков, словно молодое животное, вновь обретшее свободу, затем с чисто женской поспешностью схватила маленькое зеркальце из потемневшего серебра, висевшее на цепочке у её пояса. Сколько повреждений она констатирует! Её тонкая льняная туника совсем помята; её растрепанный пучок распустился, и каштановые волны её волос рассыпались по шее; ни атома сурьмы вокруг её глаз, ни румян на её губах, на её щеках не осталось. Но, столь простая, украшенная одной лишь своей юностью, разве она от этого менее свежа? менее выразительна? менее волнующа, эта восхитительная просительница, которая через мгновение окажется перед своим судьей? Однако она тревожится, она спрашивает себя, как примет её человек, привыкший к ухищрениям римлянок, властитель, которому все, самые добродетельные так же, как и самые развращенные, старались понравиться. Ибо слава Цезаря переплыла моря. Известно, что, будучи великим полководцем, писателем, правоведом, оратором, он столь же был и распутником. Помимо кутежей, обычных для всей молодежи, кои он широко практиковал в кругах, предававшихся галантным утехам, известно, что его проделки вносили смятение во многие семьи, не исключая и семьи его лучших друзей; и не в хорошем смысле к его имени прилагали эту эпитет: omnium mulierum vir – муж всех женщин.

Однако Клеопатра напрасно тревожилась. Какую картину могла запечатлеться в душе, жаждущей нового, самобытного, необычайного, и на нервах, пресыщенных, как у императора, живее, чем вид её царственной юности? С первого же мгновения, как только он созерцал ритмичную и, можно сказать, музыкальную грацию её тела, её маленький лоб, почти прямой линией переходящий в переносицу, её зрачки, в которых плавало золото, её тонкие, словно крылья, ноздри, её полуоткрытые, чувственные губы, и особенно её кожу, эту сияющую, цвета янтаря кожу, которая наводила на мысль о каком-то прекрасном солнечном плоде, его пронзила невыразимая дрожь. Никогда, нет, никогда Запад, даже Рим, со своими пламенными девами, со своими пикантными и опытными матронами, не предлагал его желанию ничего столь восхитительного. И готовый всё предоставить, чтобы всё получить, он спросил:

– Чего ты хочешь? Какое из твоих желаний я могу исполнить?

С очаровательной лестью молодая женщина ответила на латыни, которую она знала так же легко, как греческий, египетский, сирийский и несколько других наречий. Она изложила злоупотребление властью, жертвой которого стала, ту несправедливость, которая превратила её в бедную странствующую принцессу, и с видом полного доверия, делавшим её неотразимой, призналась, что рассчитывает на всемогущество Цезаря, чтобы вернуть себе корону.

Её голос был мягким, вкрадчивым; вещи, которые она говорила, её притязания против её брата-узурпатора становились, едва она их высказывала, неоспоримыми истинами. Как, по крайней мере, они могли не показаться таковыми галантному судье, на которого её восхитительные черные глаза опускались, словно лучи светил?

Он тут же почувствовал нежное желание исполнить её просьбу. Но возникали трудности. Прибыв в Египет как друг, он располагал здесь лишь небольшим количеством войск. Войска же Птолемея, напротив, были многочисленны и полны решимости защищать своего царя. Благоразумие предписывало ничего не предпринимать сгоряча. Но это никак не устраивало ту, чья поспешность в стремлении захватить власть имела стремительность весенних потоков. Обнаружив живость и полемический задор, неожиданные у столь юного существа, Клеопатра принялась передавать свой пыл Цезарю. Если он не может немедленно начать за неё кампанию, то пусть как можно скорее созовет свои легионы, а в ожидании их прибытия провозгласит её единственной и полноправной государыней.

Пока она говорила, взгляд императора не отрывался от неё; он следил за каждым её движением, похожим на волны, и за изысканным изгибом её губ. Какая восхитительная любовница она будет! – думал он, вдыхая аромат её волос.

И, угадывая его побежденным, готовым на любое согласие, Клеопатра чувствовала, как в неё проникает эта упоительная уверенность: Вскоре я буду царицей.

Узнав, что сестра, от которой он считал себя избавившимся, вернулась в Александрию и что Цезарь поклялся восстановить её на троне, Птолемей 14-ый пришел в одну из тех безумных яростей, которым был подвержен этот отпрыск выродившегося рода. – Предательница! – воскликнул он, разбивая ногой прекраснейшую мурринскую вазу, – она посмела обмануть меня! Третейский суд, на который она имела наглость ссылаться, – не что иное, как отвратительное вероломство! И, поставив Ахиллу во главе своих войск, он велел перебить римскую стражу.

Это стало началом войны, которая продлится два года. Имея за собой все силы Республики, было очевидно, что Цезарь должен победить; но начало, состоявшее из стычек и мятежей, для подавления которых его солдаты не были привычны, оказалось трудным. Чтобы не подвергаться далее уличным боям, где он не всегда имел преимущество, защитник Клеопатры счел благоразумным запереться со своим гарнизоном за стенами Брухия, который мог, в крайнем случае, служить цитаделью, и, в ожидании обещанных легионов, выдержать там осаду.

Быть пленницей вместе с человеком, которого она обещала себе околдовать до тех пор, пока у него не останется иных интересов, кроме её собственных, – каких еще более благоприятных условий могла бы желать молодая женщина? Начатый при Александре и последовательно расширявшийся каждым из его преемников, которые – подобно фараонам, но с более утонченным вкусом – имели страсть к строительству, Брухий был не просто дворцом. На возвышенности, в том месте, где холмы, тянущиеся вдоль побережья, понижаются к морю, его многочисленные постройки образовывали нечто вроде отдельного города, огромный царский квартал невиданного разнообразия и роскоши, где образцы массивной египетской архитектуры смешивались с изящными антаблементами греческого искусства. Часть, в которой жила Клеопатра, была специально обустроена Птолемеем Авлетом, желавшим обеспечить своей любимой дочери достойное её обрамление. Этот музыкант, ценитель всего редкого и прекрасного, столь же чувствительный к чистоте линий, как и к чистоте звуков, стремился обогатить её тем, что человеческие руки создали самого совершенного. Нельзя было сделать и шага, не встретив драгоценные творения Мирона, Праксителя, Фидия, тонко вырезанные канделябры, стулья изящных очертаний, ларцы из слоновой кости, тяжелые от инкрустаций, золотые треножники, на которых сжигались редкие благовония, и повсюду, в изобилии, ковры с узорами, переплетенными словно сны. Не было ни одной комнаты в этой роскошной обители, которая не радовала бы взор игрой цвета и формы, где не чувствовалось бы, что всё сочетано для благородной радости жизни.

