Причище-урочище

Размер шрифта: 13

Дизайнер обложки Мария Дубинина

ISBN 978-5-0068-1147-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

1955 год.

– Причище-урочище, чудище-страшилище, наречённые да безымянные, дневные, ночные, полуночные… С ветра пришли на ветер уйдите, за леса тёмные, за болота топкие, за моря глыбокие, за поля широкие…

Яркий огонёк пламени вспыхивал на мгновение в потёмках, озаряя бледное пятно лица с бисеринками пота на лбу и над верхней губой, и тут же угасал, с шипением падая в воду и оставляя после себя горьковатый привкус дыма в воздухе. Бабушка с плошкой в руках ходила вокруг табурета, на котором сидел местный парень, Пашка Сивцов, что жил с молодой женой у самого Апрашкина лога, и, приговаривая слова заговора, зажигала спичку за спичкой, бросая их в плошку с водой, где они тут же потухали.

Вода была особая – колодезная, но с добавкой – несколькими каплями из большой бутыли, в которой хранилась «мёртва вода», как называла её бабушка. Была ещё и «жива вода», в другой бутыли. Трогать их Варе запрещалось. «Неча бедолажить, без спросу ничаво не трожь, всяка вещь для чего-то уготована, без пониманья можно и дел натворить». И Варя слушалась бабушку, не трогала, хотя было ей уже двенадцать лет. Сейчас она, сидя на печи, внимательно наблюдала за бабушкиной работой, и с жадностью ловила каждое слово, каждое движение. Она мечтала научиться этой науке и тоже помогать людям. Бабушка казалась ей особенной, кем-то вроде проводника между тем и этим миром. Многое она знала, умела, но не распространялась об этом. Времена нынче не те… Сарафанное радио передаёт о таких людях и их умении из уст в уста, а сами о себе они не рассказывают. Напротив – стараются скрывать способности.

Младенчик на руках у Пашки, его новорожденный сын, получасом ранее изгибавшийся дугой и оравший дурниной до посинения, сейчас уже даже не плакал, а только сипел и стонал, изревевшись до бессилья. Губки его дрожали, на ресничках поблёскивали слезинки, а крохотные ручки и ножки подёргивались. Варя, наблюдавшая с печи, хорошо видела происходящее внизу.

– Всё, всё, дитятко, теперь полегчает тебе, миленькой, – склонилась к дитю бабушка и, набрав в рот воды из той самой плошки, в которой плавали двенадцать спичек, шумно фыркнула прямо в личико младенчику, окатив того брызгами. Вопреки Вариному страху, младенчик не закричал вновь, а напротив – окончательно успокоился, обмяк и тут же уснул. Пашка, молодой отец, неуклюже поправил пелёнку, расстеленную на коленях, прикрыв ею сына. Тот зачмокал губёшками. Бабушка зачерпнула пригоршней воды из плошки и омыла личико младенца, ручки, ножки и грудку.

– Кады проснётся, а спать он будет долго, накорми его, – обернулась бабушка к матери мальчонки.

Аринка сидела в углу и с испугом таращилась на мужа, в глазах её застыли слёзы.

– Хорошо, бабушка, – кивнула она, – А Максимка так плакать больше не станет? Вы его насовсем излечили?

– Коли совета мово послушаешь, дак не станет, – ответила бабушка, – Ты почто пелёнки на ночь во дворе вешала?

– Так как же?… На просушку…

Аринка непонимающе глядела на бабушку, хлопая ресницами.

– Паша-то вот с работы поздно вернулся, а у меня целый таз пелёнок замочен. Я ему Максимку оставила, да сама стирать скорее. Как постирала, развесила во дворе, аккурат, думаю, к утру-то и высохнут. Будет у меня на день запас.

– В другой раз на веранде вешай, али в сенцах, – ответила бабушка, – Вот с теми пелёнками ты и притащила в избу криксу.

– Кого-о-о? – протянула Аришка, – Крысу-у-у?

– Не крысу, а криксу-вараксу, – терпеливо объяснила бабушка, – Эта шушера по ночам рыщут, жильё себе ищут, где детки есть малые, да ишшо некрещёные. Прицепится такая к ребёночку и питается. Сладко ей, хорошо. До того дитё извести может, что то вовсе обессилит, да и помрёт. Опасливо в тёмное время с младенчиком. Глаз да глаз нужен. Оттого и говорят старики: из дому дитё в сумерках не выносить, покуда не окрестили, пелёнки его на ночь во дворе не оставлять, одного в избе без пригляду не бросать, свет на ночь не гасить. А ты сама и притащила в дом сущность поганую.

– Да у нас ведь, бабушка, и нет никого, – вздохнула Аринка, – И подсказать-то некому. У Паши матушка, сама знаешь, померла, когда я ещё Максимушку носила, не дождалась внука, болела шибко. А я и вовсе сирота. В войну все померли. Всё сами, всё одни. Тут корова ещё у нас отелилась, а Паша на работе допоздна. Устала я, закрутилась. А Максимка как начал нынче с утра голосить, так и не остановишь.

– Да что ты, я ить тебя не ругаю, девка, – бабушка ласково погладила Аринку по растрепавшимся волосам, – А науке учу. Знаю я, что нет у вас родных никого. Царствие им небесное. Хороши люди были. А с Максимкой надо было сразу ко мне приходить, не ждать. Сама вон намучилась, и ребёнок изошёл криком. Да ничего, теперь всё наладится. Спать Максимка долго будет, ты его не буди. А как проснётся, грудь дай, накорми. Да окрестите скорее мальчишечку, не тяните.

– Да уж теперь окрестим, – подал голос Пашка, – В Лопатьево съезжу, с отцом Георгием потихоньку договорюсь. Лишь бы Васильев не прознал. А то и билет заберёт, и из колхоза погонит. А я работу свою люблю, я и в армии шоферил. Как нам сейчас без моей зарплаты? Аришка с ребёнком пока дома. Да и подшабашить можно опять же с машиной-то.

Председатель Васильев был ярым коммунистом и строго бдил за всеми «смутными» гражданами, распространяющими или же сами участвующими в религиозной деятельности. И ежели кто был замечен в подобной смуте, то виновных строго наказывал, вынося вопрос на заседании парткома, а при необходимости докладывая и выше.

– Да, нынче снова времена наступили для испытания веры, – вздохнула бабушка, – Только бояться никого не надо. Это нам для укрепления дано. Времена меняются, земные правители тоже, а Бог един, как был, так и остаётся. Вот окрестите Максимушку и не станет к нему всяческая погань приставать. А покуда не окрестили, избу на ночь в потёмках не оставляй, хошь махонька свечечка пущай горит в той комнате, где колыбель у вас. Да под матрасец-то ему подложи веточку рябиновую и чесалку для пряжи. Осталась, поди-ка, от матушки-то?

– Есть, в шкапу у неё так и лежит, – закивала Аринка, – У меня-то пока до вязания руки не доходят.

– Дом у вас стоит на эдаком месте, что начеку следует быть, – бабушка что-то делала руками над плошкой, – Сразу ить за огородом лог начинатся.

– Да не то что за огородом, а прямо в нём, можно сказать, – Пашка покачивал сына, прижав его к груди, тот сладко сопел, намаявшись, – У нас ведь и земля вся под уклон уходит.

– И я о чём, – повторила бабушка, – А на дне лога заросли да вода стоялая, а за логом сразу лес подыматся. Вот и лезет всякое. Ты б, Аришка, вдоль забора-то прошлась и солью обсыпала свой след.

