Не такой. Книга вторая

Глава 1

Более нелепой и бредовой ситуации трудно было себе даже представить. Я сидел в кресле профессора Здравомыслова, свесив маленькие ножки, а он сам нервно расхаживал по кабинету, время от времени запуская обе пятерни в свою седую шевелюру. Весь же абсурд происходящего состоял в том, что в соседнем кресле сидел тоже я – Пересвет Владиславович Драгин, только в возрасте тридцати шести лет.

– Владимир Владимирович, – пискнул я голоском трёхлетнего ребёнка, – так, может, вы всё-таки объясните, как же так, вот, получилось?

Сказать, что я был шокирован тем, что произошло, это ровным счётом, ничего не сказать. Я пытался проанализировать причину, но ничего более-менее разумного в голову не приходило. Вопрос, каким таким образом меня вместе с телом забросило назад в будущее, оставался без ответа. Я прекрасно помнил, как лёг спать в свою кровать и почти сразу уснул. Прошедший день также был вполне заурядным и вовсе не предвещающим каких-либо изменений в моей жизни. Проснулся же я вскоре от громких мужских голосов. Голоса мне показались знакомыми, а когда я понял, кому они принадлежат, то вскочил, как ошпаренный, и чуть было не свалился с высокого – для моего трёхлетнего возраста – кресла. От смятения, возникшего в моей голове, я даже не придал никакого значения тому, что лежу не в кровати, а на кресле.

– Кто ты, малыш? – ласково произнёс профессор Здравомыслов. Увидев, что я проснулся, он прервал разговор со своим собеседником. – Как ты сюда попал?

– Блин горелый, – ругнулся я, тщетно пытаясь восстановить участившееся сердцебиение. В висках тоже стучало и пульсировало, а эхо этой пульсации отдавалось где-то в глубине головы болезненной рябью. – Это я хотел бы у вас узнать: как и почему я сюда попал?

– Ничего не понимаю, – удивлённо развёл руками Владимир Владимирович.

Некоторое время он пристально всматривался в моё лицо, потом перевёл взгляд на мужчину, с которым пару минут назад вёл оживлённую беседу. Я же уставился на профессора, не в силах повернуть голову вправо. Страх сковал моё тело, страх увидеть этого собеседника. Казалось, что стоит мне на него взглянуть, и весь мир тут же рухнет, разлетится на мелкие осколки. Здравомыслова, который, конечно же, не смог признать во мне своего ученика, видимо, удивило не только появление неизвестного ребёнка в его кабинете, но больше его чёткая и осмысленная речь, не присущая малышу такого возраста. Даже в этом развитом мире всему было своё время и свои границы, и это обстоятельство ещё более усугубило замешательство профессора. Не скрою, что я бы и сам, наверное, был бы немало удивлён, если бы в моей квартире внезапно появился незнакомый малыш, да ещё такой вот говорливый. На мгновение представив, как бы на такое явление отреагировала моя баба Матрёна, я улыбнулся. Без упоминания чертей и прочей нечистой силы там бы не обошлось. Но улыбка на моём лице длилась не более нескольких мгновений. Я быстро вернулся в реальность и ещё более погрузился в осознание произошедшего со мной события. Моё сердце отреагировало по-своему. Оно вновь встрепенулось, будто застоявшийся конь, получивший неожиданный удар плетью по спине.

– Я Пересвет! – взволнованным детским голосом заявил я.

– Вот, пожалуйста, – миролюбиво улыбаясь, произнёс Здравомыслов, вновь обращаясь к собеседнику, – у нас появился ещё один Пересвет. – И где же твои родители? – профессор перевёл взгляд в мою сторону. Теперь его взгляд был снисходительно-благодушным. Так, наверное, смотрят либо на умалишённых, либо на очень маленьких, совсем ещё несмышлёных детей.

– Я Пересвет Владиславович Драгин, – уже более уверенно повторил я, глядя прямо в глаза Владимира Владимировича.