Но истинным чудом, превосходящим всё, и какого нельзя было встретить под другим небом, кроме египетского, были сады. Открытые морским бризам, там было восхитительно дышать. Террасы сменяли террасы, соединенные между собой широкими мраморными лестницами и пересеченные фонтанами с хрустальной водой. Под влиянием этих вод, проведенных из Нила по акведуку, растительность достигала исполинских размеров, будь то зелень, доставленная с большими затратами из более умеренных регионов, или же смоковницы и пальмы, живущие в зное. Цветы росли повсюду в изобилии; особенно розы, привезенные из Персии в таком количестве, что даже клумбы Экбатаны показались бы бедными рядом с теми, что благоухали под окнами царицы.

Как же сын Венеры, которого политическая необходимость так часто увлекала в холод варварских стран, мог не ощущать до опьянения новизну такого пребывания? Казалось, всё здесь было устроено так, чтобы способствовать некоему исключительному блаженству, и больше всего – существо, полное грации и юности, которое было его верховным цветком. Он полюбил её с первого же ведра той пламенной, безраздельной страстью, что подобна небесному пожару, когда лето подходит к концу и деревья за несколько дней становятся ярче, пышнее, чем были за весь сезон.

Она же позволила себя полюбить. Лишения, изгнание, страх перед жестоким обращением подготовили её ко многим уступкам. Не исследуя природу чувства, которое бросало её в объятия Цезаря, даже не замечая примеси расчета, она вся отдалась радости своего успеха. И сколько раз, поразмыслив, она должна была радоваться, что, ища в нем лишь защитника, нашла сверх того самого влюбленного, самого деликатного из любовников! В безопасности на крепком корабле, на который он вознес её рядом с собой, она отдавалась его могущественной опеке, предавалась ей, как силе, чьи составные части не разберешь. Если она и не волновала тайных источников его существа, любовь великого человека наполняла её такой гордостью, пробуждала в ней столь великолепные надежды, что её сердце забывало об отсутствии взаимности. Мечтательница о прекрасном будущем, она наслаждалась, чувствуя себя унесенной к неведомым судьбам, которые, с таким кормчим, как Цезарь, не могли не быть славными.

Хотя и омраченные грохотом катапульт и падением снарядов, которыми осаждающие осыпали стены Брухия, дни, которые влюбленные провели там в заточении, были восхитительны. Видя лишь друг друга, имея главной заботой, постоянным занятием – нравиться друг другу, осыпать друг друга ласками, они полностью осуществили мечту об уединении вдвоем, которую столько свободных пар тщетно преследуют.

Однако подкрепления, которые призвал Цезарь, начали откликаться. Киликийцы, родосцы направляли к Александрии корабли, груженные припасами, которые проход, оставшийся в власти осажденных, позволял доставлять к ним; хорошо обученную пехоту предоставила Галлия; Рим прислал вооружение, и, под командованием Кальвина, кавалерия наконец завершила численность. Осада, длившаяся более шести месяцев, была тогда снята, и война переместилась в открытое поле. Армия под командованием Ахиллы была не столь незначительна, как можно было предположить. Несколько раз умелые маневры ставили Цезаря в затруднительное положение. Однако то, что должно было случиться, – ибо на его стороне были численность и римская доблесть, – произошло в тот день, когда на равнинах Дельты он смог развернуть свои когорты. Было дано решительное сражение, и разбитые, опрокинутые, сброшенные в Нил, птолемеевы bandes были уничтожены. Сам царь, в момент, когда на импровизированной плотине пытался переправиться через реку, нашел там смерть. Более милосердный, чем судьба, Цезарь даровал жизнь Ахилле, которого привели к нему закованным в цепи. Он удовольствовался требованием формальной капитуляции и галопом помчался обратно в Александрию.

На седьмом этаже башни Клеопатра ждала. Как только среди пыльного облака она увидела блеск орлов, её сердце забилось чаще. Не в силах сдержать счастливого нетерпения, она велела подать свои носилки:

– И бегом! – приказала она носильщикам, двенадцати эфиопам, чьи бронзовые ноги тут же помчались по дороге.

По золотому ястребу, парившему над её кровлей, и пурпурным занавесям, в которые они были завернуты, царские носилки узнавались издалека. Как только их приближение было замечено, Цезарь соскочил с лошади и с нежным почтением, составлявшим манеру его галантности, приветствовал свою возлюбленную. Он не видел её несколько дней и горел желанием выразить ей свою любовь.

– Египет твой, – сказал он ей, – я покорил его лишь для того, чтобы положить к твоим ногам. Вот он. И одновременно он поднес ей ключи от столицы, которые Ахилла, сдаваясь, должен был передать.

Познав отныне всю тяжесть римской воли, мятежники осознали, в какое безумие вверг их Потин. Насколько они были надменны прежде, настолько же сломлены и принижены были теперь. Они ожидали репрессий, но были лишь амнистии. Кто бы стал оспаривать царицу, которую навязывал столь великодушный победитель? При первом же её появлении на публике её приветствовали так, как будто её присутствие исполняло заветное желание всех сердец.

Благодаря thus этой войне, которая велась ради неё, из любви к ней, Клеопатра вновь обрела корону своих предков. Однако, чтобы завершить завоевание общественного мнения, она вторично подчинилась древнему династическому обычаю, требовавшему, чтобы дети одного отца разделяли верховную власть, и приняла в супруги своего младшего брата Птолемея 15-го.

