Земли мертвых законов

Глава 1

В тот день не заладилось с утра.

– Привет, Мариш! – поздоровался я, заходя в магазин. – Пачку «Любовь Михайловны», красную, будь добра.

Встал возле кассового аппарата и оперся руками о прилавок. В небольшом, но под завязку набитом продуктами и всяким барахлом магазине, кроме меня и продавщицы ни единой души – идеальный момент предложить познакомиться поближе. Не скажу, что Маринка запала мне в душу, просто ходят слухи…

– L&M что ль? Нет их, – разочаровала меня Марина, выдернув из похабных фантазий.

Я перестал улыбаться и удивленно уставился на продавщицу. Ни че се номер.

– Нету?

– Неа. И «Филлип Моррис» тоже нет. Или как ты их называешь? «Филипп Махорис», кажись?

– Ага. – Я облизал губы. – А когда будут, не в курсе?

– Не в курсе, Вадим. Никто не в курсе. Ты вообще телевизор смотришь? В мире творится какой-то кошмар. Люди словно к концу света готовятся, скупают все. Туалетную бумагу и ту разобрали.

Я машинально обернулся к стеллажу с бытовой химией, словно мне есть дело до туалетной бумаги. Снял кепку, провел пятерней по отрастающим волосам. Надел кепка. Повсюду действительно творится черт знает что, вокруг какая-то суета, все какие-то нервные и раздраженные. С чем это связано, я не понимал. С неуверенностью в завтрашнем дне? Граждане опять боятся дефолта? Наверное. За последние две недели цены на курево заметно подросли. Дальше-то что? Курить охота.

– Нууу, а что есть?

– «Прима» без фильтра, – ответила Маринка.

– Ярославская?

Девушка пожала плечами. Ей-то почем знать.

Купил «Приму». Челябинскую. Пять пачек. Вышел на крыльцо магазина. Инстинктивно потянулся к заднему карману шортов, нащупывая телефон, которого там нет: уронил два дня назад, справляя нужду в уличном сортире. Вздохнул. Хорошо, что к Маринке не подкатил. Телефон сначала нужно купить, а уж потом тратить деньги на баб.

Щелкнув зажигалкой, я прикурил сигарету, затянулся и поморщился: похоже, кроме меня это дерьмо никто не собирается курить даже в разгар экономического кризиса. Эта мысль заставила ухмыльнуться, но уже через секунду ухмылка сползла с лица – я услышал надрывный лай своих собак.

Какого хрена они базлают?

Псы захлебывались от злости, и на сердце стало тревожно. Захотелось пробежаться, но… не в шлепках же «ни шагу назад». В них бежать, только курей смешить.

Помните эту жуткую картину из 90-х, когда везде серость и разруха? Мой поселок такой и есть. Без слез не взглянешь: заросшие сорняком пустыри; зияющие дырами покосившиеся штакетники; исписанная граффити трансформаторная будка; дороги словно после бомбардировки. Я ускорился, как мог, огибая колдоебины и лужи. Хоть и не бежал, а к дому подходил слегка запыхавшись. Докурился.

Возле ограды стояли два незнакомых автомобиля. Оба белые: «Хендай-Солярис» и «Нива-Шевроле» с зеленой полосой вдоль борта. И надпись: «ФССП России».

Да что происходит?

Зашел во двор. Псы скакали по вольеру и надрывались.

– Раздрай, Раздор! – гаркнул я.

Собаки моментально успокоились и завиляли хвостами. Я прошел в дом. В сенях чужой обуви не заметил, зато услышал, как мать с кем-то спорит. Сбросил шлепки, отодвинул тюль и вошел в прихожую. Посреди кухни стоит какой-то рослый и коротко стриженный тип в джинсах и голубой рубашке с коротким рукавом. И в кроссовках. За столом сидит девушка лет тридцати. Темноволосая, в форме.

– Слышь. Ты че не разулся, а? – «поздоровался» я.

Тип повернул голову и уставился на меня.

– Хера ли ты палишь че филин на сову, фыркан? Спрашиваю, че не разулся? Ты тут полы моешь что ли?

– Сынок, прошу! Не надо, – вмешалась мать.

– Че происходит, мам? – спросил я, все еще не понимая, какого чЕрта посреди моей кухни стоит незнакомый тип. Обутый.

– Коллектор с приставами приехал, Вадим. Имущество описывают.

Я облизал губы. Ебанутая привычка, честно сказать, от которой губы вечно обветрены.

– Ах коллектор приехал, – произнес я, растягивая слова и смотря на мать. – А почему я не знаю, что у нас долги, мам?

На маму было больно смотреть, но я выжидательно смотрел. Старушка потупила взор и махнула рукой мол: «Не сейчас».

Ладно.

Девушка-пристав сходила за понятыми. Привела соседей: супругов Кривошапко – всегда недолюбливал эту семейку. Следующий час стал настоящим испытанием для моих нервов. Коллектора хотелось убить, и я еле сдержался. Ходил за приставом по пятам, нервно облизывал губы, постоянно напоминал сам себе, что всего две недели прошло, как освободился после пяти лет на особом.

Началась опись имущества.

Наложили запрет на пользование одним из холодильников: у мамы их два – в сенях и на кухне.

Наложили запрет на пользование ноутбуком. Я подарил, купив на деньги, которые собрала братва перед освобождением. Мать едва научилась им пользоваться. Ноутбук, видите ли, не относится к предметам обычной домашней обстановки и обихода. Я заикнулся, что он мне нужен для работы. Мне не поверили.

Наложили запрет на пользование духовым шкафом, пояснив, что для бытовых нужд одной газовой плиты достаточно.

Все мои возражения обрывались фразой: «Подавайте в суд».

В суд, блять. Шутники.

Пристав составил акты описи, ареста и изъятия вещей. Вручил постановление о наложенном аресте. Я так понял, маминой подписи даже не понадобилось. Главное, чтобы понятые расписались.

Нам дали пять дней на погашение долга. Если задолженность не будет погашена, арестованные вещи выставят на торги. Затем пристав рассказал, что будет, если находящееся под арестом имущество «украдут», на него «случайно» упадет что-то тяжелое или оно придет в негодность каким-то иным образом.

– Штраф или общественные работы сроком до шести месяцев. Отнеситесь к этому серьезно, гражданин Тихомиров!

Закончив «раскулачивание», пристав и коллектор расселись по машинам, и убрались. Понятые – Зойка и Федька Кривой, поплелись домой. Проводив их отборным лаем, псы развалились в вольере, вытянув лапы. Я сел на крыльцо и закурил.

Было ощущение, словно меня окунули в чан с дерьмом, а потом протянули полотенце и сказали: «Утрись». Я с досады покачал головой. Утерся.

«Беда», – подумал я.

Как оказалось – просто мелкая неприятность. Беды мои только начинались.