Безмятежное и добродушное лицо профессора вдруг начало меняться на глазах. Я понял, что до него, наконец-то, тоже начала доходить суть происходящего в его кабинете события.

– Ты сказал: Дра-гин?! – чуть заикаясь, произнёс Здравомыслов, и я заметил, как на его лбу вдруг выступили мелкие бисеринки пота. Ещё через несколько секунд он вдруг вскочил со своего места и начал метаться по кабинету из стороны в сторону. – Не может быть! Не может быть, – твердил профессор, бросая напряжённые взгляды то на меня, то на человека, сидевшего вне поля моего зрения.

Я выждал некоторое время, дожидаясь пока в сознании Здравомыслова уляжется информация, полученная от меня, а потом задал самый волнующий меня в этой ситуации вопрос:

– Владимир Владимирович, так, может, вы всё-таки объясните, как так получилось? – наконец решившись, я медленно повернул голову в сторону второго мужчины, находившегося в кабинете, и увидел себя взрослого. Взрослый Пересвет смотрел на меня не менее удивлёнными глазами, чем и сам профессор. – Почему вместо сознания, как вы обещали, сюда вернулось и моё тело?

– Пе-ре-свет… – остановившись и словно не слыша моего вопроса, задумчиво пробормотал Здравомыслов. – Но… но я ничего не пойму… Я ведь всё правильно рассчитал. Все мои формулы проверялись по многу раз и получали одобрение от высших цивилизаций, курирующих наш проект.

– И тем не менее, уважаемый учитель, я здесь!

– Да-да, тем не менее ты здесь, – словно эхо, повторил Владимир Владимирович.

Взрослый Пересвет продолжал молча наблюдать за мной и профессором. Было видно, что он обескуражен не меньше, а то и больше самого руководителя лаборатории.

– Ну и что мне теперь прикажете делать? – спросил я уже с меньшим напором, так как и сам понимал, что от того, что я буду выплёскивать из себя негатив, ничего не изменится. В данный момент самым правильным было бы срочно предпринять какие-то шаги, чтобы найти выход из сложившейся ситуации. Больше всего я опасался, что моё сознание объединится с сознанием меня взрослого. Что тогда может произойти, одному Богу известно. Когда-то в древности существовали же такие психические отклонения, которые назывались раздвоение личности. Только в том случае один индивидуум ощущал в себе присутствие двух личностей, то есть двух сознаний. Но вот, чтобы у двух личностей было одно сознание, такого я ещё не встречал. Было ясно одно – ничего хорошего эта ситуация не сулит.

– Подожди, Пересвет, не торопи, не торопи… – обратился ко мне профессор. – Надо всё тщательно обдумать и взвесить. У меня от волнения сейчас даже связь с Ноосферой теряется. Нужно немного прийти в себя, всё тщательно обдумать и уже со свежей головой принимать решения.

– Владимир Владимирович, а может мне его усыновить? – вдруг отозвался до сих пор молчавший Пересвет старший.

В глазах профессора на миг вспыхнул огонёк заинтересованности, а я, не стесняясь, вновь повернулся в его сторону и покрутил пальцем у виска.

– Нет-нет, – возразил Здравомыслов, – его же будут искать в интернате… Его нужно как можно быстрее вернуть назад.

– Так мы их как-нибудь предупредим, – продолжал настаивать старший Пересвет. – Раз уж вернулся, то и пусть живёт здесь.

Я с сомнением поглядывал то на одного взрослого, то на другого, и оба решения мне почему-то не нравились. Неизвестно ещё, чем может обернуться эксперимент по возвращению меня назад в прошлое, но ещё более глупым и несуразным в данной ситуации мне представлялось предложение Драгина старшего усыновить самого себя.

– Нет-нет, – Здравомыслов вновь запустил обе ладони себе в волосы, как обычно это делал в моменты большой мыслительной нагрузки. – Там всё равно будут волноваться. Нужно думать, нужно что-то придумать…

– А как ты собираешься предупредить там обо мне? – посетила меня здравая мысль, и я перевёл взгляд на себя старшего. – У тебя что, есть с прошлым какая-то связь?