И вот, когда всё было устроено наилучшим образом, Цезарю оставалось лишь покинуть Египет и вернуться в Рим, куда его призывали сторонники. Но Цезарь больше не принадлежал себе. Всецело охваченный страстью, которая до конца его жизни будет вдохновлять все его поступки, ставить выше долга, честолюбия, даже интересов и способствовать его гибели, он откладывает свой отъезд. Закрывая уши для предостережений, которые приносил каждый гонец, он слушает лишь дорогую искусительницу, которая ко всем очаровательным чарам, уже использованным ею, чтобы удержать его, добавляет предложение совершить путешествие.

В ту эпоху, как и сегодня, плавание вдоль берегов Нила, где и поныне выстроились следы древней славы фараонов, было изысканным удовольствием. Многие богатые патриции, восточные принцы, художники из Малой Азии и Греции, пресытившись увеселениями Александрии, поднимались на борт одного из этих увеселительных кораблей, именовавшихся канже или таламеги, и в течение недель, под вечно ясным небом, предавались сладостной неге отдыха.

Канже, на которую Клеопатра пригласила Цезаря, был подлинным плавучим дворцом. Роскошные покои Брухия были воссозданы в нём в миниатюре, а множество следовавших позади таламег позволяло взять с собой целый штат прислуги – не только слуг, но и танцоров, музыкантов, поэтов, призванных услаждать досуг высоких особ.

Стояло начало зимы – пора, что в иных краях погружает всё в унылый иней, когда луга облачаются в траур, а бедные, зябкие деревья мечутся в отчаянии. Но ничего подобного не было на безмятежной и синей глади, по которой плыли наши путешественники. Уносимые ритмичными взмахами вёсел, на которые налегали пятьдесят нубийцев, они плыли, опьянённые свободой, наслаждением и простором, к некоей Земле Обетованной, что на каждой остановке дарила им всё более щедрую дань солнца.

Внезапно, после зелёного волшебства первых дней, растительность поредела. Канже скользил меж оголённых берегов. Пространство, песчаное до самого горизонта, представляло собой череду сухих холмиков, словно серебряные завитки, таявшие в мареве. Едва ли кое-где встречались пучки алоэ, размахивавшие своими острыми мечами, или султаны финиковых пальм, которые в сухости воздуха казались гигантскими факелами, готовыми вспыхнуть. По мере приближения к Мемфису строений становилось больше: храмы с приземистыми колоннами, дворцы ослепительной белизны, пилоны мощные, как горы, приходили посмотреть на свое отражение в реке. Напротив пирамид путешественники остановились. Неимоверный труд, воздвигший эти гробницы, поражал разум Цезаря. Он, будучи учеником Платона, придававший мало значения телу и веривший, что для достижения бессмертия надо полагаться лишь на красоту, исходящую из разума, любви и высоких деяний души, спрашивал себя, какие мысли о смерти обуревали мозг Хеопса, Хефрена? Считали ли они её истинной жизнью, а эту – лишь переходом? Воздвигали ли они ей храмы? Или, негодуя на её разрушения, их гордыня из противления воздвигла против неё эти грозные треугольники?

Среди столь многих странных фигур, населяющих равнины Мемфиса, большой сфинкс в Гизе уже тогда привлекал любопытство. Клеопатра мельком видела его издали во время своего бегства и нашла забавным измерить перед Цезарем свою грацию и малость рядом с ним. В час, когда они приблизились к нему, солнце заканчивало свой путь за ливийскими холмами. На своем песчаном ложе чудовище словно возникало из неведомого бесконечного берега, из какого-то застывшего океана. В то время как его загадочное лицо, обращенное к востоку, было уже покрыто тенью, его рыжая спина собирала последние лучи света, которые делали её словно живой. Вспомнив then того другого сфинкса, которого, встревоженный своей судьбой, Эдип однажды вопрошал, не пришла ли мысль у диктатора, перед которым будущее тоже было туманно, задать и этому какой-нибудь вопрос? Получил ли он ответ? Тайна! Но, трепеща, как он и был, от соприкосновения с молодой плотью рядом, глядя на багровую луну, вдыхая волнующую душу ночи, если ему и был подан какой-то мудрый совет, он едва ли был в состоянии его услышать. Любовь в нем говорила слишком громко.

На тридцатый день своего плавания влюбленные прибыли к Филам. Эта жемчужина, оправленная в двойную лазурь атмосферы и воды, столь чистых, столь прозрачных, что задаешься вопросом, которая из них является зеркалом другой, во все времена вдохновляла поэтов. Те, кто однажды ступил на её порог, розовый, как раковина, не уставали воспевать её райскую мягкость. Остановиться там, разбить свой шатер, забыть в служении красоте всё, что elsewhere её оскорбляет или затемняет, сразу же становилось мечтой художественных натур; но немногие осуществляли её. С самой глубокой древности ограниченная территория острова принадлежала жрецам Исиды, которые неохотно уступали место профанам. Хранители храма, который благочестие верующих сделало самым богатым в Египте, эти слуги доброй богини не желали, чтобы их тревожили в каких-либо их привилегиях; они особенно намеревались делить лишь между собой пребенду, не имевшую себе равных.

Как это часто бывает в святилищах, где забота о божественном не заставляет забывать о благах земных, прибытие государей было воспринято как дар судьбы. Лодки, груженные музыкантами, спустились на несколько стадий им навстречу, и на берегу их ждала процессия жрецов с песнопениями. Пришлось отправиться в храм, выслушивать речи, принимать депутации, подношения. В знак благодарности были принесены в жертву козы, лилась кровь голубей.

После этого приема официального характера, которого невозможно было избежать, Клеопатра выразила пожелание, чтобы её и Цезаря оставили одних, свободных от всякой торжественности, как того требовала их прихоть. В жаркие часы они оставались внутри портиков, где фонтаны поддерживали некоторую прохладу, либо беседуя, глядя, как распускаются синие, белые, розовые чашечки лотоса, либо погруженные в сладкую дремоту, где заботы, планы, честолюбивые замыслы – всё, казалось, было забыто. Однако юная царица не упускала из виду тайную цель этого путешествия, которая заключалась в том, чтобы неизгладимыми впечатлениями привязать к себе великого покровителя и сделать ему дорогим Египет. Вечером, когда вместе они вдыхали у края аллей тропические фиалки, источающие медовый запах, или, углубляясь в заросли, чьи ветви, склонившиеся над их головами, осыпали их золотой пылью, она с детским испугом отвечала на комплименты, которые он ей расточал: «Да, без сомнения, моя страна – прекраснейшая в мире, но как трудно ею управлять!» А он, тронутый, чувствуя её такую хрупкую у своей руки, спешил пообещать постоянную, могущественную поддержку своего отечества.