Глава 2

Докурил и едва успел затушить окурок в пепельнице, когда услышал грохот в избе. Помню, что вбежал в дом и увидел мать, лежащую посреди кухни. На полу валялась посуда. Видимо, во время падения мама ухватилась за скатерть. Моя старушка лежала бледная как известь, руками держась за грудь, смотрела на меня широко открытыми испуганными глазами и хватала ртом воздух.

Мне стало страшно за нее, и я запаниковал. В прошлом я не раз испытывал страх, но панике поддался впервые. Я буквально одурел от нее, и теперь приходится по кускам восстанавливать события того дня.

Помню, я стоял перед мамой на коленях и подложил под ее голову свою руку. Я не знал, зачем делаю это, но мне показалось так правильно. Я пытался с мамой поговорить, спрашивал, что случилось, растирал ей щеки. Моя старушка сильно потела и хотела мне что-то сказать, но не могла вымолвить ни слова. Ее губы посинели, особенно верхняя, которая приобрела фиолетовый оттенок. Я никогда не видел, чтобы губы так синели. Их цвет меня парализовал.

Помню, я вскочил, сообразив наконец, что нужно вызывать скорую помощь. Потом около минуты носился по дому, словно курица по курятнику, и искал мамин телефон.

Телефон лежал в кармане маминого платья.

Помню накатившее чувство отчаяния, когда, активировав экран, я увидел девять точек посреди дисплея и снизу надпись:

Введите графический код

Блять!

Я впал в ступор. Схватился за голову. Просто стоял посреди кухни и не понимал, что делать. Моя старушка тем временем умирала.

Помню, как пересекал улицу. Босой. Что удивительно, шел спокойно и без суеты. Шел к соседям. К дому Кривошапко, у ограды которых заметил жигули вишневого цвета то ли седьмой, то ли шестой модели – не разбираюсь.

Помню их пес едва не укусил меня за ногу, когда я вошел во двор – озлобленная псина порывалась порвать цепь, чтобы преодолеть отделяющие меня и ее расстояние в сантиметров двадцать, но не смогла и отчаянно поливала меня в спину трехэтажным лаем. Я помню хмурого хозяина, стоявшего на крыльце, и напуганную хозяйку, выглядывающую из-за его спины. Кажется, они говорили что-то про гражданский долг. Решили, что я пришел качать за подпись в акте изъятия приставов? Похоже на то.

Эта семейка всегда недолюбливала меня, и я отвечал ей взаимностью.

Помню, я говорил и запинался. Путался в словах. Пытался объяснить, что машина скорой помощи будет долго плутать по нашим пустырям. Федька упорно указывал на ворота, пытаясь выпроводить меня за двор.

И моя штора упала.

Я четко помню, как сложил Кривого пополам фронтальным ударом правой ноги в пах. Этот удар мне показал весьма авторитетный в спортивных кругах человек и сказал, что лучше отработать один удар тысячу раз, чем тысячу ударов по одному разу. Я, шестнадцатилетней в то время пацан, запомнил этот урок навсегда, но напрочь забыл название удара. Что-то японское. С тех пор я каждый день стараюсь делать минимум сотню ударов. Этот прием меня не раз выручал.

Помню, Зойка орала. Вопила, что их убивают. Взывала к моей совести, пока я пинал ее мужа:

– Вадька. Вадька. Ты что творишь, окаянный? Прекрати сейчас же. Побойся бога!

Кого, блять? Бога?

Я ударил ее кулаком в лицо, и она заткнулась. Вошел в дом. Ключи от машины лежали в прихожей на тумбочке. Схватил их и направился обратно.

Помню, как сидя за рулем, повернул ключ зажигания и посмотрел на рычаг переключения передач. Видимо, я чересчур взял влево и вместо третьей включил первую передачу. Водитель из меня всегда был такой себе, беспонтовый.

Вывернул руль влево. Отпустил сцепление, выжимая газ, и автомобиль сорвался с места, но не назад, а вперед. Кривой в это время выскочил из калитки с топором в руке и попал под колеса. Машина сбила его с ног и врезалась бампером в стойку ворот. Удар грудью о рулевое колесо вышиб из меня весь дух.

Блять.

Чертыхаясь, уставился на рычаг переключения передач. Грудь болела.

Где тут задняя передача, черт бы побрал эту колымагу?

Наконец, включив заднюю, сдал назад. Автомобиль подпрыгнул, переезжая тело Кривого повторно. Я скривился и облизал губы.

Помню, что не стал разворачиваться. Задом доехал до своего двора, вылез из машины, открыл заднюю дверь. Зойка продолжала орать на всю улицу, и соседи начинали сбегаться. Кто с чем.

Помню, как вошел во двор и направился к вольеру.

– Раздрай, Раздор! За мной! – гаркнул собакам и вышел за ограду.

Мужики из соседних домов уже приближались.

– Стеречь, – приказал я псам, и два сорокакилограммовых кобеля, оскалив клыки, ощерились в сторону разношерстной «буц-команды».

Помню, как обулся и вышел из дома с мамой на руках, легкой словно пушинка. Псы стерегли. Я слышал гневные возгласы мужиков, размахивающих в мою сторону садово-хозяйственным инструментом.

Дачники, блять.

Я не сомневался, что полицию уже вызвали. Мне нужно было успеть отвезти маму в больницу.

Загнав псов в вольер, сел в машину и, объехав проулком толпу гневных пролетариев, направился в сторону больницы. Я не гнал – водитель из меня хреновый. Дорога изобиловала ямами, и мне приходилось их объезжать. Боялся, что излишняя тряска может навредить маме. Спровоцирует отрыв тромба, к примеру. Не знаю, возможно ли вообще такое, но решил не рисковать. Боялся попасть в аварию на одном из перекрестков или врезаться в какой-нибудь столб. Старался двигаться аккуратно. Моей задачей стало доставить мамку в больницу. О себе я больше не думал. Мне конец. Бежать некуда. Да и куда убежишь из южноуральской степи? Тут даже лесов поблизости нет в радиусе как минимум десяти километров. Где прятаться? В Казахстане? Там-то мне и рады.

Я знал – мне конец. Как рецидивисту мне отсыпят четырнадцать лет особого режима, если Кривой умрет. Возможно, из них три или пять лет в «крытой», что не самый плохой вариант. Одиннадцать лет – если Кривой останется инвалидом. Достаточно прибавить к этим цифрам мои сорок пять, и станет понятно – шансов освободиться у меня практически нет. Условно-досрочное освобождение – это вообще не про меня. Но даже если освобожусь каким-то чудом, куда больному, одинокому и, вероятней всего, бездомному старику идти?

Проехав по улице Водопроводной, я вывернул на относительно ровное дорожное покрытие на улице Братьев Кашириных, но довольно быстро свернул направо, подозревая, что по этой дороге мне навстречу мчатся менты.

Миновав небольшой переулок, свернул на улицу Победы и метров восемьсот ехал по ней. Потом еще около пяти минут кружил по подворотням частного сектора, пока, наконец, не вынырнул перед четырехэтажным зданием районной больницы.