– Какой солью, бабушка?

– Да обычной, с лавки нашей которая. Соль, она любая силу имеет. И тёмные её, ой, как не любят. Да и просто человек дурной, ежели к вам с плохим умыслом пожалует, так ни с чем уйдёт. Либо войти не сможет, либо, коли войдёт, так напакостить не сумеет.

– Спасибо, бабушка, за советы, я всё сделаю, – пообещала Аринка и протянула руки к мужу, – Паша, дай мне.

Муж отдал ей Максимку и молодая мать бережно приняла сына из рук супруга, заключила в объятия, как в надёжную и самую мягкую колыбель.

– Да, – задумчиво проговорила бабушка, – Людей-то много на свете. Не у всякого помыслы добрые. Аккуратнее с людьми надо. Лишний раз о том, что дома деется, не болтайте. Счастьем своим не хвалитесь, и на беды не жалуйтесь. Я на днях к вам загляну, коли не прогоните, посмотрю, что да как.

– Да ты что, бабушка! – воскликнул Пашка и тут же осёкся, скосив глаза на мирно спящего сына, зашептал, – Конечно, заходи, баба Тоня, мы тебе всегда рады. Всё Аришке повеселее, она ведь никуда из дома пока и не выходит.

– Ну, вот и зайду, значит, а теперь умойтесь тоже этой водой, да ступайте с Богом, – ответила бабушка.

Молодые родители по очереди зачерпнули из плошки и омыли лица.

– Вот так. И не утирайтесь. Так и идите.

– Бабушка, а как же нам тебя отблагодарить? – уже на пороге, спохватился, обернувшись, Пашка.

– Об том не переживай, – отмахнулась бабушка, – Придёт время и отблагодаришь.

– Спасибо вам, – снова послышался уже из сеней шёпот Аринки.

– Ступайте с Богом, всё хорошо будет.

Бабушка вернулась в избу, наполовину прикрыв дверь в сенцы:

– Пущай сквознячок гуляет.

Посмотрела на печь:

– А ты чего там притихла? Спускайся, чаю попьём. Скоро и спать уже пора.

Варя кивнула и быстро спрыгнула на пол.

– Бабушка, а эти криксы и ко мне могут прийти? – осторожно поинтересовалась она.

– Нет, они к маленьким только наведываются, не бойся, – бабушка взяла плошку со стола, – Поставь покамест чайник, а я пойду воду на нехожее место вылью.

Она взяла плошку и вышла из избы. Со двора уже веяло прохладой, опускались сумерки, пахло свежей травой и коровьим духом из хлева. Варя поёжилась. Всё ж таки жутковато, хотя и говорит бабушка, что ей криксы не опасны, да кто их знает… Что-то ударило в окно и Варя вскрикнула, но это оказался грач, присевший на подоконник и внимательно следящий чёрным глазом за девочкой.

– Ишь, храбрый какой, прямо в избу летит. Чего тебе? На вот, поешь.

Варя аккуратно бросила за окно кусочек сваренного в обед картофеля и, шугнув птицу, закрыла створки.

Глава 2

Варя шустро сбежала к ручью, звеневшему в неглубоком ложке за околицей. В лицо пахнуло свежестью воды, прохладой, такой желанной в знойный летний день. Ноги тут же облепило комарьё, звенящее высоким дребезжащим писком.

– Тьфу, ироды, – выругалась Варя совсем так же, как это делала бабушка, она и сама не замечала, насколько копирует все её привычки и присказки, – Обед на дворе, а они тут как тут, вам вечор летать положено!

Девочка звонко хлопнула себя по загорелым икрам, отбиваясь от назойливых кровососов, и подошла к воде. Букет полевых цветов, который она держала в руках, Варя положила на влажную, сочную траву, а сама присела на бережке. Ручей будто узнал свою приятельницу, зажурчал громче, радостнее, прибавил ходу. Девочка погрузила ладони в ледяную, кристально-чистую воду. Ручей был нешироким – Варе всего четыре шажка сделать по выступающим из воды скользким камушкам – и она уже на той стороне. Бежал ручей из родника, что бил из-под земли у самого подножия холма, который у них называли горой. Такие холмы окружали их деревню с двух сторон. С третьей стоял высокий лес, стелилась дорога, убегающая сквозь него дальше – в большой и неведомый пока Варе мир. А с четвёртой несла свои воды могучая река. Раньше-то это была махонькая речушка Маламойка, в которой хватало места разве что гусям да уткам побарахтаться, ну ещё пастух водил сюда стадо на водопой, рассказывала бабушка. А после того, как началось строительство ГЭС и крупную реку, от которой брала начало их Маламойка, перекрыли плотиной, изменив ход течения вод, и стала их Маламойка широкой и глубокой. На том берегу раньше ещё деревенька стояла, со странным названием Монашенка, да после того, как уровень воды поднялся, её постигла та же участь, что и множество других, подобных ей – ушла под воду. Монашенкой называлась деревня потому, что в старые времена, когда ещё баба Тоня сама была девчонкой, жили в том месте пришлые женщины, убогие, болезные, вдовы и прочие, которые, не сговариваясь, собрались с разных концов их области на этом клочке земли к останкам старинного, разрушенного монастыря, да и стали тут жить. Нет, монахинями-то они не были, но жили по монастырскому уставу, в нескольких избах, таких же приземистых и древних, как сам монастырь. Устроили церковку – уцелевший придел монастырского храма. Там они и молились. А по воскресеньям приезжал к ним священник из ближайшего села – отец того самого батюшки Георгия, что нынче в Лопатьево, и Литургию служил, причащал «монашенок».

Всё закончилось, когда наступили «страшные времена», так их бабушка называет. К тому времени ряды «монашенок» поредели, старые умирали, а новые не особо рвались сюда, все прятали тогда свою веру, старались быть тише воды, ниже травы. Всем жить хотелось. Тогда-то в одну из ночей раздались с того берега Маламойки выстрелы. На этом берегу люди выскакивали из домов, но быстро поняв, в чём дело – тут же уходили обратно в избы, прятались, боязливо крестясь и сжимаясь в незаметных серых мышей, укрывавшихся под кровом своих нор. Никому не хотелось разделить участь жительниц Монашенки. Наутро стало известно, что священника из Лопатьевки, да ещё дьячка и нескольких прихожан, арестовали и увезли неизвестно куда, а всех женщин из Монашенки расстреляли. Лишь только после обеда, местные тайком пробрались на другой берег Маламойки и похоронили несчастных в общей могиле у древних стен церквушки. В живых осталась только Аська по прозвищу Шлёп-нога, хромоногая и косая на один глаз. В тот момент, когда ночью женщин стали вытаскивать из домов и собирать у стен церкви, она, скудоумная и убогая, каким-то образом догадалась укрыться в печи. То ли сработал инстинкт самосохранения, то ли в критическую минуту случился у Аськи некий проблеск ума, однако, когда мужики уже засыпали земляной холмик, а тени от стен церкви протянулись длинными скорбными дланями до самых берёз, росших поодаль, пошатываясь из стороны в сторону вышло к людям чудо. В исподней сорочке, бывшей когда-то белой, а теперь похожей на робу трубочиста, с измазанным сажей лицом, с растрёпанными седыми волосами, с обезумевшим взглядом – оно остановилось перед свежей насыпью и уставилось на неё. Мужики вздрогнули и выставили вперёд себя лопаты, да после признали в чуде Аську-шлёп-нога. Бабы, читавшие нараспев панихиду, то и дело боязливо оглядывающиеся по сторонам, тут же подхватили её под руки, накинули на плечи платок, принялись утешать, что малое дитя. А Аська подошла к братской могиле, постояла чуток. После засмеялась вдруг, затрясла-замотала головой, ткнула пальцем в стену церквушки:

– Там они!