Поскольку эта передышка от публичной жизни не могла длиться вечно, влюблённые по крайней мере пожелали увековечить её счастливое воспоминание. Был начертан план храма, и прежде чем покинуть остров, в ограде из олеандров, где резвились птицы, яркие, как искры, они заложили первый камень. Прошло двадцать веков, и паломники, всегда следующие друг за другом в рай Филе, до сих пор восхищаются изящной мраморной колоннадой, тонкой и легкой в своем чистом коринфском стиле. Никакое имя божества не начертано на её фронтоне, но каждый догадывается, кому посвящена эта сладострастная драгоценность.

В Александрии Цезаря ждала делегация. Когда в Риме узнали, что победитель при Фарсале, герой, на которого возлагалось столько надежд, задерживается рядом с новой Цирцеей, смятение было всеобщим. Неужели он воображал себя защищенным от превратностей судьбы? То, что совершили его удача и гений, его нерадение могло разрушить. Что станет, если сторонники Помпея, зная, что их враг вовлечен в галантное приключение, мобилизуют новые войска? Уже самые смелые поднимали головы, и угроза была повсюду.

Какой бы мягкой подушкой ни была женская грудь, человек цезарева склада просыпается, когда друзья дают ему понять: «Твоя честь в опасности». Да, при голосе тех, кто пришел за ним, влюбленный встрепенулся. Он понял, что все великие деяния, исполнителем которых он был, обратятся в ничто, если он не ответит на призыв, с которым к нему обращались сегодня. Необходимость отъезда стала очевидной. Он уедет; но пусть ему дадут время подготовить к разлуке ту, которая тоже возложила на него свое доверие.

Со всеми предосторожностями встревоженной нежности он предупредил Клеопатру.

– Как! – простонала она, – ты хочешь разомкнуть руки, что я обвила вокруг твоей шеи? И горячим объятием она попыталась удержать его.

Непоколебимый против всей вселенной, Цезарь чувствовал себя слабым против того, кого любил. Он был готов уступить. К счастью, его память напомнила ему максиму, бывшую правилом его жизни: Повсюду, всегда первый. И его мужество укрепилось. Впрочем, он не принадлежал к тем закоренелым сластолюбцам, у кого говорит один лишь инстинкт. Его превосходная природа требовала действия; волнения public жизни стали для него потребностью. «Я привык, – сказал он себе, – считать людей презренным стадом; неужели я, малодушной бездеятельностью, сравняюсь с теми, кем презираю?»

Царица, однако, впадала в отчаяние при одной мысли его потерять. Что станется с ней, когда он будет далеко? Кто станет её защищать? Ограждать от врагов? Помогать ей усмирять буйный и коварный народ?

Она должна была стать матерью. Рассчитывая на новую связь, которая устанавливалась между ней и её возлюбленным, она добилась, чтобы он не покидал её до рождения ребенка.

В действительности Цезарь не был равнодушен к этому рождению. Мысли, которые он высказывал на этот счет, даже были таковы, что могли породить величайшие надежды в душе Клеопатры. То это было сожаление, что ни одна из трех жен, которых он имел, не подарила ему сына, еще более горькое – что он потерял свою дочь Юлию, то забота о своем наследии. Кому перейдут его богатства? обширные земли, которыми он владел в Умбрии? Кто продолжит божественный род Юлиев? Конечно, у его сестры Атии был сын: Октавий; но этот племянник был слабого здоровья, и нерешительный, робкий характер, который он проявлял, никак не предвещал блестящей судьбы. Кто знает, не будет ли маленький незаконнорожденный, которого готовила ему Клеопатра, лучше одарен для славы?

Тот появился на свет как раз накануне дня, когда, устав ждать, друзья Цезаря добились, чтобы он наконец снялся с якоря. Это был сын. По невероятной удаче, на едва сформировавшихся чертах маленького существа явственно проступало сходство с отцом. Растроганный, как легко бывают сердца, начинающие стареть, император решил, что ребенок будет назван Цезарионом, и обещал его усыновить. Это было не всё. В тронутый час прощания, в беседе, полной сожалений, излияний, Клеопатра выразила желание, которое занимало всю её душу: «Быть твоей женой, о Цезарь!» Да, под её маленьким лбом, вновь привыкшим к короне, честолюбивые замыслы мало-помалу расширились. Ей уже недостаточно было царствовать над владениями своих предков, – к тому же урезанными, сведенным к положению едва ли более чем торговой державы, – она мечтала соединить свою судьбу с судьбой повелителя Рима.

Эта перспектива сперва несколько испугала Цезаря. Разве не в его авентском дворце, возвышавшемся над Римом, ждала возвращения его законная супруга Кальпурния? Разве сама Клеопатра не была замужем, скована династическим обычаем? Но что значат такие препятствия для юной героини, которая измерила мир и не нашла его слишком обширным для своих замыслов? Она выдвигает всё, что они вдвоем, сильные договором, который объединил бы неограниченные богатства одной и военный гений другого, могли бы осуществить. Проект был грандиозен и не мог не прельстить Цезаря. Он сразу увидел его преимущества, столь прекрасно согласующиеся с его любовью. Но позволит ли ему Рим его осуществить? Закон, один из тех, за которыми Сенат еще строго следил, запрещал патрициям жениться на иностранках. «Разве ты не выше законов?» – вкрадчиво нашептывал дорогой соблазнительный голос. Какой мужчина устоит, услышав, что его ставят на уровень богов?

Настал момент отъезда. Взволнованный, Цезарь обнял её в последний раз. Он не дал формального обещания, но в его прощании любовника Клеопатра почувствовала торжественность обручения.