Перед шлагбаумом бросил машину, кряхтя вытащил маму с заднего сиденья и побежал в сторону приемного покоя.

Глава 3

Мало кто в современном мире может оценить ценность письма. Один-два тетрадных листа, исписанных знакомым до боли почерком, были для меня единственной нитью, связывающей с внешним миром. Я любил получать письма от матери, по нескольку раз перечитывал каждое из них. Даже если в них она ругала меня, что бывало довольно часто. Письма приходилось ждать долго. Тем ценнее они были. Кроме мамы мне никто не писал. Она излагала свои мысли по-простому, часто с ошибками, но всегда искренне.

Теперь мне никто не напишет. Когда откроется «кормушка» «брони» (тюремной двери), я, возможно, буду единственным в камере, кто не затаит дыхание в ожидании. Мне придется научиться смотреть на тюремного почтальона с равнодушием и забыть о письмах с посылками навсегда.

Я вздохнул и спрятал лицо в ладонях. Мать умерла. Она уже была мертва, когда я ее привез. Возможно, ее сердце остановилось дома, и я напрасно устроил тот пиздец во дворе Кривого, благодаря которому сдохну в тюрьме и сгнию на тюремном погосте. Как Клешня.

И мать не спас, и дров наломал. Местные этого никогда не простят. Собак убьют, а дом спалят, чтобы мне некуда было возвращаться. Как пить дать. Но это будет потом, когда погода позволит. Сейчас в такой сухостой никто пожарище устраивать не будет. Побоятся. Если степь вспыхнет, то вместе с моим домом сгорит весь поселок.

Боль от потери единственного родного человека терзала душу, одновременно наполняя сердце гневом. Я ненавидел этот поселок. Ненавидел этих людей. Не понимал, что плохого могла сделать моя безобидная старушка Кривому, раз он отказался помочь. Мне хотелось пойти и самому поджечь степь, чтобы спалить своих соседей до тла. Пока есть силы и возможность. Потом ничего этого уже не будет.

В вестибюле больницы я просидел около пятнадцати минут, пока не вошли опер Гуревич с молодым и незнакомым мне коллегой, а также участковый Костя Романов. Со старшим братом Кости я учился в школе. Когда-то этот парень меня уважал.

Когда-то.

Менты подошли ко мне, и Гуревич спросил:

– Обойдемся без формальностей, Тихомиров? Ты вроде жулик старой закалки.

Я кивнул и протянул руки.

На запястьях клацнули «браслеты». В очередной раз. После двух недель на свободе. Мой новый антирекорд.

– Что мне вменяют? – спросил я.

– Прокурор определит. Пока ты задерживаешься по подозрению в преступлении, квалифицированном ст. 111 ч. 4 (Тяжкие телесные повреждения, повлекшие смерть потерпевшего) и ст. 162 ч. 4 (разбойное нападение в особо крупном размере). Не исключаю, что еще одну-две статьи пришьют.

Я кивнул. Пришьют. Как минимум ст. 167 (Порча имущества) за вмятину на воротах и бампере машины Кривошапко, и ст. 115 (Вред здоровью) за «вмятину» на лице Зойки. Значит, Кривой помер. Следовательно, мне наболтают срок по полной.

Под конвоем и с тяжелыми мыслями в голове я покинул больницу.

На крыльце столкнулись с Зойкой.

– Будь ты проклят, Вадька! – орала зареванная баба. – Гори ты в аду, душегуб, и молись, чтобы дали побольше. Иначе мои сыновья с тебя шкуру живьем спустят!

В ее сторону я даже не посмотрел. Мне было наплевать на ее проклятья. И тем более неинтересно, что такого страшного могут со мной сотворить двое ее телят.

Мы подошли к служебному «форду». Гуревич открыл заднюю дверь и, придерживая мне голову, усадил в салон. Молодой «кум» (оперуполномоченный) уселся рядом, Гуревич расположился за рулем, Костя занял место на пассажирском сиденье спереди.

– Может попробуем договориться, старшой?

Гуревич застыл с ключами в руке и удивленно посмотрел на меня через зеркало.

– В плане?

– Я начинаю говорить, ничего не отрицаю. Никакой 51-й статьи и прочей «шляпы». Все под запись. Протоколы подписываю. На следственном эксперименте все рассказываю и показываю. Вам – меньше геморроя и быстрый суд. Мне – небольшая услуга.

Опер повернулся ко мне. Его лицо излучало заинтересованность.

– И что ты хочешь взамен, Тихой?

– Отвези меня домой. Дай собрать вещи, накормить псов и попрощаться с ними.

Гуревич призадумался. В течение следующих двух-трех минут он размышлял, барабаня пальцами по рулевому колесу и играя желваками. Его спутники молча ждали, что решит старший.

– Собаки на цепи? – спросил он.

– Заперты в вольере.

Гуревич удовлетворенно кивнул.

– Кто в доме?

– Нет там никого, старшой.

Судя по выражению лица, ответ вполне удовлетворил «кума». Молчание вновь затянулось на пару минут.

– Хорошо, – наконец произнес он, и у меня отлегло от сердца. – Мы заезжаем к тебе домой, но ты остаешься в наручниках. Показываешь Косте, где и что лежит, а я решаю, можно тебе это взять с собой или нет. Когда вернемся в отдел, ты напишешь явку с повинной.

Я скривился, и Гуревич это заметил.

– Хорош комедию ломать передо мной, Тихой. В тюрьме ты – человек с репутацией. И явка никак уже на нее не повлияет. Зато поможет скостить год, а то и два на суде.

Это правда, но я скривился не от этого. Не хотелось сидеть и писать. Думал, буду диктовать, а потом просто распишусь под показаниями. Но пришлось согласиться, и я кивнул.

Гуревич удовлетворенно хмыкнул.

– Но с собаками попрощаться я тебе не дам, Тихомиров.

– Они в вольере, начальник…

– Нет, Тихой. А вдруг ты умудришься его открыть? Придется применить оружие. Тебе-то по хер, а мне потом как за патроны отчитываться? Честно признаться перед начальством, что повез подозреваемого в особо тяжком преступлении попрощаться с собачками?

Звучало логично, и мне пришлось согласиться.

****

Возле дома царило спокойствие, словно ничего не произошло. Форд припарковался у ограды. Псы приветствовали нас громким лаем, и мое сердце сдавило от боли. Только теперь я понял, что потерял. Две недели назад я шел с полустанка с надеждами, что все позади. В руке сумка со скудными пожитками и ноутбуком для мамы. В голове мечты о спокойной размеренной жизни. Я и впрямь собирался найти работу. Мечтал сплестись хвостами с какой-нибудь разведенной бабой. Или вдовой. Начать с нуля.