Мужики даже пошли поглядеть, а ну как ещё кто живой остался. Да нет, все в могиле были. Аська единственной оказалась, кто уцелел. В церквушке всё было раскурочено, перевёрнуто, разграблено. Хоть и бедная это была обитель, а всё ж таки и тут нашлось, что унести, тем, кому вера Христова поперёк горла стояла. Кому помешали эти убогие, тихие женщины, что жили своей жизнью и никому не мешали? Кто дал приказ расстрелять их? Того не узнать. Да тогда это сплошь было, вот и молчали люди. А станешь доискиваться, выступать, так и самого увезут в ночь или же приставят к забору – разговор недолгий. Аську забрали в деревню. Пристроили её на житьё к старухе одной, что жила одиноко. Всей деревней подкармливали, несли кто что. Да только Аська, молодая ещё бабёнка, ей и сорока поди тогда ещё не было, вмиг осунулась после пережитого, скукожилась, постарела лет на двадцать будто. А вскоре и померла, двух лет не прошло. А покуда жива была, всё бегала на тот берег Маламойки, к заброшенной, разграбленной церкви и подолгу сидела там. Когда приходили за ней бабы, уже знающие, где её искать, то она, Аська, противилась, уходить не желала, и всё твердила, что сестрицы живы, тут, де, они, в храме. А не верите – сами послушайте, эва, как поют ангельски. Бабы вслушивались, пытаясь что-то разобрать, но ничего не слышно было под куполом, кроме стона и воя ветра в выбитых окнах, гуляющего по храму. Умерла Аська зимним вечером, когда не уследили за ней люди и вновь она сбегла на тот берег. Нашли её уже поздно, замёрзшая, спала она вечным сном, привалившись к уцелевшему алтарю в стылых стенах храма, и как-то светло и по-детски улыбалась глядящим на неё со стен ликам святых.

Прошло время. Всё поросло быльём. И спустя два десятка лет плотина, изменившая течение большой реки, дабы послужить на пользу стране, принесла сюда великие воды и затопила и пустую Монашенку и обветрившиеся, осыпавшиеся местами, стены храма, скрыв их на глубине. Вот тогда-то, за пять лет до рождения на свет Вари и стали происходить тут странные вещи. Рыбаки, удившие по ночам рыбу, принялись рассказывать о том, что перед самым рассветом, когда едва начинает алеть на востоке небо, доносится откуда-то пение. Стройное такое, красивое, да до того жалостливое, что за душу брало, и слёзы на глаза наворачивались сами собою. Женский хор слаженно и ладно пел будто бы молитву, только слов было не разобрать вовсе. Но самое главное, пение это шло, как сходились во мнении рыбаки, из самой реки. А однажды, Маняша Головцова, отправившаяся на реку с утра пораньше, прополоскать половики, стиранные ею накануне в бане, услыхала звон невидимого колокола. Громко и отчётливо плыл над рекою в рассветном тумане тот звон и замерли волны, и время будто остановилось. Маняша даже половик из рук выпустила. Да так испугалась, что побросала своё тряпьё и бросилась обратно, в деревню.

– Не к добру это, – ответила на её рассказ бабка Нила, которой было уж под девяносто, – Беда будет великая. Монашенки нас предупреждают.

Так и вышло. Не прошло и двух недель, как Маняша услыхала тот звон, началась война… Ушла на фронт почти вся мужская половина их деревни Прокопьевки. В их рядах был и отец Вари. Его призвали в сорок втором, и он даже не успел увидеть свою дочь, которая родилась на свет в сорок третьем. Когда ей исполнился год, на отца принесли похоронку. Мать Вари, вмиг потерявшая веру и надежду, перебралась в избу к своей матери, Антонине, всё легче вместе. От молодой цветущей женщины осталась лишь серая тень. Она, конечно, старалась не опускать руки, жить ради дочери, трудиться на благо Родины и фронта, однако сердце её не выдержало, и в одну из ночей она легла спать, и больше не проснулась. Так любила она своего Стёпушку, отца Вари, что не смогла без него жить. Через месяц страна праздновала Победу, а Варя, двух лет от роду, не понимавшая, куда пропала мама, вступила в новую жизнь – в сиротскую долю…

Однако же, бабушка Тоня, потерявшая на той войне и мужа, и сына, и дочь, устремила все свои силы в воспитание единственной отрады своей, кровиночки и утешения, положила смысл жизни своей в судьбу этой девчушки. Баба Тоня, заменившая Варе и отца и мать, так любила её, что редко когда Варя грустила и тосковала по матери с отцом. Раз в две недели ходили они с бабушкой на погост, на могилку матери, приносили простые конфетки – дунькину радость, пирожки да яичко. Оставляли у креста.

– На помин, – говорила бабушка, – Усопшие придут и насытятся.

– Бабушка, какие усопшие? Вороны всё слопают! – смеялась Варя, слушая причудливые речи бабушки.

– Теми воронами и прилетают на землю души, – объясняла бабушка, – Они любой птицей оборотиться могут. Хошь голубком, хошь воробышком, хошь синичкой. Прилетят к дому, где жили при жизни, заглянут в окошечко, стукнут в раму. Напоминают они эдак-то о себе. В приметы дурные не верь, что к смерти это. Ерунда всё. Надо уметь понимать…

– А ты понимаешь, ба?

– Понимаю кой-чего, – бабушка поднималась с колен, стряхивала с платья крошки, и перевязывала заново платок, – Айда домой. Повидались и будя. Неча лишнего на погосте торчать. Хозяин того не любит. Всему свой срок. Вот погостили мы тут и хватит. Пора и честь знать, не задерживаться.

– А то что будет? – Варе всё было любопытно.

– Заблазниться может, увести на ту сторону, али какая погань привяжется, а то и сам хозяин покажется.

– А он злой?

– А это кому как. Он насквозь видит человека. Ему всё ведомо. Его не проведёшь.

– Ой, а я бы на него взглянула одним глазком! – запрыгала на одной ножке Варя.

– А ну, не мели языком! – прикрикнула бабушка, – Ступай, давай, к калитке.

Варя примолкла, бабушка редко сердилась на неё, и уж коли осерчала, значит за дело. Всю дорогу Варя не проронила ни слова, но в уме-то всё ж таки остались слова бабушки про хозяина кладбища и желание хоть одним глазком поглядеть на него, каков он.

Варя ударила по воде ладошками и сотни солнечных брызг взлетели к небу, окатив девочку ледяным дождём. Она взвизгнула от удовольствия, зачерпнула полную пригоршню и умыла свой жёлтый от пыльцы нос, который она, собирая букет для бабушки, совала в каждый цветок, чтобы понюхать его аромат. Умывшись, Варя подхватила букет, и поспешила домой, чтобы порадовать любимую старушку.

Глава 3

– Ты, Антонина, ведьма, как есть говорю, у тебя, вон, даже кот чёрный, как ведьмам и положено, – услыхала Варя знакомый грубоватый голос, едва открыв калитку.

Девочка, бежавшая вприпрыжку, тут же сбавила шаг и, крадучись, подобралась к крыльцу, спрятавшись сбоку, за кустом сирени и, почти не дыша, прислушалась к беседе.