В одиночестве её воображение разгорелось; её занимали славные фантасмагории. Ей чудилось, будто она видит униженный Рим, покорный воле Александрии; вассалы, у её ног, складывающие своё оружие и ключи от своих столиц. Бесчисленные народы проходили перед ней, и среди ликующих криков ей слышалось её имя, смешанное с именем Цезаря. С такими миражами пустыня разлук преображается; она перестает быть лишь унылой бесплодной равниной; этапы сближаются, и намеченная цель кажется более реальной, чем унылая действительность.

Едва вырвавшись из чары, которой опутывали его бархатные глаза египтянки, Цезарь вновь стал самим собой: проницательным, ясным, скорым на умелые решения. Его взгляд охватил картину в целом. Она была далека от той, что создала его доблесть на следующий день после Фарсала. Не чувствуя его более грозным, армия Помпея успела реорганизоваться. Она угрожала со всех сторон, и наибольшая опасность, казалось, исходила с Востока. Поэтому, прежде чем вернуться в Италию, император отправился в Малую Азию. Он начал с того, что разделался с вражеским флотом, загромождавшим устье Кидна. Затем во главе корпуса испытанных ветеранов, способных на чудеса, он разбил Гая Кассия при Эфесе и Фарнака при Зеле. После этого он повернул к Африке, где одержал победу в битве при Тапсе. И наконец, получив с перепуганных династов крупные суммы за уступленные им царства – деньги, в которых он так нуждался, – Цезарь возвратился в Рим, отягощённый добычей, которая должна была утихомирить недовольных.

Цезаря ждал триумф, триумф, какого Священная дорога еще не видывала. Увидев его увенчанного лаврами, сопровождаемого процессией царей, бывших его пленниками, и выше всех них – знаменитого Верцингеторига, олицетворявшего сопротивление Галлии, народ забыл свои обиды. Долгое отсутствие было прощено. Вокруг колесницы, на которой золотыми буквами было начертано знаменитое veni, vidi, vici, царил восторг детей, обретших своего отца. Высшие классы проявили больше сдержанности, и именно на народ будет опираться диктатор; его первые реформы будут направлены на улучшение его участи. Но он слишком хорошо знал эту изменчивую толпу и её склонность к быстрым поворотам, к которым располагает её непостоянство, чтобы ограничиваться лишь мудрыми и достойными деяниями. Забавлять плебс всегда было вернейшим средством заручиться его поддержкой. Вследствие этого триумфатор приказывает устроить празднества и пиры. Во всех кварталах города сыплется зерно, масло и вино становятся доступны всякому рту. Организуются представления; цирк наполняется толпой, которой щедро проливают кровь зверей и гладиаторов. В течение сорока дней, что длилась оргия, было лишь одно мнение. Цезарь был Прославленным, Непобедимым, Возлюбленным Отцом отечества. Все титулы, все почести шли к нему. Он консул, диктатор на десять лет, получает инсигнии великого понтифика; его курульное кресло возвышается над другими креслами, и на статуе, которую ему воздвигают в храме Юпитера, начертано слово Deus – Бог.

В Александрии дела шли не столь хорошо. Несмотря на то, что Цезарь оставил легионы под командованием Кальвина для поддержания порядка, там возникли мятежные движения. Более или менее открыто царицу обвиняли в том, что она привлекла чужеземца, отдалась римлянину и компрометирует честь династии, признавая его отцом своего ребенка. Неужели она собирается навязать египтянам будущего царя не их крови? Обвинения мало значат для того, кто чувствует в себе силы их игнорировать. Но Клеопатра еще не была той бесстрашной женщиной, которая позже осмелится бросать вызов общественному мнению и сама поведет армии в бой. Её двадцать лет хрупки, и они трепещут, ощутив на себе дыхание революций. Лишенная покровителя, который вернул ей трон и заставлял уважать её, она чувствует себя непрочно. Сможет ли она всегда противостоять козням? упрекам, мятежам? До сих пор престиж Цезаря, даже в его отсутствие, защищал её. Но если бы смутьяны сочли, что она покинута, предоставлена собственным силам, на какую попытку они бы не решились? А меж тем расползаются дурные слухи. Разве не рассказывают, что во время африканской экспедиции император развлекся с царицей Эноей. Неужели? Так скоро! Едва выйдя из постели, где он клялся ей в вечной верности! Ах, как беззащитна чувствует себя женщина, когда расстояние делает тщетным разомкнутый круг её рук!

Но это расстояние не непреодолимо. Если Цезарь, как он пишет, все еще любит её и страдает от разлуки, почему бы ей не отправиться к нему? К желанию вновь стянуть, если он хоть немного ослаб, связывающую их узы, примешивается любопытство к Риму. Рим – наследственный враг, соперница, которой всегда надо опасаться. Увиденная вблизи, соперница пугает меньше. Узнаешь средства бороться с ней. И Клеопатра предлагает свой визит.

После года разлуки было правдой, как он уверял в письмах, что чувства Цезаря не изменились. Если он и был галантен с царицей Нумидии, то это была минутная ошибка, или, вернее, потребность отвлечься, чтобы уйти от воспоминания, занимавшего в нем слишком много места. Имеет ли право мужчина, обремененный столь серьезными заботами, позволять себе погружаться в любовные образы? И на самом деле он вновь переживал, порой даже с интенсивностью, которой его разум не мог обуздать, сладострастные сцены в Брухии или часы, убаюканные неспешными водами Нила. Однако он не сразу принял предложение о визите. Привезти царицу Египта в Рим было делом серьезным. Он хотел пойти на этот шаг лишь после того, как все трудности будут устранены. Первая и самая сложная – это та антипатия, которую римское население питало ко всему, носящему корону. Казалось, до того это чувство было в нем укоренено, что одно приближение государя грозило ему монархией. А Клеопатра была подозрительнее всех прочих. Её знали как честолюбивую, и никто не ignorated, какими чарами она опутала Цезаря. Недовольство, которое одно время испытывали к нему, перекинулось на неё. Чтобы оправдать одного, обвиняли другую, взваливали на неё ответственность. Должна ли была женщина обладать весьма необычными средствами, чтобы удерживать императора так долго вдали от его родины? Вдали от своих, которые его требовали?