Зашли во двор, и я почувствовал, что сам вот-вот свалюсь с инфарктом. В груди защемило и стало тяжко дышать. Я прощался с местом, в которое раз за разом возвращался с надеждой. И раз за разом разочаровывал себя и расстраивал мать. Собаки радостно виляли хвостами, и я даже обрадовался, что Гуревич не разрешил к ним подойти.

Было тяжело, ссука. И я даже не знаю, как это чувство описать. Наверное тогда я и понял, почему некоторые люди ненавидят прощаться. Всегда проще уйти без оглядки назад. Оставить в голове старые воспоминания, а не эти вот, когда внутри что-то рвется, словно струна, и хлещет кнутом.

Вошли в дом. Я показал, где лежат документы.

– Спортивная сумка внизу в шифоньере.

Гуревич открыл дверцу. Достал сумку, убедился, что она пустая. Костя не захотел копошиться в моем нижнем белье, и мне позволили самому сложить в сумку вещи. Трое трусов, три пары носков. Спортивный костюм, две футболки, шлепанцы. В шкафчике стола лежали четыре пачки сигарет «Прима». Их я тоже бросил в сумку, как и упаковку спичек. На кухне Костя вытащил из серванта пачку чая, железную кружку, пластмассовую чашку, алюминиевую ложку. Затем прошли в ванную, где я забрал зубную щетку с пастой, кусок мыла с мыльницей, мочалку, рулон туалетной бумаги, банное и ручное полотенца, пять бритвенных станков и крем для бритья.

Отключил всю аппаратуру от сети, перекрыл воду и газ. На выходе надел кроссовки, закрыл дом на ключ, подошел к щитку и обесточил дом. После этого направились на выход. Псы скулили, и я старался не смотреть в сторону вольера.

Вышли со двора. Я закрыл калитку на ключ, после чего расселись в машине.

– За собаками есть кому присмотреть? – спросил Гуревич.

– Нет, – прохрипел я.

– Их придется усыпить.

– Знаю.

Знаю. И очень рассчитываю, что жажда вскоре вынудит моих собак вырыть подкоп под забором и слинять.

Глава 4

Пока оформляли, я писал явку с повинной. Потом меня заперли в «обезьяннике», в котором просидел не менее четырех часов и приговорил практически всю пачку сигарет.

– С вещами на выход, – услышал я под вечер и поднял голову.

Рядом с дежурным стоял Гуревич. Встал, взял сумку и выбросил окурок в небольшой бак из нержавейки, заменяющий урну.

Спустились по лестнице в подвал, прошли через решетчатую дверь и очутились в ИВС (изолятор временного содержания). Остановились возле камеры №3. «Броня» открылась, Гуревич сделал приглашающий жест:

– Прошу.

Я ухмыльнулся и вошел в хату. В нос ударила знакомая вонь табачного дыма вперемешку с запахом мочи и пОта немытых человеческих тел. Поморщился и окинул камеру взглядом. Типичная для ИВС хата – три на четыре метра, от правой до левой стены нары, если их так можно назвать: просто деревянный полок, занимающий две трети камерного помещения. Слева, если стоять спиной к дверям, параша (она же чаша Генуя), выложенная плиткой и огороженная «флажком» (металлической перегородкой). Справа на обшарпанной стене висит небольшая полка, на которой стоят кружки и разложены рыльно-мыльные принадлежности обитателей хаты. Возле полки розетка. «Светки» (раковины для умывания) нет. Есть кран над парашей. Там и умываются. В верхнем дальнем правом углу камеры вентиляционное отверстие, от которого никакого толку.

Здесь ни чертА не изменилось за много лет. Надеюсь, хоть клопов нет.

С нар поднялся по пояс раздетый Слава Мотолок – пересекались в СИЗО пять лет назад.

– Какие люди! Тихоня! Здорово были, братан, – произнес мой старый знакомый, протягивая руку. – Рад тебя видеть!

«Вряд ли это взаимно», – подумал я, отвечая на рукопожатие.

– Надолго на этот раз? – спросил Мотолок.

Я бросил сумку на нары и сел. Достал очередную сигарету из пачки.

– Лет на пятнадцать.

– Хера се, дружище! За что устряпался?

– За грехи, Слава. Чай завари, еще успеем побазарить.

Дни на ИВС похожи друг на друга. К вони быстро привыкаешь. Как и к тусклому свету. Каких-то минут пятнадцать, и ты уже ничего не чуешь и не щуришься. Я продолжал курить, как перед расстрелом, и погрузился в собственные думы.

Поскорее бы на СИЗО. Там хоть какая-то жизнь, есть чем заняться. Есть с кем поговорить. ИВС – единственное место на планете, откуда хочется попасть в тюрьму.

Когда чай заварился, сели в круг и начали знакомиться. Помимо Мотолка здесь «загорали» еще два пассажира – Витя Рулевой и Евген. Так они представились. Молоды и явно первоходы. За что устряпались, мне было насрать.

– Кто в других хатах? – спросил я.

– Напротив в «четверке» малолетка. В пятую хату «шерсть» заселили, – ответил Мотолок, делая два хапка.

Кружка перешла к Вите.

– По лагерю «шерстяной» или ты сам тут направо-налево крестишь? – спросил я.

– Нет, он первоход. И педофил. Сам посуди, за изнасилование дочерей заехал. Одной шестнадцать, второй четырнадцать лет. Охранник, Марат-башкир, говорит, что он их на протяжении последних трех лет насиловал. Мать знала, но молчала. Кто-то из соседей или родни донес. Марат – нормальный мент, кстати. Нет-нет передает нам ништяки от малолетки напротив. Пацана-то мамка стабильно подогревает.

Мне протянули кружку с чифиром, и я отрицательно покачал головой. Хватит, подташнивает уже. Закурил, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Докурив сигарету, я лег и постарался уснуть. И уснул, правда поспать довелось недолго: меня разбудил грохот «брони».

Пересменка. Значит, часов восемь вечера, если память не изменяет. Нас проверили по головам, и Мотолок попросил:

– Старшой, оставь «кормяк» открытым, а? Духота стоит, дышать нечем, бля буду.

Старший смены кивнул. «Бронь» щелкнула замком, но «кормушка» осталась открытой.

Следующие три часа просто лежал и смотрел в потолок. Сокамерники весело переговаривались, и мне очень хотелось, чтобы они заткнулись. Не в силах больше лежать балластом я сел и потер руками лицо. Так нельзя. Нужно перестать загоняться и хоть как-то отвлечься.

– Есть гвоздь или что-нибудь тонкое металлическое?

Сокамерники покачали головой. Вздохнул, встал и подошел к полке с посудой. Взял «весло» (ложку).

В течение следующего получаса я активно точил держало ложки о каменный пол, пока одна его кромка не стала достаточно острой. Товарищи по несчастью наблюдали и переглядывались между собой. Я сел на нары и на деревянной поверхности начал вырезать поле для нардов.

До Мотолка наконец дошло, что я хочу, и он спросил:

– Хорошая идея, Тихоня. Только где фишки с зариками (кубиками, костями) возьмем?