– А ты Прошку моёво не трожь, – ответствовала бабушка строгим тоном, – Ежели по делу пришёл, так говори, а нет – у меня забот полно, ступай себе.

Варя узнала этот голос, это был председатель, Васильев Григорий Степаныч.

– У меня дел поболе твоего, а всё ж таки, видишь, нашёл время и к тебе заглянуть, проведать, – Васильев усмехнулся, – А ты меня гонишь, Никитишна. Нехорошо…

– Да не из тех ты, Григорий Степаныч, кто без нужды в гости станет заходить, – парировала бабушка, – Чего тебе, говори как есть? Неча зря зубоскалить.

– Видал я давеча, как Пашка с женой от тебя выходили.

– Дак и чаво ж теперь, али и в гости нынче ходить запрещено стало? – голос бабушки раздался над самым ухом, и Варя поняла, что та вышла на крыльцо.

Следом за бесшумной бабушкиной поступью, раздались тяжёлые гулкие шаги – председателевы.

– А ребёнок-то у них как голосил, они вприпрыжку к тебе бежали, а когда от тебя вышли – спал себе ровно ангел. Знать, ты опять своими колдовскими штучками помогла, не иначе. Дуришь людям головы!

– Да ить ты в ангелов-то не веришь, Степаныч? – колко поддела баба Тоня красномордого председателя, – А что успокоить дитё помогла, дак у меня опыта поболе, вот и научила молодых.

– Это я так, для присказки сказал, про ангелов. Ох, и востра ты на язык, Антонина, – недовольно заметил председатель.

– А кого мне бояться? Я под Богом хожу, перед Ним одним за свои дела в ответе.

– Вот об том и хотел я с тобой поговорить, Антонина! – тон председателя вмиг из шутливого стал хрипловатым и жёстким, – Ты чего мне тут пропаганду религиозную разводишь, а? И иконы у тебя в избе висят. Снять надобно срочно!

– Пущай себе висят, мешают они тебе что ли? – бабушка спустилась с крыльца и взяла в руки мотыгу, та звякнула – бабушка прошлась по лезвию точильным бруском.

– Мне-то не мешают, а вот молодёжь к тебе заходят и смотрят, а ты им тут, небось, свои побасенки и агитируешь! Ты мне это дело брось! Я ведь терпеливый, ты меня знаешь, и к тебе с уваженьем – как-никак лучшая труженица ты была в колхозе, военные годы на славу Родине отдала, но и моё терпение не безгранично.

– Я и слов-то таких не знаю, гитация кака-то, – пожала плечами бабушка, а Варя вжалась в стену избы, совсем скрывшись за густой листвой сирени, – А что люди приходят, дак – прогонять мне что ли гостей? Я всем рада.

– И как ты это совмещаешь, удивляюсь я, – Степаныч прихлопнул себя по ляжкам, – И в Бога верить, и ворожить разом?

– Я людям зла не делаю, так каков на мне грех? В огород мне надобно, картоху загребать, Григорий Степаныч, дак я пойду, и ты ступай. Али помочь мне хочешь?

– Смотри у меня, Антонина, ерундой не страдай, и молодые умы мне с толку не сбивай своим Богом да прочей ересью! – Варя увидела, как председатель вынул из кармана пиджака большой клетчатый платок и обтёр своё рябое, и зимой и летом красное, лицо, – А то ведь сообщу, куда следует. А у тебя вон – внучка. Будешь после поклоны бить, да только не Богу, а мне.

Сердце Вари застучало сильнее – что он имеет в виду? Почему так разговаривает с бабушкой? Что она такого сделала?

– Гляди, как бы самому не пришлось мне в ножки кланяться, – неожиданно ответила баба Тоня и Степаныч вздрогнул.

– Ты что это, ведьма эдака, сулишь мне тут? А ну, не каркай!

Бабушка рассмеялась:

– Дак ить ты, Степаныч, в это не веришь!

– Веришь – не веришь, а запугать меня тебе не удастся! Ишь ты, угрозы пошли, – председатель тяжело дышал, и видно было, что он рассержен.

– Да Бог с тобой, какие угрозы, Григорий Степаныч? – бабушка отмахнулась и прошла мимо убежища Вари к калитке в огород.

– Со мной Советы! А не твой божок! Вот где сила! – председатель ударил кулаком по стене избы так, что та гулко застонала, – Я войну прошёл и никакого Бога не видел. Вот, вот что меня спасало – мой кулак и хитрость, а не твой Бог!

– А вот избу-то ты мою не колоти, не заслужила она, матушка того, – Варя услышала, как голос бабушки мгновенно стал холодным, обжигающим.

Девочка поняла – бабушка рассердилась по-настоящему. Она тихонько отодвинула ветку сирени и увидела, как бабушка пристально глядит на гостя. А тот, как заворожённый, стоит напротив неё, не сводя глаз, будто под гипнозом. Наконец, бабушка отвернулась, и тут же председатель отмер, смутился и поправил кепку.

– Ладно. Я это… того… пойду, – сказал он и, ускоряя шаг, будто испугался вдруг чего-то, направился к воротам.

– Иди-иди, – ответила старушка и тихонько прошептала себе под нос, – Подворотень-подогляд, воротай его назад.

– Ай! Да чтоб тебя! – в тот же миг послышался глухой стук и возглас.

Председатель, с разбегу налетел на перекладину ворот и теперь держался за ушибленный лоб, в самом центре которого наливалась знатная шишка, и со стоном потирал его.

– Чего у тебя ворота такие низкие, Антонина?! – взревел он.

– Да у нас высоких-те и нет никого в избе, начто нам? – невинно парировала баба Тоня и хихикнула, – А у тебя эва кака звезда красная во лбу теперича, как у октябрёнка. Только Ильича не хватает. Теперь уж ты настоящий советский председатель!

– Ну, Антонина, – прорычал тот, и потоптавшись, да не найдя, что сказать, сжал кулаки и опрометью выбежал со двора.

– Беги-беги, да следы за собой заметай, – смеялась ему вослед бабушка, – А ты, Варька, вылазь из убежишша свово, неча уши греть.

– Бабушка, а ты как догадалась, что я тут? – удивлённая и смущённая Варя выбралась, отряхивая платьице, из-за куста.

– Тебя трудно не заметить, ишь косички-то как во все стороны торчат из-за сирени.

Варя засмеялась:

– Шутишь, бабуся? А я вот, букетик тебе собрала.

– М-м-м, какой… Хорош, – бабушка понюхала медовые цветы, в одном из которых всё ещё копошилась труженица-пчёлка, вся в золоте пыльцы, – Ну, ступай, кувшин там возьми в избе, да на стол поставь цветы-то.

– Хорошо, бабуся. А чего это Васильев приходил?

– Васильев-то? Да неспокойно у него на душе, вот и рыщет, ищет на кого свою злость спустить, – бабушка, вздохнув, поглядела поверх плетня на улицу, – Хошь он и самый главный у нас на деревне, а нет у него радости. Потому как нечестно он живёт. А у кого совесть не в порядке, внученька, тот покоя не знает.

– А я утром Юрку видела. Он бабтанину собаку пнул, та у ворот лежала на лужайке, а я ему и сказала, что нельзя так. А он только засмеялся, щёлкнул меня по носу и дальше пошёл.

– Это ж какого Юрку? Председателева сына что ли?

– Его самого.

– Юрка… Задаст он ещё жару родителям. Оболтус, как есть. Да и хитростью отца перещеголял.