До какой степени было благоразумно привозить свою любовницу в среду столь ревнивого общественного мнения? Цезарь задавался этим вопросом. Он не смел подвергать её враждебному приему и тем более покидать врагов, которых чувствовал готовыми воспользоваться малейшим его отсутствием. И дни проходили. И Клеопатра сетовала.

В конце концов, именно от неё пришла идея, которая выведет их из затруднения. Под предлогом, что условия её союза с Римом никогда не были должным образом урегулированы, она предложила сама приехать для обсуждения нескольких спорных пунктов. Для получения титула socius republicæ царице вовсе не обязательно было беспокоить себя; с обеих сторон хватило бы послов; но Сенат был польщен, что она предпочла вести переговоры напрямую с ним, и ответил приглашением. Ход был сделан. Оставалось лишь отправиться в путь. Разве не было предназначением Клеопатры склонять мужчин к принятию её воли?

Июньское солнце сияло. С своим оживленным Форумы, загроможденными окнами, толпой, выстроившейся вдоль главных улиц, Рим казался праздничным. Однако недоверие, а не симпатия, руководило этим волнением. Столько странных историй ходило об ожидаемой путешественнице! Для одних она была некоей куртизанкой, всю усыпанной жемчугом и золотом; для других – колдуньей, чьи чары лишали рассудка тех, кто к ней приближался. Для большинства же Клеопатра была просто чужестранкой, женщиной с Востока, то есть тем, что римский народ презирал больше всего на свете. Когда началось шествие черных рабов с кольцами в ушах, евнухов в длинных, как у женщин, одеждах, министров в густых париках, полуголых солдат, чьи головы в уборах с антеннами походили на крупных насекомых, раздался лишь хохот. Насмешки посыпались при появлении астрономов, чьи остроконечные колпаки угрожали небу, жрецов, облаченных в шкуры пантер; они удвоились при виде знамен с изображениями священных символов. Что! Шакалы! Ястребы! Коровы! И это боги? И латинский здравый смысл возмущался против религии, низведенной до таких эмблем.

Но вот среди блеска копий и щитов появляются царские носилки. Воцаряется тишина; и все взоры устремлены на группу, которую образует Клеопатра с ребенком на руках. На этого ребенка, в котором Александрия винила её, она рассчитывала, чтобы римляне встретили её хорошо, благодаря его милой улыбке и поразительному сходству с Цезарем. Расчет был неплох. Цезарь был в ту пору идолом Рима. Все его поступки одобрялись, и если втихомолку и случалось посмеиваться, обмениваться критическими замечаниями, никто не осмелился бы открыто выступить против тех, кого он пригласил. Однако, сколь бы прекрасна она ни была, царица Египта не могла понравиться населению, упоенному собой и считавшему себя расой, превосходящей другие. С её золотистой кожей, её глазами, удлиненными сурьмой, почти доходящими до висков, её ярко накрашенными губами, странностью её прически, в которую был вплетен золотой змей, её прозрачной туникой, оставляющей грудь обнаженной, особа Клеопатры шокировала, вызывала скандал. Но, поскольку было приказано быть любезными, видели, делали вид, что смотрят лишь на маленького Цезариона, чей светлый цвет лица, живой и глубокий взгляд утверждали его божественное происхождение.

Дабы, впрочем, ясно обозначить положение, которое должна была занимать эта связанная с ним пара, Цезарь поселил её во дворце, который только что выстроил себе на левом берегу Тибра, и добавил к этому пользование великолепными садами, раскинувшимися на склоне Яникула, – тех садов, которые по его завещанию должны были отойти народу и чей щедрый дар на следующий день после его смерти должен был поставить народ на колени в слезах перед его окровавленной тогой.

Оказавшись наконец гостьей Рима, Клеопатра испытывала великое успокоенное удовольствие, следующее за битвами, в которых победила. Несмотря на препятствия, она успешно провела первую часть своего предприятия. Теперь предстояло позаботиться о более трудном – склонить своего возлюбленного к столь желанному браку, который сделал бы её дважды властительницей. Для женщины, одаренной, как она, и умелой в применении всех своих чар, нельзя было и мечтать о сцене, более подходящей, чем та, куда привела её судьба. Рим в момент её прибытия уже не был суровым городом, где каждый гражданин между своими ларами и своей семьей посвящал себя культу старых установлений. Эти установления, создавшие силу и величие Республики, но также и её варварство, начинали утрачиваться. Религия приходила в упадок. Официально соблюдаемая, она встречала, особенно в высших классах, множество неверующих. Если народ еще хранил страх перед богами, он не упускал случая ни преступать их законы, ни при случае обирать святилища, как тот циничный солдат, который хвастался, что в Армении похитил статую Дианы Анаитиды и на этой добыче составил свое состояние. Неразрывность брака более не существовала. Каждый день видели, как сенаторы, консулы, без даже честного предлога, изгоняли своих жен. Разве сам Цицерон, лучший, самый мягкий из людей, после тридцати лет брака не сказал Теренции жестокие слова развода: «Выйди вон и забери свое», чтобы поставить на её место совсем юную девушку? Беспорядок нравов, повсюду распространенный, смешивал в наслаждении общественные ранги. Скандал без прецедента: на одних из последних игр в цирке видели, как всадники спускались на арену и там скрещивали копья с копьями гладиаторов. Чрезмерные состояния, нажитые на войне, оскорбляли простые привычки прошлого. Золото повсюду утверждало свое царство. Из храмов, где первоначально оно использовалось для украшения, для пышности, его употребление перешло в частные дома: утварь, своды, стены – всё сверкало, всё было позолочено. Как ни протестовал Катон против роскоши своих современников, расхаживая босиком и в разорванной тунике, его пример оставался без последствий. Над ним смеялись, и кавалькады экипажей продолжали колесить. Избавленные от закона Оппия, женщины не знали более границ в роскоши туалетов. Вокруг рук, вплетенные в волосы, даже на обуви, можно было восхищаться изяществами этрусской ювелирной работы, а на их шеях струились самоцветы, которые мореплаватели за большие деньги добывали из глубины индийских пещер. Пиршества, сервировавшиеся на столах богатых патрициев, предвещали лукулловы; серебряная посуда, сосуды с тонкой резьбой, ложа, покрытые пурпуром, могли соперничать с восточными царскими. Умеренность, одним словом, так же как бережливость, выносливость, те суровые добродетели, что отмечали облик древних римлян, переходили в состояние легенды.