– Из хлеба сделаю, – кратко пояснил я.

– Белые без бэ. Ну а черные?

– Увидишь.

Разобрал бритвенный станок, вытащил оба лезвия, а ручку поджег и начал коптить дно металлической кружки. Ручка от станка медленно горела, а плавленая пластмасса капала на ложку снизу. Затем соскреб с кружки сажу лезвием от станка. Пережевал хлеб. Хлебную массу протер через марочку (носовой платок). Полученный клейстер развел с сажей. Взял комок расплавленной пластмассы и, путем трения о стену, придал ему квадратную форму. Затем выковырял уголком бритвенного лезвия отверстия и замазал их остатками сажи. Вполне себе игральные кости.

– Нужны два «зарика».

Я отвлекся от процесса и посмотрел на Мотолка.

– Можно один два раза бросить. Не подумал об этом? Вообще-то тебе, как человеку бывалому, я подобные вещи не должен объяснять. Это им, – я указал пальцем на первоходов, – простительно такое не знать, а тебе…

В хате послышался гул нарастающего напряжения. Лампа вспыхнула ярким светом и потухла. Свет в коридоре погас. Как и в хате напротив. ИВС погрузился в темноту.

Сделал нарды, называется.

– Получите неприятность, – произнес Рулевой, все это время с интересом наблюдавший за моей самодеятельностью.

Примерно через две-три минуты заработал резервный генератор, и свет загорелся. Я вернулся к рабочему процессу, но ненадолго – прошло не больше десяти минут, как гул нарастающего напряжения вновь прокатился по «кутузке». Лампочки вспыхнули, а затем взорвались. Из розетки послышался треск электрического разряда. Подобного я точно не ожидал и, когда лампа лопнула, инстинктивно вжал голову в плечи, прикрывая ее руками.

«Приехали», – мелькнуло в голове.

Глава 5

Современный человек может целиком прожить отведенные богом годы, но так и не познать то чувство, которое ощущаешь, оказавшись в абсолютной темноте. Свет стал нашим постоянным спутником жизни. Всегда что-нибудь и где-нибудь да светит. Мир очень давно не погружался во тьму. Холодную, абсолютную, непроницаемую для глаз.

Оказавшись во мгле, моему организму потребовалось примерно полчаса, чтобы перестроиться. Я начал слышать звуки, далекие и не всегда понятные, которые раньше не доносились до моих ушей. Ощутил, что кожа и конечности стали более восприимчивыми к вибрации. Стоило кому-то из сокамерников подняться с нар и сделать шаг, и я уже знал в какую сторону он переместился. Вонь, с которой изначально организм свыкся, теперь появилась вновь. Более резкая. Более едкая.

Все это означало лишь одно – мозг начал перераспределять ресурсы организма и, компенсируя отсутствие зрения, обострил слух, обоняние, осязание и тактильность.

Мои органы чувств быстро приспосабливались к темноте. Уверен, что товарищи по несчастью испытывают то же самое. Первые мгновения я чувствовал, как часто бьется сердце. Повода для беспокойства не было, но организм словно готовился на всякий случай. Вскоре мы смогли различать силуэты друг друга. Сидели в темноте, но не в тишине. Откуда-то с продола (коридора) постоянно доносились звуки человеческой суеты. Охранники бегали по ИВС, перекрикиваясь между собой. Периодически один из охранников подходил к нашей камере, светил керосиновой лампой и заглядывал в «кормушку». Свет резал глаза, мы жмурились, прикрываясь ладонью.

– Что происходит, командир? – спросил я.

Охранник заверил, что все под контролем. Небольшая поломка на подстанции, скоро починят. В перерывах между поверками, я начал замечать, что слышу звуки городской шумихи. Но не мог разобрать, что там происходит.

Вскоре начала накатывать прохлада. ИВС остывал от дневной жары, и в камере стало бы намного комфортнее, будь тут вода и электричество. Но вода из крана пропала вместе со светом, и ближе к утру мне начало казаться, что вонь мочи въедается в кожу.

Все чувствовали, как по ИВС начал распространяться запах горелой проводки. Он ощущался с ночи, но первое время мы нисколько не беспокоились об этом. Никто не даст райотделу полиции сгореть. Так думал я. Так думали мои товарищи. Мы все ошиблись, но поняли об этом только к утру, когда в ИВС не прошла пересменка.

– Что происходит, братва? – подал голос малолетка из хаты напротив.

В его голосе слышалась озабоченность. Я и сам был весьма озабочен, но не смог удержаться от усмешки – похоже пацан проспал всю движуху.

– Не знаю, – ответил я, тусуясь по пятаку перед «кормушкой».

Весь следующий день мы просидели в темноте и тишине. Из еды остался лишь хлеб и лапша быстрого приготовления. Но воды по-прежнему не было, и я настоятельно рекомендовал сокамерникам воздержаться от еды. Так прошел день, в течение которого к нам ни один охранник не подошел. Мы их даже не слышали, и никто из нас не понимал, что происходит.

К вечеру запах гари усилился. Чем сильнее он становился, тем я больше склонялся к мысли, что пора действовать. Интересно, раз нет электричества, то почему воняет проводкой?

– Это не проводка. Скорее всего мы чувствуем запах горелого пластика, – пояснил Рулевой.

– Ты электрик что ли? – спросил я.

– Ремонтами занимался. Я полагаю, что от пожара нас спасает отсутствие свежего воздуха. Мы в подвале, тут циркуляция воздушных потоков близится к нулю. Открой кто-нибудь сейчас входную дверь, и пламя моментально разгорится.

– Чему тут гореть? – развел руками я.

– Не знаю, Тихой. Нары, например. Они сплошь из дерева. Ты же чувствуешь запах горелой пластмассы? Потолки на продоле сложены из ПВХ панелей. Они могут гореть при наличии постоянного огня, если температура горения свыше четырехсот градусов. По большому счету нас должно пугать не пламя, а высокая концентрация угарного газа из-за отсутствия вентиляции.

Час от часу не легче.

Получается, если никто не придет – мы задохнемся от угарного газа. Или помрем от жажды. Если кто-нибудь заявится – сгорим к чертовой матери.

От запаха гари у меня разболелась голова, и я подошел к «кормушке». По ощущениям, время уже перевалило за полночь.

Прислушался. И заорал:

– Старшоооой!

«Старшоооой!» – ответило эхо.

Я бросил через плечо Мотолку.

– Скрути «дровину».

– Как?

Я облизал сухие губы, пока было чем облизывать, покачал головой и уткнулся лбом в «броню». Этот дереволаз хоть что-то умеет?

– Вытряхни жратву из пакета и разорви по боковому шву, чтобы получилась одна «портянка». Справишься?