– О чём спор? Давайте я им всё и объясню, – за оживлённой беседой мы не услышали, как в комнату вошёл бывший ученик профессора, Фёдор Бескровный или, как я его прозвал – Серый Маг.

– Фёдор? – изумился Владимир Владимирович. – Как ты сюда попал?

– Ты? – ещё более своего учителя удивился я, увидев, что маг, в отличие от меня, вполне благополучно вернулся из прошлого, оставив тело Лидочки где-то там в том времени.

Бескровный с ухмылкой посмотрел в мою сторону и сказал:

– Видишь, Витёк, теперь вот тебе не свезло.

– Но почему так?! Почему? – с досады выкрикнул я, стукнув своим маленьким кулачком по боковине кресла, и… проснулся.

В спальне интерната, освещённой только блеклым ночником синего цвета, висевшим на стене, было тихо, если не считать сопения Гришани. Я ощутил, как по моему лбу стекает струйка холодного пота.

– Цего кличис? – услышал с соседней кровати сонный голос Лидочки. – Спать не даёс.

Она повернулась ко мне спиной и с головой укрылась одеялом. Несмотря на то, что в помещении было тепло, нам выделили тёплые ватные одеяла и на ночь одевали в мягкие фланелевые пижамы.

Дверь в комнату приоткрылась и сквозь прикрытые вовремя веки, я увидел сонное лицо нашей интернатовской нянечки Раисы Ивановны, женщины строгой и дотошной. Убедившись, что у нас всё в порядке, она тихонько удалилась. В воцарившейся вновь тишине я высунул руку из-под одеяла и рукавом пижамы вытер со лба пот. Хорошо, что освещение было тусклым, и Раиса не обратила на мой взмокший лоб внимания, а то вполне могла бы поднять шум, предположив, что у меня температура. Разбудила бы врача, а та потом полночи мучила бы меня своими расспросами да анализами. Ко всем воспитанникам здесь относились с особым вниманием, неустанно бдя за нашим здоровьем и самочувствием. И вообще, жизнь в интернате, куда нас с Лидочкой поселили после того, как нам исполнилось по четыре года, очень сильно отличалась от жизни в семье. Здесь почти все двадцать четыре часа мы находились под пристальным наблюдением и контролем нянечек, воспитателей, учителей, кураторов… Из личной жизни у нас оставалось только время сна и время посещения туалета, и то, если вслед за тобой не устремлялась вездесущая Раиса. Даже в свободное от всех занятий время за нами кто-нибудь да присматривал.

Интернат располагался в небольшом лесочке в нескольких километрах от города. Это было длинное одноэтажное здание с зарешёченными окнами и множеством, разных по величине, комнат для детей, воспитателей, охраны и, конечно, с пищеблоком. Там нам повариха Тамара Юрьевна, добродушная полненькая тётенька в высоком белом колпаке на голове, которой очень подходила её фамилия Галушко, готовила, практически, домашнюю, очень вкусную еду. По периметру здание было окружено высоким каменным забором с металлическими воротами. У въезда на территорию интерната стоял маленький кирпичный домик, в котором постоянно дежурили по два сменяющихся часовых. Объект принадлежал ведомству КГБ и работали здесь только сотрудники этой структуры, кроме разве что поварихи да нашей нянечки Раисы, хотя, возможно, и они имели какие-то звания.

Всего в интернате, если считать вместе со мной, проживало восемь мальчишек разного возраста и одна девчонка – Лидочка. Я ещё не успел достаточно хорошо познакомиться со всеми обитателями этого заведения, так как наша троица была самой младшей из всех. Жили мы отдельно и не очень часто пересекались с остальными более взрослыми жителями интерната. Во-первых, малыши им были не интересны, поэтому до нас им не было никакого дела, а во-вторых, строгие правила этого заведения запрещали свободное бесконтрольное брожение жильцов по комнатам.