Если, однако же, древний уклад рушился, уступая место новой эпохе, которая, несомненно, уступала предыдущей, то надо признать, что от этого необычайно выигрывало удобство жизни. Никогда ещё культура ума и вкус к искусствам не были столь распространены. Со своими философами, статуями и самим языком, на котором выдающиеся люди гордились говорить правильно, Греция возрождалась в Риме. Не было юноши благородного происхождения, который бы не завершал своего образования пребыванием на Родосе, в Аполлонии, особенно в Афинах. Идеи, которые они оттуда привозили, вошли в моду. Вместо того чтобы знание шедевров литературы оставалось привилегией почти исключительно вольноотпущенников, которых профессия писцов заставляла их переписывать, оно проникло в высшие классы. Стало хорошим тоном общаться с интеллектуалами. Многие патрицианские дома считали честью приютить у себя то ученого, то философа, и было желанной новинкой дать услышать у себя сладостные пасторали, лившиеся с уст юного Вергилия, недавно прибывшего из Мантуи, или первые стихи, которые двадцатилетний Гораций начинал ковать на своей медной наковальне, где им предстояло так долго и далеко звучать. Повсюду, наконец, в каком бы месте и из какого бы источника он ни изливался, талант ценился и не оставался без хвалителей.

Клеопатра сразу поняла роль, какую её особа могла играть в обществе, так открытом ко всему новому, оригинальному и обольстительному. Возможно, она была единственной среди всех женщин, кто находился в таком положении, что мог принимать у себя выдающихся мужчин, с какой бы стороны те ни являлись, и поддерживать с ними свободное и приятное общение. Пуская в ход очарование ума, равного которому не нашлось бы ни у матрон, занятых заботами очага, ни у куртизанок, чьи разговоры были чаще всего легкомысленны и непристойны, разве у неё не было всех шансов на успех? Посреди этого обширного атрия, к которому её личный вкус добавил утончённую роскошь диванов, ковров и ярких драпировок, она начала с того, что пригласила приближённых Цезаря. Счастливый вновь обрести ту, что была последней улыбкой его жизни, император приходил каждый вечер отдыхать рядом с ней от хлопот политики и, в ожидании часа, когда, гибкая и надушенная, она падала в его объятия, любил встречаться с друзьями, беседовать с ними. Самыми усердными посетителями сразу стали Требоний, Лепид, Сульпиций Руф, Курион и другие сенаторы, с которыми он был в общности идей. Вместе обсуждали вопросы дня: средства выполнить обещания, данные солдатам, отмена долгов, отсрочка арендной платы ниже двух тысяч сестерциев, и по этим серьезным вопросам поражались, слыша, как молодая женщина, казалось бы, находившаяся там лишь чтобы озарять атмосферу своими блестящими очами, чтобы очаровывать её звоном колец, сплетавшихся на её руках, подает здравые советы и проявляет во всем проницательный и мудрый взгляд. Не меньшим было удивление, когда её слышали беседующей с историком Саллюстием, чьи сочинения она читала и ценила его едкую психологию, замечания, полные колючей правды; с оратором Азинием Поллионом, которому доставляло удовольствие представлять ей свои речи, равно как и ироничные стишки, где устами пастушек он высмеивал смешные стороны своих сограждан; с Аттиком, археологом, чьими находками она интересовалась, будь то развернутые перед ней тонко раскрашенные листы персидских изображений, будь то восхищение отполированной слоновой костью, обработанной терпеливой рукой какого-нибудь китайца, или фрагменты барельефа, упавшего с храма в Эфесе. И как было не тронуться, видя её, склонившуюся над небесной картой, где съезд ученых трудился над реформой календаря, внимательно следящую за движением Большой Медведицы, Кассиопеи, Ориона вокруг Полярной звезды? Воистину, во всем она была существом исключительным, одним из тех, кого богини, казалось, избрали представлять их на земле.

Именно тогда ей и был представлен молодой, красивый, знаменитый Марк Антоний. Весь покрытый лаврами Мунды, с колесницами, полными добычи, он только что прибыл из Испании. Репутация несравненной храбрости сияла звездой на его челе. С своим торсом атлета, дионисийским смехом, которым он оживлял пиры, расточительностью своих трат, он воплощал фигуру героя, того легендарного Геркулеса, от которого он вел свой род. Хотя в ту пору он был влюблен в куртизанку Кифериду, молодой человек был сильно впечатлен волнующей красотой Клеопатры, и потребовалась вся очень искренняя дружба, связывавшая его с Цезарем, чтобы удержать на его устах слова любви, которые так и рвались наружу. По крайней мере, он никогда не должен был забыть верховной грации, с которой чародейка поднесла ему для поцелуя свою маленькую руку, ни туалета, который на ней был в тот вечер, ни внезапной тоски, охватившей его, когда он слушал её речь, ни одной из подробностей этой первой встречи.

Между тем, пока в святилище искусства и литературы, каковым была вилла на берегу Тибра, страстные поклонники воспевали новую Аспазию, снаружи рычала свора. Она состояла из добродетельных людей, или притворявшихся таковыми, которые негодовали против открытой, принятой, почитаемой связи диктатора. С ними были все женщины высшего общества. Большинство из них, имея повод сетовать на супружеские невзгоды, эти ожесточенные жены объединились и преследовали ревнивой ненавистью восточную женщину свободных нравов, в доме которой толпились мужчины, их покинувшие. Но злейшими врагами Клеопатры были враги политические. Приверженные вековым традициям, консерваторы не могли не тревожиться новыми тенденциями, все более посягавшими на древний дух. Хотя они давно могли заметить склонность, влекшую лично диктатора к единоличной власти, и пышность, которой он любил себя окружать, ответственность за это они возлагали на его царственную любовницу. Отступал ли он от благочестивых обычаев, от уважения к законам, от всего, чему они себя считали хранителями? – они обвиняли египтянку.