Мотолок кивнул и занялся делом. Я подошел к полке и начал убирать посуду, после чего собрал все постеленные на нее газетные листы, часто используемые в камерах вместо скатерти. Мотолок подал мне полиэтиленовую «портянку». Я расстелил ее на нарах и поверх нее выложил газету, затем скрутил в трубку. Прикурил и сигаретой припаял шов. Получился факел в виде трубы с прослойкой из полиэтилена и бумаги.

Поджег факел, и огонь слабо осветил хату – из-за нехватки кислорода пламя еле горело. Вручил «дровину» Мотолку, а сам взял свое заостренное «весло» и начал выковыривать небольшое зеркальце (10х15 см) из стены. Потребовалось не больше десяти минут.

Взял из рук «Мотолка» факел и подошел к «кормушке». Следующие несколько минут изучал обстановку на продоле через зеркало, подсвечивая сам себе. Понятия не имею, что я там рассчитывал увидеть.

Запах гари усиливался. Мы теперь четко понимали – если никто не придет, нам кранты. Я почему-то был уверен, что никто не придет. Хотя…

– Малой! Как думаешь, мамка придет за тобой? – поинтересовался я у малолетки, с интересом наблюдавшим за взрослыми из своей «кормушки».

– Неа! Она уехала пять лет назад с каким-то типом. Даже не знаю, где она сейчас.

Я повернулся к Мотолку.

– Мамка, значит, пацана подогревает, да? – тихо съязвил я.

Слава развел руками.

– А кто тебя греет?

– Бабушка.

Я понятия не имел, что происходит снаружи, но почему-то не сомневался – бабке до пацана не добраться.

Черт!

Я повернулся к сокамерникам. Мне даже спрашивать не пришлось. Все и так поняли, о чем я хочу спросить, и отрицательно покачали головой.

НИКТО! НИ ЗА КЕМ! НЕ ПРИДЕТ!

Сел на задницу у «брони», уткнулся затылком в прохладное железо тюремной двери и сложил руки на коленях. И чувствовал, что постепенно к запаху гари прибавляется чувство жажды. Но воды не было, и я закурил. Несколько минут сидел молча и думал, потом встал и выглянул в «кормушку».

– Малой, ты должен попробовать вылезти из хаты.

Парень удивленно таращился на меня.

– Как? Через «кормяк» что ли?

– Именно.

– А я пролезу?

– Да. В 2016 году, если не изменяет память, один арестант из Дагестана так и сбежал. В интернете даже видео есть, записанное одной из камер видеонаблюдения. Он покрупнее тебя, поэтому не сомневаюсь, что все получится.

Парень задумался, и я был уверен – если дать ему время усомниться, он не полезет.

– Чувствуешь запах? – спросил я, и парень кивнул. – Скоро тут начнется пожар, но мы до него не доживем. Мы задохнемся. Ты же видишь, что тут окон нет, а вентиляцию никто никогда не чистил.

– Но…

– Послушай. Тебе нужно раздеться догола. Мыло и вода есть?

– Мыло есть, воды нет.

Бляяя.

– Только сок.

Я воодушевился.

– Отлично. Намыль себя. Вылазь обеими руками вперед. У тебя плечевые суставы очень подвижные, протиснутся. Затем просовываешь голову. Открытый «кормяк» очень поможет. Ты ухватишься за его края и будешь вытягивать себя. Все получится. Попробуй. Иначе нам всем пиздец. Я-то пожил свое, а у тебя еще вся жизнь впереди, малой. Нужно спасаться.

Парень внимательно слушал. Мои слова его убедили, и он начал раздеваться. Освещая продол скудным светом, я видел через «кормушку», как пацан разделся догола и выбросил вещи на продол, затем смочил мыло соком и начал намыливать тело.

– Готов? – спросил я, когда тот выглянул в «кормяк».

Парень кивнул.

– Давай. Не робей, все будет ништяк!

Пацан сложил руки «щучкой» и протиснул их через «кормушку» в коридор. В районе плеч он застрял.

– Не так. Чуть повернись боком. Не прямо вылазь, а по диагонали. Левое плечо должно идти через верхний левый угол «кормяка», а правое – через нижний правый. Пробуй. Вот. Отлично. Молодец. Голову вбок. Отлично. Видишь, получается. Еще чуть-чуть.

Довольно быстро пацан протиснул руки и голову через «кормушку», взялся ладонями за края ее откидной дверцы и начал подтягиваться. Спустя минуту он уже грудью лежал на откинутом «кормяке». Я улыбнулся. Пока все шло по плану.

Пока.

А потом случилось то, чего я больше всего опасался. Пацан застрял в «кормушке» в районе бедер.

– Братва, я застрял, – взвизгнул он, судорожно дергаясь. Тело наполовину вылезло на продол и отчаянно извивалось, стараясь вырваться из западни. – Бля, братва, я застрял.

Парень захныкал, и мне пришлось его успокаивать.

– Успокойся! Раскачивайся из стороны в сторону и попробуй оттолкнуться руками от «брони». Сейчас мы тебя вытащим.

Я повернулся к Мотолку.

– Славян, дай «коня» (канат, образно говоря).

– «Коня»? Да нет у нас «коня».

С минуту я смотрел на Мотолка, потом развел руками и произнес:

– И почему, ссука, я не удивлен! Может объяснишь, какого ляда в хате нет «коня», тупоголовый ты ушлепок?

– Слышь, Тихоня. Давай без предъяв, а? Ты уже больше суток тут, и только сейчас про «коня» вспомнил…

– Братва. Не сейчас, – Рулевой встал между нами и поднял руки в примирительном жесте.

В натуре рулевой.

Я посмотрел на Витьку, потом перевел взгляд на Славку.

– Ладно. Хуй с ним, с «конем». Но тебе придется снять джинсы, Слав.

– С хуя ли…

– С того, что мы тут все в трико. Это дерьмовый материал, а нам нужен прочный «конь», чтобы пацана вытащить. Это вопрос жизни и смерти, Слава.

Какое-то время Мотолок смотрел на меня, не мигая. Затем здравый смысл возобладал, и он начал снимать штаны.

«Коня» плетут из обычных или шерстяных нитей – зависит от сложности задач, но у нас не было нитей. Ни тех, ни других. И задача стояла перед нами весьма специфическая – вытянуть пацана.

Около пяти минут ушло, чтобы лезвием от бритвенного станка срезать карманы и пояс джинсов, отделить обе штанины друг от друга, распустить каждую на две половинки. Мотолок сидел в трусах на нарах, подсвечивая нам «дровами», и смотрел, как портки ускоренным темпом теряют товарный вид. Покончив с раскройкой, я и Рулевой нарезали полосы из штанин примерно два сантиметра шириной и длиной около метра. Эти полосы связали между собой. Получилось шестнадцать нитей длиной около четырех метров каждая.

Я взял четыре нити и сложил друг с другом. Передал один конец Рулевому, а ко второму привязал кружку и крутанул ее по часовой стрелке. Кружка вращалась, сплетая нити в единый канат. Подобную операцию проделал и со второй партией из четырех нитей. Затем сложил вместе оба сплетенных каната, и, часто перебирая руками, заставил их переплестись, образовав один, но очень прочный джинсовый «конь» длиной метра три.