Юрка был двадцатитрёхлетним парнем, который числился в колхозе на должности зоотехника, только работу свою он по сути не выполнял, да и не знал её, прямо говоря, вовсе. Институт он окончил лишь, благодаря папкиным подаркам да частым поездкам того в город. А уж устроить его после института к себе в колхоз, Васильеву труда не составило. Было лишь удивительно, как по сей день Юрка не нарвался ещё на хорошую комиссию и не вылетел с должности, ибо любая доярка в колхозе знала о скотине больше, чем этот «квалифицированный» специалист. А ещё одержим был Юрка идеей достать со дна Маламойки «сокровища». Ибо ходила в этих краях легенда – не легенда, байка-не байка, про то, что заложен где-то в старом монастыре, что ушёл под воду, клад, который передал монахам на хранение некий богатый покровитель монастыря, когда уезжал на битву с врагом. Позднее, де, монашенки жившие в том месте, тоже знали, где именно покоится клад, и даже перепрятали его в более надёжное место.

– Это явно где-то при той церквушке, в которой эти мракобески лбы расшибали, – говаривал Юрка приятелям, подначивая их на предприятие, – Когда летом вода немного сходит, то нырнуть до колокольни вполне себе можно. Я уверен, что там и находится клад. Дед мой кой-чего про это знал. Была тут одна чокнутая, по кличке Шлёп-нога, так вот она болтала про эти сокровища. И упоминала про колокольню.

Он важно делал паузу и ждал ответа парней. Но те только крутили пальцем у виска, мол, из-за сказок жизнью рисковать – ищи дураков!

– Смейтесь-смейтесь, а вот разбогатею я, тогда и узнаете.

– Если и был там клад, так поди давно водой унесло, – отвечал Витя Карасиков.

– Да и тревожить мёртвых… такое себе дело, – поддакивал Пётр Шуманов.

– У, да вы тут в бабкины сказки верите, а я с вами, как со взрослыми решил, было, поговорить! Вы мне ещё про кару Божью расскажите, – и Юрка, расхохотавшись, пнул подвернувшуюся под ноги жестянку.

– А может и есть она, кара Божья, – тихо пробормотал Васька, отец которого рассказывал, как выжил на фронте, благодаря Белой женщине, что вывела их из окружения и была то, сама-де Богородица.

– Да ты чего мелешь-то?! Я отцу вот расскажу, как ты пропагандой религиозной занимаешься!

– Говори, только и умеешь, что доносы строчить.

– Чего-о-о-о?!

– Да чего слышал, – Васька сплюнул под ноги Юрке и пошёл прочь.

Юрка, побагровев, кинулся было следом, но, увидев, что остальные ребята встают молчаливой стеной, стряхнул ладонь о ладонь, и процедил сквозь зубы:

– Да ну вас. Идиоты. Что с вас взять-то…

И, развернувшись, засеменил к папкиному дому.

Глава 4

В один из жарких летних полудней, когда даже собаки лениво поглядывая из-под навеса на проходящих мимо дворов чужаков, не лаяли, а лишь глухо и без интереса рычали, на крыльце послышались робкие шаги, и в распахнутую настежь дверь, занавешенную от комарья и мух старым тюлем, кашлянув, вошла женщина.

– Ой, тётя Надя, здравствуйте! – воскликнула Варя, перебиравшая за столом смородиновые кисти, разложенные на старом полотенце, бабушка собиралась варить из них вечером желе.

– И тебе не хворать, милая, а баба Тоня-то дома? – тётя Надя переминалась с ноги на ногу.

– Дома, дома, она в огороде, смородину обирает, а я вот, видите, мою ягодки и чищу, чтобы веточки в желе не попали.

– Молодчина ты! Работай, не стану отвлекать, – похвалила её тётя Надя, – Ну а я пойду тогда, в огород.

– Ага.

Варя продолжила свою работу, сосредоточенно отделяя от веточек каждую прозрачную кислую бусину, а женщина направилась по тропке между сочной муравы к калитке, что вела в огород. Баба Тоня, подоткнув платье и передник, склонилась у куста, напевая что-то себе под нос. Рядом с нею стоял эмалированный таз, наполовину полный спелых ягод.

– О, Надежда, здравствуй! А я вот варенье варить собралась.

– Доброго денёчка, баба Тоня, – откликнулась та, – Как поживаете? Не хвораете ли?

– Слава Богу, живём, не жалуемся. А вот ты, Надя, что-то бледная, нерадостная вовсе. Случилось чего у тебя?

И вдруг Надя всхлипнула и, присев на низенькую табуретку, стоявшую под раскидистой иргой напротив бабы Тони, разрыдалась, не в силах вымолвить и слова.

– Да ты чего это, девонька? – всплеснула руками баба Тоня и подойдя к Надежде, принялась гладить её по голове.

Надежда, молодая женщина двадцати девяти лет от роду, светловолосая и ладная, работала поваром в школе, находившейся в соседнем селе, где училась и Варя, а жила здесь, в Прокопьевке, вдвоём с матерью. Надежда была поздним ребёнком у родителей, и потому отца у неё уже не было на свете, а матушка была в годах. Шёл ей восьмой десяток.

– Баба Тоня, мне и рассказать-то некому такое, – Надя вытерла глаза и огляделась, словно тут, среди яблонь и густых зарослей вишен, мог прятаться кто-то, желающий подслушать чужие секреты.

– А ты со мной поделись, правильно, что пришла, – баба Тоня уселась рядом с гостьей, – Глядишь, что и придумаем.

– Тут дело такое, – Надежда замялась, снова огляделась и перешла на шёпот, – Ко мне председатель наш пристаёт.

– Васильев? – бабушка аж подскочила, – Вот же ж старый чёрт!

Надя робко кивнула, покраснев до кончиков волос, и снова заплакала.

– Он уже давно вокруг меня крутится, – Надя шмыгнула красным носом и поправила подол платья, – То зайдёт к нам, будто бы по делу, с матушкой поговорит, а сам где-нибудь в уголочке меня и прижмёт, ущипнёт за мягкое место, и лыбится довольно. А я и крикнуть боюсь, матушка у меня строгая, скажет, поди, что я сама виновата, мол, кручусь перед ним. А я наоборот, не знаю, как и укрыться от него. То по дороге с работы меня скараулит, когда через перелесок иду. То на речке вон укараулит меня, когда воду в баню ношу. Да что говорить – повсюду, куда ни пойду, его встречаю. А он то лапать меня примется, то слова говорит бесстыдные, а в последний раз и вовсе… к груди залез, всю общупал. Тьфу ты, тошно мне!

Надя сжала со злостью кулачки.

– Еле вырвалась… Я уж от отчаяния решилась к жене его идти, да всё ей и рассказать! После обдумала – нет, не стерпит она такого, вывернет наизнанку, по всей деревне разнесёт, что я эдакая вертихвостка мужа ейного увести хочу. Как ни крути, а некому меня защитить. Ни отца у меня нет, ни брата.

– И мужа тоже нет, – добавила она, совсем засмущавшись, – Что-то не ладится у меня с личной жизнью. Видать, оставаться мне в старых девках.

– Вот ишшо, – отрезала бабушка, – Замуж ты выйдешь непременно, судьба твоя на пороге. Этой осенью уже с мужем будущим и познакомишься.

– Правда? – Надя улыбнулась.

– Да. И не нашенской то будет человек. Но хорошой. В очках! – уточнила бабушка.

– Учёный что ли какой? Так начто я такому? Я ведь только школу и окончила. Мамку свою побоялась одну тут оставить.