Без её, пожалуй, прямого участия, но несомненно, что Цезарь с каждым днём всё более отдалялся от республиканской формы правления. Без причины, поскольку войны были окончены, он только что продлил свою диктатуру. Абсолютный властитель теперь, он единолично решал все государственные дела, назначал чиновников, раздавал конфискованные земли кому ему было угодно. Где предел его власти? Сам титул царя ничего бы к ней не добавил, и однако все чувствовали, что он жаждет этого титула и ухватится за первую возможность присвоить его. Вместо того чтобы обходиться со своими коллегами с учетом, на которое могли бы законно претендовать бывшие консулы, понтифики, сенаторы, казалось, он находил удовольствие бросать им вызов и публично показывать устарелость их мнений. Своего рода дерзостью, пахнущей великим господином, великим господином, свободным от предрассудков своей касты, он любил высмеивать мораль Катона, ставить всё под сомнение, даже богов. Не дошёл ли он до того, что произнес в полном Сенате, среди других неосторожных слов, следующие, от которых многие пришли в негодование: «Республика отныне – слово, лишенное смысла».

Среди искренне встревоженных людей, во главе их был Цицерон. Великий оратор в ту эпоху мог считаться, после Цезаря, первым гражданином Рима. Он был, во всяком случае, самым честным и одним из наиболее почитаемых. Его либеральные вкусы некогда привязали его к партии Помпея, и после поражения последнего он удалился в свою виллу в Тускулуме и жил там в стороне, в качестве критика. Для Цезаря было очень большим сожалением потерять дружбу этого человека сердца, этого ума, выдающегося среди всех, который был бы для него ценным сотрудником. Воздержание столь значительного человека было не менее чувствительно для гордости Клеопатры. Привлечь его к себе, причислить к числу своих придворных, сделать союзником на тот день, когда придется преступить закон в её пользу, стало для её очаровательного деспотизма настоящей навязчивой идеей.

Она открылась Аттику, которого тесная дружба связывала с Цицероном. Очень привязанный к царице, чье роскошное гостеприимство он ценил, этот любезный эпикуреец взялся уговорить своего друга. Никто лучше него не подходил для роли посла. Сближать, объединять, убеждать – соответствовало его примирительному характеру. Без сомнения, ему помогло в его миссии и тоска, в которой томился Цицерон. Для того, кто познал упоение властью, для того, кого приветствовали так, что колонны дрожали, суровым испытанием является уединение. Постоянно слыша, как расхваливают приятность круга, куда его хотели привести, почести, которые его там ждали, и особенно – ибо он обожал книги – великолепие тех, что принадлежали Клеопатре и были бы в его распоряжении, человек литературы позволил себя соблазнить. Когда он появился на пороге, украшенном мозаикой, изображавшей Орфея, играющего на флейте, величественно задрапированный в тогу, чьи складки на плече никто не умел располагать лучше него, Цезарь поспешил ему навстречу.

Сияющая, как всегда, когда её каприз побеждал, Клеопатра приняла своего гостя самым лестным образом. С первого же вечера она представила его взору всё, что могло в её богатом жилище очаровать утонченный вкус. На столе были приготовлены древние пергаменты, где, украшенные любопытными изображениями, была начертана история Фараонов. Оратор своими тонкими пальцами разворачивал пожелтевшие листы, и, пока он восклицал, удивляясь странности фигур, составляющих египетское письмо, своим музыкальным и учтивым голосом царица объясняла ему их смысл. Видя его внимательным, очарованным, она решила, что окончательно покорила его, и пообещала, что на следующий день драгоценные свитки будут перевезены в Тускулум.

Однако, сознание такого уровня, как у Цицерона, не должно было так легко поддаваться обольщению. Если по некоторым залогам, данным консервативной партии, он мог на мгновение поверить, что Цезарь вернется к либеральным идеям, то учащение в последнее время произвольных действий не оставляло ему более иллюзий. Без сомнения, падение Республики ускорялось; и нигде великий патриот не дышал атмосферой, более чуждой тому, что было страстью его жизни, чем в атрии на Затибрье. Мало-помалу он перестал там бывать. Чувствуя себя then более свободным, чтобы вынести суждение, намекая, без сомнения, на гостей всякого рода, энергичных, но часто грубых, которых заботы о своей популярности иногда приводили туда Цезаря, он ответил Аттику, спрашивавшему о причинах его отдаления: «Я не могу чувствовать себя хорошо в месте, лишенном учтивости».

Это отдаление и некоторые другие в его окружении не могли не беспокоить Цезаря. Он почувствовал не необходимость уступок, как она бы представилась уму менее смелому, чем его, но необходимость утвердить свою власть каким-нибудь блистательным действием. Чтобы достичь вершины, на которую он метил, старые средства были устаревшими; требовались новые подвиги, новые войны, нечто чудесное, превосходящее всё, что было совершено.

То, что в тот момент привлекало его предприимчивый гений, наполняло самыми заманчивыми видениями, была Персия, та Персия, по которой пронеслись походы Александра. С её бесконечными территориями, высокими плато, где пасся спокойный скот, долинами, омываемыми легендарными водами Тигра и Евфрата; с её висячими садами, порфировыми дворцами, храмами, поддерживаемыми антропоморфными колоннами; с её чудесными коврами, розами, фаянсами, это химерическое царство манило его, звало неотразимым зовом. Какая разница с бедной, варварской Галлией! Если ему удастся водрузить там своих орлов, это будет не только слава, слава, равняющая его с великим македонским завоевателем, но и неистощимые богатства.

Еще более, чем он, Клеопатра горела pursuit этой прекрасной мечты. Не обольщаясь насчет чувств, которые она вызывала, она знала, что может рассчитывать на навязывание себя суровой римской аристократии лишь благодаря могуществу Цезаря. Увеличить thus это могущество, направить его на Восток, где оно соединится с её собственным, сделать его так