Пацан продолжал кряхтеть, вытаскивая себя из западни, и у него даже получалось – на сантиметров пять продвинулся. Наверное, справился бы и без нас через час-другой.

Я бросил «коня» пацану. После чего начал тянуть, уперев ногу в «броню». Сокамерники присоединились. Пацан активно извивался и потихоньку выползал из «кормушки».

Не прошло и десяти минут, как малец уже стоял посреди продола и одевался. Липкий от мыла и сока, но очень счастливый.

Глава 6

Чувство, когда одна минута длится вечно, наверняка знакомо каждому. Я и товарищи, затаив дыхание, ждали у «кормушки», когда пацан сходит наверх и принесет ключи.

– Таких только за водкой посылать, – проворчал Мотолок, и я полностью разделял его чувства.

Парень дошел до решетчатой двери, подергал ее, убедился, что она заперта, и вернулся. Чем он занимался там несколько минут?

– Поссать сходил, – пояснил вернувшийся с пустыми руками пацан.

Неудивительно, что нам всем показалось, будто прошла целая вечность.

От эйфории, царившей в моей душе минуту назад, не осталось и следа. Я уткнулся лбом в «броню», стараясь восстановить в голове все детали на продоле. И вспомнил.

– Ты видел ключеулавливатель у решетчатой двери, малой?

– А че это? – спросил пацан.

– Труба квадратного сечения, прикрученная болтами к стене.

– Там темно, ни черта не видно, но что-то похожее рукой почувствовал – я шел на ощупь вдоль стены.

Я повернулся к Мотолку.

– Где остатки факела?

Славка поднял с нар потушенную «дровину» – не больше трети от первоначальной длины.

– Слав, скатай еще «дрова» на всякий случай, полиэтилена и газеты должно хватить. Запомнил, как делать? – Мотолок кивнул, и я повернулся к парнишке. – Малец, я тебе сейчас дам факел. В конце коридора есть душевая. Бывал там? Хорошо. Там раньше была подсобка.

– Она и сейчас там есть. В ней хранят швабры, ведра, метлы и прочую хрень, – пояснил Рулевой.

Я кивнул и вновь повернулся к пацану.

– Зайди в нее. Там должны быть железные приблуды типа лома или ледоруба. Чем-то же они убирают наледь в прогулочном дворике зимой. Сбегай, глянь.

Парень убежал, а мы вновь сидели и ждали. Целую гребаную вечность.

«Интересно, мы в такие моменты стареем? Или время в натуре останавливается?» – подумал я ни к селу, ни к месту.

Пацан вернулся, и по моему лицу расплылась улыбка – он пришел с ледорубом. Самодельным – к лому приварена лопасть топора, – но ледорубом.

– Отлично! – сказал я. – Ключеулавливатель у входа на лестницу…

– Да-да, я разглядел его.., – перебил меня пацан.

– … Замечательно. Иди и выломай его из стены, переверни и потряси. Там должны быть ключи и от хат, и от проходного замка.

Пацан убежал, и через несколько секунд мы услышали, как он лупит ледорубом по стене.

– Думаешь, ключи там? – спросил Евген.

Хера се. А я-то был уверен, что вместе со светом у Евгеши пропал дар речи.

– Надеюсь. Если так подумать, где им еще быть? Не с собой же ментам их домой тащить. Правила внутреннего распорядка не позволяют. И на столе в дежурке ключи от камер никто не оставит. Когда что-то там наверху произошло, охрана побросала ключи в ключеулавливатель, захлопнула двери и помчалась домой. Я так думаю.

И оказался прав. Парень вернулся и с улыбкой показал нам ключи.

Чтобы открыть двери, потребовалось не больше минуты. Я забросил свою сумку со скудной поклажей за спину и вместе с товарищами вышел на продол.

– Дай-ка сюда эту штуковину, малец, – улыбнулся я, забирая у пацана ледоруб, – пока не поранился.

Радостно переговариваясь, мы кучно направились в сторону выхода.

– Братва. Братва, – послышалось со стороны камеры №5.

Мы останавливались. «Шерстяной». Я подошел к пятой хате и заглянул в «кормушку». Мотолок стоял рядом с новым факелом в руке и подсвечивал. На меня смотрел тщедушный педофил с богобоязненным лицом. Так и не скажешь, что извращенец.

– Че хотел? – спросил я.

– Освободите меня, братва. За мной не заржавеет.

– Неужели, – произнес, ухмыляясь я, и с любопытством посмотрел на педофила. – И что ты готов предложить?

И ведь предложил. Животное.

– Договоримся. Могу дочерей отдать на вечер, к примеру. Тебе и твоим корешам. Или жену, если предпочитаешь постарше.

Я хмыкнул. С минуту смотрел на «шерстяного», а затем повернул голову к пацану.

– Открой его.

Малец вставил ключ в замочную скважину и повернул два раза против часовой стрелки. Дверь камеры открылась, и лицо педофила, освещенное отблеском факела, засветилось от счастья. Мне даже показалось, что эта скотина сейчас полезет обниматься.

– Спасибо, – произнес он.

Звучало искренне.

– Пожалуйста, – ответил я и не менее искренне ткнул ледорубом извращенцу в лицо.

Лопасть топора переломила переносицу пополам, и у педофила подогнулись ноги. Я сам получал не раз по носу, и помню эту резкую боль, которая на мгновение вводит в ступор и вызывает противную резь в глазах. От удара извращенец осел в дверном проеме, а потом замычал, хватаясь за лицо. Я размахнулся и опустил ледоруб сверху вниз на башку. Ублюдок успел закрыться рукой, и лопасть топора припечатала кисть к голове, ломая указательный и средний пальцы. Визжа, словно резаная свинья, насильник начал заползать вглубь хаты.

– Передумал с нами идти? – поинтересовался я, входя вслед за ним в камеру.

Облизав губы и взяв ледоруб словно гарпун, я ударил лопастью в затылок. Послышался хруст. Педофил, продолжая визжать, попытался свернуться в позу эмбриона, закрывая голову руками. Я поменял хват, взяв орудие двумя руками за нижнюю часть рукояти, словно топор, размахнулся и опустил поперек корпуса. От удара педофила выгнуло, и я тут же воткнул ледоруб в голову. И еще несколько раз. Бил, пока голова не превратилась в кашу.

Тоже мне, сутенер, ссука, выискался. Секс-маркетолог хуев. Ненавижу насильников.

Бросил ледоруб и сплюнул.

– Портки этого ублюдка, полагаю, будут тебе впору, Слав.

– Да ща. Еще я шмотки не донашивал за чесоткой всякой.

Я пожал плечами. Нравится в трусах ходить – ходи. Развернулся и вышел из хаты. Отпечатки на рукояти даже стирать не стал. Мне уже было плевать на последствия. Одним трупом больше или меньше – все равно не освободиться, если поймают.