– А для того, чтобы человеком быть не образование нужно, кому-то и оно не поможет, ежели сердце ненавистное ко всему живому. Выучиться никогда не поздно, профессию получить, а вот стать настоящим человеком – это не каждому дано. Такому в институтах не учат. Вот что, послушай-ко, девонька, я тебе помогу с этим поганцем справиться. Ты ступай, ни об чём не тужи. Скоро он от тебя отстанет, как пить дать.

– Баб Тоня, ты что, к нему пойти хочешь? – испугалась Надя, – Не надо! Он нарочно скандал устроит, чтобы меня выставить развратницей! Ославит на всю округу. Я думала, может… Ну… про вас ведь такое говорят, будто вы умеете…

– Не трухай, девонька, уж я знаю, что делать, – хитро улыбнулась баба Тоня и поднялась с лавчонки, – Иди, и ни об чём не тужи.

Надя несмело обняла бабушку Антонину и, шепнув «Спасибо!», поспешила домой, а баба Тоня, покачав головой, вздохнув, вернулась к своей работе. Срывая кисти красной смородины и бросая их в таз, она приговаривала:

– Вот ты каков, значит, Григорий Степаныч. Ведала я, что ты с гнильцой, да чтоб вот так, девок наших сбижать… Ну, погоди, устрою я тебе весёлую жиссь. Да и Клавдии твоей урок дам. Тоже хороша. Горделивая да напыщенная, будто и не тут родилась, на земляков свысока глядит.

Баба Тоня погрозила кулаком в сторону председательского дома, и хотя стоял он отсюда в двух улицах, довольно хмыкнула, словно Васильев мог её увидеть.

– А я тиби не боюсь, – с девчачьей задоринкой бойко закончила она и, прихватив таз, да поправив подоткнутый подол, пошла в избу.

– Баба, а зачем тётя Надя приходила? – тут же, едва она переступила порог, встретила её Варя.

– Всё тебе скажи, – беззлобно проворчала бабушка, – На реку вечерком нынче пойдём. Прогуляемся.

– Там же комарьё? – протянула Варя, сморщив носишко.

– Ничего, полынь сорвём по пути, они её шибко не любят.

– А зачем нам туда? Давай просто по улице пройдёмся перед сном, – предложила девочка, – Вон, меня и так у ручья всю заели.

И она показала на свои загорелые, покусанные мошкарой ноги.

– Мы и не к самой реке-то пойдём, – бабушка вывалила ягоды на полотенце, – А к мшистому камню.

– К камню-у-у-? – Варя заинтересовалась, – Бабуся, а ты что задумала?

– Увидишь.

Варя задумалась. За большим валуном, величиной с человеческий рост, поросшим мхом и водорослями, застывшим чуть поодаль от берега, в воде, водилась дурная слава. Говаривали люди, что с незапамятных времён видели там русалок. Мол, любят они вечерами на том валуне сидеть, да прохожих высматривать. Рыбаки в том месте старались не рыбачить, бабы детей туда не пускали купаться и сами стороной валун обходили. Сколько ни старался председатель воевать с «людской темнотой и мракобесием», деревенские чтили старый уклад и дело своё знали – к тому миру не соваться без нужды. А то, что есть он, тот параллельный мир, в том и сомневаться не приходилось. Уж слишком много чудного происходило всегда вокруг, и помнили люди и рассказы стариков, и их наказ – уважать тех, кто живёт рядом с нами.

– Интересно, что это бабушке там понадобилось? – сморщила лоб Варя, – Ну да, скоро узнаю.

Глава 5

По дороге навстречу путницам пылило колхозное стадо, высоко поднимая рыжую пыль и мыча на разные лады. Коровы шли неспешно, вразвалочку, сбивая хвостами слепней, норовящих сесть на округлые их бока. Вымя каждой бурёнки, полное молока, раскачивалось в такт походке. Несли кормилицы в дом своё добро, что наели они сегодня на душистых да широких лугах, на благодатной сочной травушке.

– Антонина, далёко ли собрались на ночь глядя? – пастух попридержал лошадку, поравнявшись с Варей и её бабушкой.

– Здравствуйте, дядя Игнат! – радостно поприветствовала его девчушка.

– И тебе доброго вечерочку, милая!

– Да уж кака ночь, Игнат? Само рабочее время ишшо, – отозвалась бабушка, – Мы вот решили вас встретить, богатством поживиться.

– Это каким же? – удивился Игнат.

– Знамо каким, которое твои коровки за собою оставляют, – бабушка качнула ведром, что держала в руке, звякнул небольшой шпателёк, который она использовала вместо лопатки.

Игнат почесал было в затылке, а потом, сообразив, хохотнул:

– Да ты про…

– Про него, про него самоё, – закивала бабушка, – Ну мы пошли, пока свеженькое, собирать. Опосля я его с речной водой разведу, да помидоры стану поливать. Шибко хорошо они на таком удобреньи растут.

– Ну, Бог в помощь, – Игнат приподнял засаленную, дырявую местами кепку и откланялся.

– Бабушка, а ты нарочно ведро взяла, да? – не успел отъехать пастух, затараторила Варя, приблизив губы к бабушкиному уху, – Для тайны?

– Ну почему для тайны? И, правда, наберём лепёшек, дело в хозяйстве нужное. Да и заодно в конце дороги аккурат к камню спустимся, с пригорка. Всё по пути.

Мшистый камень встретил их звенящей тишиной. Казалось, что здесь, у самой кромки воды, подёрнутой у берега ярко-зелёной ряской, не пищит даже вездесущая мошкара, не дует ветер, лишь шелест набегающих редких волн нарушал спокойствие. Деревья обступили хороводом это место, укрыв его от непрошенных гостей и любопытных глаз. На влажном песке валялись выброшенные волнами камушки, водоросли, веточки и ракушки. Пахло свежестью реки, и каким-то очень приятным ароматом, напоминавшим то ли ландыши, то ли малиновое варенье.

– А чем это так вкусно пахнет, бабусь? – Варя повела носом, с удовольствием сглотнула, – Воздух такой… съела бы!

– А это русалочий дух, – бабушка поставила ведро и принялась осматриваться, – Хороший знак. Знать, недавно они тут были, выходили на валун погреться, да на закат полюбоваться. Небось, нас с тобой испугались, спрятались.

– Бабуль, неужто они и правда есть? Я так думаю, это сказки всё, – протянула Варя.

– Степаныч тоже так думает, – бабушка как-то ехидно ухмыльнулась, – А нам это и на руку. Пущай не верит, уж будут ему скоро и девки, и веселье, старому щукарю. Ишь ты, навострил зубы на молодку…

Баба Тоня внимательно глядя под ноги пошла вдоль берега, перешагивая через большие сухие ветви, упавшие с деревьев из-за ветра. Народ здесь не ходил, и потому берег был не расчищен.

– Бабусь, а ты что ищешь-то? – любопытство Вари достигло достигло своего апогея, – Может скажешь уже, наконец? Я б тебе пособила.

– Венок ищу, – ответствовала та, продолжая зорко высматривать, – И думаю, я йово найду нынче. По запаху чую, были тут недавно водяницы.

– А это что же – их венок? А они его сами сплели? А из каких цветов, они ведь из воды не могут выйти? – Варя запрыгала вокруг бабушки, тараторя как из пулемёта.

– Ихой, ихой, чей же ещё. Уж больно любят они венки-то плесть, украшают друг дружку, по воде пускают.

– Это как девушки в купальскую ночь?

– Верно. Только те на жениха эдак-то ворожат, а водяницы для красоты их мастерят. Они ведь украшенья разные не носят, вот и прихорашивают себя. Девицы уж они всюду девицами и остаются.