Глава 7

Последний раз я освободился с лесной «командировки». В пять утра. Посреди тайги. Тогда мы вышли втроем – я и двое крепостных из хозобслуги.

Помню, как задвижка дверей шлюза щелкнула за спиной, и я огляделся. Слева и справа возле бетонного забора припаркованы машины сотрудников учреждения. Прямо – поселок, а за ним – глухая тайга.

Мелькнули в голове слова Спартака Арутюняна из песни «Зэк на воле», альбом «Вор» 1998 года. Ага.

Пешком.

До полустанка.

На дрезине

И домой.

Мне и моим спутникам пришлось обогнуть поселение по южной его окраине, а затем углубиться в лес и пройти около двух километров по проселочной дороге, чтобы выйти к «узкоколейке», тонкой нитью связывающей это место с большой землей. По ней раз в сутки колесит дрезина. По дороге через лес хозбыки весело гоготали, а я молча шел и думал о медведях. Их здесь полно.

Я считал, что хлеще и экстремальнее уже не будет. Ошибся. Наш ночной выход из «кутузки» однозначно оказался самым странным для меня выходом на свободу. Райотдел находится в центре города на Центральном проспекте, и здесь никогда не бывало тихо. Даже в ночное время. Но сейчас нас встретила гробовая тишина. И темень. Ни одного фонаря. Лишь изредка среди облаков и пелены дыма пробивался тусклый свет луны. Никакого движения вокруг. Я вместе с товарищами по несчастью стоял возле информационного стенда «Их разыскивает полиция» и вертел головой по сторонам. Последним ИВС покинул Мотолок. В штанах извращенца.

Я хмыкнул и огляделся: куча брошенных машин посреди дороги; проезжую часть изредка пересекают бездомные собаки; один раз мелькнул человеческий силуэт, но тут же скрылся с глаз долой.

Что происходит?

Ответа на этот вопрос я не знал, но, крутя головой по сторонам, начинал понимать, что привычный для нас мир исчез. В метрах тридцати с правой стороны улицы Братьев Кашириных я видел разбитые витрины алкомаркета и аптеки. Похоже разграблены. Дальше за ними поднимался в воздух густой черный дым – горела местная подстанция. И, кажется, оптовая база, расположенная в двухстах метрах от нее. Там дальше поселок Нефтянка. Судя по направлению ветра, ему точно пиздец.

Я удовлетворенно отметил, что ветер дует в противоположную от моего дома сторону и посмотрел на банк, стоящий прямо через дорогу. С левой стороны, если стоять к банку лицом, должен располагаться магазин рыболовного снаряжения. Насколько помню.

Что ж. Пойдем посмотрим.

Пересек дорогу. Перепрыгнул через небольшое железное ограждение и очутился у железного крыльца с желтыми перилами. Товарищи двигались следом.

– Что происходит, Тихоня? – спросил Мотолок.

– В душе не ебу, – ответил я.

Стоял и смотрел на магазин. Целый и невредимый. Пока никому нет дела до рыболовных снастей. Но это пока.

– Малой, сгоняй обратно за ледорубом.

Малец послушался и побежал обратно к райотделу.

– Хочешь хлопнуть магазин? – спросил Мотолок.

– Да.

– На хера?

– А че добру пропадать, Слава? Я не знаю, что происходит, но вижу, что закона на улицах больше нет, а там, – я указал пальцем на магазин, – есть рыболовные снасти, спецодежда и еще куча полезных вещей, которые вскоре будут на вес золота. Если власти не возьмут ситуацию под контроль. Ты уверен, что возьмут?

Мотолок посмотрел по сторонам и пожал плечами. Никто не уверен. О какой уверенности может быть речь, если даже полиция разбежалась, а магазины прямо напротив райотдела ограблены?

Так я и стоял, крутя головой по сторонам, пока не вернулся пацан с ледорубом. Взял приблуду в руки и поднялся на крыльцо. Нужно выдрать анкера решетки из стены, а для этого мне понадобится подпор, чтобы использовать ледоруб как рычаг.

Огляделся и показал Рулевому на валяющийся неподалеку кирпич:

– Вить, подай его, пожалуйста!

Рулевой поднял кирпич, подал мне. Я просунул ледоруб под решетку и поместил кирпич между ним и стеной. Немного усилий и…

– Постой, Тихоня, – вмешался Мотолок. – Давай сначала стекла выбьем, пока решетка на месте. Так проще оконный проем от осколков очистить.

Я кивнул, перехватил ледоруб, сделал шаг в сторону от стены и сквозь решетку ткнул лопастью топора в центр стеклопакета. Внешний ряд треснул. Повторил удар, и железо пробило второй, а следом и внутренний ряд. Осталось убрать фрагменты стекла. Я посмотрел на Славку – единственного из нас, кто обут в ботинки. Все остальные стоят в кроссовках. Мотнул головой в сторону окна. Мотолок со вздохом забрался на перила и перелез на решетку окна. Ухватился покрепче, встал поудобнее и начал расчищать ногой периметр оконного проема от осколков, но закончить не успел – раздался грохот выстрела, и меня оглушило. За долю секунды Мотолок лишился половины лица и, словно куль, рухнул на землю.

Я бросил ледоруб и включил «режим труса».

«Спешный выход из зоны поражения», – скажет с язвительной ухмылочкой Леха Браво, но позже. А сейчас от угла банка меня отделяли десять метров открытого пространства, и я постарался как можно скорее их пересечь.

Благополучно добрался до укрытия, не получив заряд картечи в спину, шумно выдохнул с облегчением, но останавливаться не стал – вдруг хозяин магазина решит преследовать. Бегом я обогнул здание банка против часовой стрелки, выскочил на Братьев Кашириных, перешел на быстрый шаг, стараясь отдышаться, и ускоренным темпом направился в северо-западном направлении. Шел и мысленно хвалил себя за то, что догадался вставить в кроссовки джинсовые полосы вместо шнурков. В отличие от балбеса Мотолка.

Спешно двигаясь по темной улице, я ощущал тряску в конечностях от избытка адреналина, а в груди колотило так, словно там вместо сердца отбойный молоток. Сегодня мне откровенно повезло, но впредь нужно думать головой. Отключился свет – отключилась сигнализация. Чтобы уберечь имущество, хозяин поселился в магазине. Несложно ведь догадаться. Но мы не догадались, и Мотолок погиб.

Смерть Славки я пережил легко и непринужденно – на его судьбу мне было плевать.

Миновал ресторан, стоящий с правой стороны дороги. Его зияющие дырами разбитые витрины напомнили мне о том, что нужно уходить с главной улицы. От греха подальше. Я свернул в ближайший проулок и, часто оглядываясь, пошел в сторону дома. Мне предстояло пересечь около двух километров безжизненного пространства.

Безжизненного ли?

Шел по частному сектору в полной темноте и не мог избавиться от о