– Как же они цветы достают?

– Знамо как, как и вы с подружками, в поле идут и рвут. Они всюду ходить могут. Особливо на русальей неделе. Ну да она прошла уже теперь. Так что в деревню не сунутся. А вот на лугах любят водяницы хороводы свои водить лунными ночами.

– Ба, а это правда, что русалками становятся те девушки, кто до свадьбы утонули?

– Всяко бывает, – бабушка вздохнула, – Если тело в течении недели не найдут, так значит река своё взяла. Ещё быват, что те, кто на Троицкой неделе помер, тоже водяницами становятся. Проклятые матерями… Или же детки, коих окрестить не успели.

– И детки тоже? – Варя приоткрыла рот.

– А как же. Душа ведь у каждого есть, а уж куда она после смерти отойдёт – это заранее никто не знает. Много, Варюшка, кругом загадочного и неподвластного нашему уму. Вон сколь на земле учёных, дохторов, а хошь один из них сумел ли понять тайну жизни и смерти? Нет. Не открывается это человеку. Одни догадки только и строят люди. Да и то, вишь ли, что выдумали? Будто и нет вовсе души-то. Так, тело одно – мешок с потрохами. Помер – и с концом. Да только не так это всё, уж ты поверь своей старой бабушке.

– О, глянь-ко! Вот и он! – неожиданно воскликнула баба Тоня и подняла из воды венок, принесённый волной и приткнувшийся к какой-то коряге.

Венок на вид был самый обычный, из полевых цветов и, только лишь приглядевшись, заметила Варя, что вместе с цветами вплетены в него мелкие ракушки, да и плетён он как-то по мудрому, иначе, чем они с подружками делают. Стебельки цветов и трав переплетались в тонкую косицу, так туго связанную, что и нарочно не вытянуть было даже одной травинки из того венка.

– Русалки задом наперёд плетут венки, шиворот-навыворот, оттого так и выходит, – пояснила бабушка, поймав восхищённый внучкин взгляд, – Давай-ка, возьми его, не бойся, он тебе вреда не принесёт, а я ведро подхвачу с нашим добром.

Варя взяла венок в руки, он оказался тяжёлым и тоже пах тем же ароматом ландышей и варенья.

– На голову только не надевай, гляди, – предупредила бабушка, – Так неси.

Варя кивнула и они зашагали в обратный путь. Едва лишь они вышли из-за деревьев, окружавших запруду, на дорогу, как тут же их обдало жаром горячего воздуха, будто из печи, вмиг вернулись все звуки и облачко гудящей мошкары радостно повисло над их головами.

– Ай, гады! Сразу кусаться! – Варя шлёпнула себя по спине, – Да до чего больно!

– Ну, им тоже пропитание нужно, тоже Божьи твари, – засмеялась бабушка, – Где ж твоя полынь?

– Да я её выбросила уже, там, у валуна. Комаров не стало, я и думаю, чего её зазря за собой таскать?

– У валуна комарья никогда не бывает. Там русалочье царство. Ну, идём.

Вскоре они добрались до родной калитки. Бабушка прямиком направилась в огород и, открыв крышку с бочки, ухнула туда свежие коровьи лепёшки.

– Настоятся за ночь, – довольно заметила она.

Едва вошли в дом, как Варя вновь затараторила, засыпав бабушку вопросами. Покуда шли по деревне, она молчала, еле сдерживая себя от расспросов, понимала, что бабушка всё равно не ответит. А вот теперь можно было и разузнать всё.

– А зачем тебе русалий венок, а, бабусь?

– Степаныча уважим. Сурприз ему будет!

– Что за сюрприз? Расскажи.

– Сама скоро узнаешь. Ничего покуда не скажу. А нынче ночью надобно мне будет до председателева дома прогуляться. Одна пойду, – упредила она вопрос Вари, – Оставлю ему подарочек.

И бабушка довольно захихикала.

Глава 6

Когда тусклый свет луны озарил деревню, из дома Антонины шмыгнула невысокая юркая тень и просочилась сквозь калитку в огород. На противоположном конце его у бабы Тони имелся ещё один выход, чтобы спускаться к реке за водой для полива. Через него-то и вышла она, и направилась к дому председателя. Весь добрый люд давно спал, лишь где-то у клуба распевала песни неугомонная молодёжь, которой достаточно и пару часов прикорнуть перед рассветом, чтобы с утра продолжить работу. Среди громких голосов Антонина узнала голос Юрки, сына Степаныча. Баба Тоня довольно кивнула, и засеменила к цели. Вот и председателева изба. Добротный пятистенок встретил её неласково, высоким забором, какого в деревне ни у кого больше не было. Обособленно и закрыто стоял дом Васильевых, словно бы подчёркивая свою значимость и говоря – вы мне не ровня. Во дворе злобно залаял пёс, загремел длинной цепью.

– Ничего, ничего, Юрка-то, небось, ворота не запер, шалопай, – пробормотала Антонина, – Через тын лезть не придётся.

Она толкнула створку и та легко поддалась, а баба Тоня шагнула во двор, сжимая под мышкой что-то круглое. Пёс кинулся, было, навстречу, но она сложив три пальца в фигуру, навела их на собаку и та вмиг смолкла, прижалась брюхом к земле, заластилась.

– Так-то лучше, чего ты, Шарик, серчаешь, это ж я, баба Тоня, я тебе вот, принесла кой-чего, – она пошарила в кармане и выудила оттуда кусок хлеба с тонким пластом домашней колбасы на нём.

Пёс заурчал от нетерпения.

– На вот, ешь, а мне дай своё дело сделать, – сказала непрошеная гостья и, сунув бутерброд ему под морду, оглянулась на тёмные окна, и шустрым шагом поскакала к сараю, покуда пёс занялся угощением.

Спустя несколько минут Антонина уже вновь показалась на дворе. Проходя мимо пса, с наслаждением жующего свою добычу, она наклонилась, потрепала того за ухом:

– Вот спасибо тебе, Шарик. Хороший ты пёс, только хозявы у тебя дурные, ну да что ж поделать. Мы их малость уму-разуму поучим.

И баба Тоня теми же воротами вышла прочь и, никем не замеченная, поспешила в обратный путь.

Утро занялось над деревней сладкоголосыми трелями птиц и чистым предрассветным небом. Григорий Степаныч проснулся в добром расположении духа. Сегодня ему предстояла поездка в район, на совещание. А там, как правило, и столы всегда накроют в столовой и угостят хорошо. Вкусно поесть Васильев любил, вон и живот уже отрастил, отъелся на мирных харчах. Да и ездил он теперь повсюду на автомобиле, вон он родимый, конь его железный, у двора стоит, ГАЗ 63 модели – везде пройдёт, зверь, а не машина. Васильев распрощался с супругой, предварительно проглотив сытный завтрак. Щёлкнул по уху храпящего в своей комнате Юрку, и, крикнув, чтобы тот имел совесть и хотя бы иногда показывался в конторе, где он работает, создавал видимость, не всё же отцу за него впрягаться, вышел на крыльцо, потянулся, поправил лацканы пиджака, закурил папироску и направился к машине.

День пролетел скоро, и вот уже Григорий Степаныч, решивший все дела в городе, уставший, но довольный собою, отчитавшись о готовности к предстоящей уборочной страде и получив необходимые указания от начальства, возвращался в родной колхоз. ГАЗ-ик ехал споро, подпрыгивая на ухабах, и Степаныч напевал песню под шум мотора, предвкушая вечернюю баньку. Уж Клавдия всегда к его приезду постарается, и баньку протопит и рюмочку приготовит к ужину. Внезапно Васильев прищурился, перестал мурлыкать себе под нос и сбавил ход, а лицо его озарила плотоядная улыбка. Среди густой листвы кустарников, скрывавших берег реки от дороги, ему почудилась знакомая фигура и он притормозил.

– Точно, она, – Степаныч совсем расцвёл, узнав женский силуэт в белом платьице, фортуна сегодня была к нему благосклонна. Уже сколько времени пытается он склонить к связи Надюху, сочную да молодую девицу из их Прокопьевки. Да та всё отбивается и нос воротит.

– Тоже мне, – хмыкнул председатель, – Уже под тридцать, того гляди в старых девах останется, а всё одно – выкобенивается. Уж согласилась бы, ведь он не просто так. Он бы её за ласки щедро отблагодарил, подарочки дарил, помог бы на место получше устроиться, чтобы не шагать в соседнее село в любую непогоду в пять утра. Уж больно тянуло его к её упругим формам. Ничего он с собою не мог поделать.

За кустами хохотнули, Степаныч нахмурился – чего это, Надька не одна что ли тут, с подружками? Да и место для купания что-то странное они выбрали, тут течение сильное, а чуть поодаль запруда старая, где валун стоит, который местные стороной обходят, веря в бабкины сказки.

– У, дремучие, – поджал губы председатель и, вынув из кармана платок, обтёр пот с лица и начавшейся уже образовываться проплешины.

Оглядевшись, и убедившись, что дорога пуста, он шагнул на обочину. Да и кому тут быть в эту пору? Уже смеркается, деревенские по домам сидят, кто-то последние дела доделывает, да спать готовится. Вон, уже бледная луна повисла над ветлами. Васильев прокрался к кустам, воровато выглянул и обомлел. Прямо перед ним стояла девушка, лицом она обращена была к реке. Светлые длинные волосы спадали на спину, прикрывая то место, в которое вперились жадные председателевы глаза, а сердце в его груди застучало, что движок его ГАЗа на ухабах. Девица уже была совершенно нагая. Он скосил взгляд – подружек не видать, кто же хихикал? Да и пёс с ними. Главное, вот… Надюха… Вся, как есть перед ним – в девичьей своей красе. Уж теперь-то никуда не убежит. Как он неожиданно из кустов-то выпрыгнет, так она растеряется, сразу не сообразит, а он за это время успеет припугнуть. А там… От деревни далеко, даже и кричать станет – никто не услышит. От предвкушения близких утех у председателя заныло в животе и помутилось в глазах. Да так, что на миг ему почудилось, что Надюха обернулась к нему, и сама (вот бесстыжая) пальцем его игриво поманила.

Степаныч плотоядно облизнул пересохшие от волнения губы и, собравшись для грациозного прыжка, аки лев, выпрыгнул на ту сторону зелёных зарослей. На самом деле, конечно, вывалился он, что мешок с трухой, тряся своим полным животом и сверкая лысиной, да ему то было неведомо. Тут же вскочив на ноги и не мешкая, коварный искуситель ринулся к Надежде. Схватил её за округлые бёдра и повалил в траву, та лишь вскрикнула коротко. Прижавшись всем телом к прекрасной девице, председатель жарко зашептал ей на ухо, прижав к земле:

– Всё, Надюха, добегалась. Теперь моя будешь. Да ты не бойся, я всё, как обещал, сделаю. С работой помогу, и со всем остальным тоже, и…

Он пыхтел, расстёгивая ширинку, которая никак не поддавалась, и одновременно пытаясь удержать Надюху, чтобы та не вырвалась. И потому не сразу понял, что девушка особо и не сопротивляется. Это удивило и обрадовало Васильева.

– Вот и молодец, правильно. Давно бы так. Поняла, наконец, своё счастье.

Плюнув на ширинку, он решил расстегнуть ремень и спустил брюки, дёргая ногами.

– Ну что, Надюха, поцелуемся? – дыхнул он девушке в лицо, всё скрытое длинными спутавшимися волосами.

Освободив одну руку, он отвёл пряди с лица желанной Надежды и тут рассудок чуть не покинул его, потому что…

Это было не лицо Нади, да и вообще это не было лицом человека. Сероватая выпуклая морда, тупоносая, как у налима, пялилась в него круглыми плошками белёсых глаз, в которых напрочь отсутствовали зрачки. Безгубый рот, тонкой щелью растянувшийся от уха до уха в улыбке, обнажал синие дёсна, усеянные двумя рядами мелких, щучьих зубов. Два глубоких отверстия зияли на том месте, где у человека должен быть нос, по щекам, россыпью веснушек блестела пятаками чешуя. Васильев вскрикнул резко и отрывисто, оттолкнул ослабевшими руками лжеНадюху и встав на четвереньки попятился, отползая назад, в спасительные кусты, за которыми стоял его автомобиль. Но спущенные штаны весьма не способствовали сему движению и, путаясь и перекручиваясь промеж ног, норовили сползти ещё ниже, обвиться путами вокруг лодыжек и обезоружить, обездвижить своего хозяина, отдав его во власть существа.

– Т-т-ты кто? – простонал Васильев, глядя на девицу.

Та же, нимало не смутившись, поднялась в полный рост, качнув крутыми бёдрами и, погладив себя по высоким грудям и животу, вдруг оскалилась, зашипела и изо рта её вырвался наружу язык – тонкий и змееподобный, заструился по шее, груди и выстрелил в сторону Васильева, точно так, как ловят лягушки беззаботных комаров на своём болоте. Васильев завопил уже во весь голос.

– Никто тебя не услышит, деревня-то далече, – неожиданно, совершенно приятным, девичьим голоском пропело чудище и направилось к председателю.

– Сгинь! Сгинь! – замахал тот руками и затрясся, предвидя свой близкий конец, – Уйди прочь, погань!

– Вот те раз! «Погань», – обиделась девица, – Сам же приставал. И вообще. Я добро своё потеряла. Вещицу любимую. У тебя она говорят. Нешто не учили тебя мать с отцом, что чужое нехорошо брать?

– Ничего не брал! Ничего не знаю! Чур, чур меня! – голая задница Васильева уткнулась в кусты и острый сук процарапал ягодицу до крови.

Он заорал, вскочил на ноги, и, спотыкаясь да путаясь в штанинах, бросился прочь.

– Сто-о-ой! Стой председатель! Отдай моё! – неслось ему вслед, но Степаныч бежал стрелой и из глаз его летели искры.

Вот и машина! Он влетел в кабину, захлопнул дверцу, и завёл мотор. К счастью тот затарахтел сразу и автомобиль, подняв облако пыли, рванул вперёд. Васильев видел в зеркало, как девица, как есть – голышом – выскочила на дорогу и что-то кричит ему вослед, тряся кулачком. Он летел до самой деревни, и лишь на околице опомнился, что так и едет без штанов. Председатель притормозил, испуганно озираясь, поднял брюки наверх, застегнул и вытер пот с лица. Посмотрел на себя. Из зеркала глянул на него бледный блин с выпученными, как у жабы, глазами.

– Что за чертовщина творится? Неужели Надюха – ведьма, как и Антонина? Или это не она была? Тогда кто же? Или… Да не, не может быть. Сказки это всё. А может того, самого?… Переел я нынче за обедом, вот и померещилось сдуру? Да на жаре… �

Продолжить чтение