Единственными кто нами хоть как-то интересовался были: семилетний Порфирий Демидов, который якобы «провалился» в этот мир из прошлого столетия, да Истел – мальчишка лет десяти, не имеющий ни фамилии ни отчества, так как попал на Землю, опять же по слухам, из какой-то далёкой Галактики через спонтанно открывшийся портал. Порфирий или, как его здесь все звали, – Фира, был сбитым крепким мальчуганом, замкнутым и немногословным по характеру. Несмотря на то, что здесь его переодели в обычную рубашку и брюки, всё равно он выглядел как-то простовато, по-деревенски. Круглое лицо с множеством веснушек вокруг носа, напоминающего картофелину, недоверчивый взгляд исподлобья, угловатые замедленные движения, скудная по содержанию речь… Всё в его облике говорило о том, что в своей, теперь уже прошлой, жизни он жил в обычной крестьянской семье. Иногда Фира, смущаясь и краснея, пытался с кем-нибудь из нас заговорить. Делал он это, видимо, потому, что мы просто были ему ближе по возрасту, а не ради того, чтобы завязать дружбу. Все остальные ребята были постарше, и к ним, я заметил, мальчишка относился с некоторой опаской, особенно если учесть то, что каждый из них обладал какой-либо сверхспособностью. Это его пугало и настораживало, так как ассоциировалось в его голове с колдовством.

Истел был полной противоположностью Порфирию. Высокий, худощавый, всегда с бледным, будто обескровленным лицом, он был очень любознательным и интересовался буквально всем, что попадало в поле его зрения. Своими длинными тонкими пальцами мальчишка постоянно что-то щупал, а его речь была настолько быстра, что когда он говорил, то казалось, будто слова пытаются угнаться за его молниеносными мыслями. Несмотря на то, что голос мальчишки был довольно приятным, нам иногда трудно было понять, что же он говорит. Когда Истел останавливал на ком-нибудь из нашей троицы свой цепкий внимательный взгляд светло-серых до белизны глаз, то мне казалось, что он пытается просканировать не только наши тела, но и мозги. Я, конечно, этого делать никому не позволял, да и у Лидочки была защита не менее мощная. Что инопланетянин увидел у Гришани, мне было, в общем-то, неинтересно.

Как я уже сказал, только эти двое мальчишек изредка в столовой пытались завязать с нами разговор и оказывали, особенно Лидочке, небольшие знаки внимания. Больше всего в этом преуспевал Истел. Проходя мимо нашего столика, он подмигивал девчонке и совал ей в руку то конфетку, то пряник, которые, наверно, брал из того, чем угощали его. Такие подарки, которыми Лидочка не делилась ни с кем, усиливали в Гришане чувства зависти и злости, хотя, нужно отдать ему должное, он усердно старался это скрывать. Он пыхтел и сопел, ковыряясь в своей тарелке, но к концу трапезы остывал и, казалось, забывал про свои недавно нахлынувшие чувства.

Вообще, со всеми ребятами, проживающими в интернате, мы виделись только лишь когда посещали столовую или же могли встретиться с кем-нибудь из них в туалете. Очень редко мы попадали и в так называемый красный уголок, большую комнату для проведения массовых мероприятий, где стоял телевизор. Нас водили туда лишь на просмотр мультфильмов, в то время как остальные посещали её практически ежедневно, чтобы посмотреть интересный фильм и послушать дневной выпуск новостей. Как я понимаю, здесь особое место уделялось внедрению в сознание питомцев коммунистической морали и политики партии. Из нас старались вырастить истинных ленинцев и ярых приверженцев делу коммунизма.

В остальное время, кроме того, что называлось «личным» и было отведено для отдыха и прочих необходимых дел, каждый занимался по своей индивидуальной программе и жил в своей отдельной комнате. Мы, как самые маленькие, жили втроём в одной небольшой комнатушке, в которой помещались лишь три кровати, три тумбочки и три табуретки. Всё остальное необходимое для жизни и обучения находилось в двух смежных комнатах. В них стояли шкафы с одеждой, столы, табуретки и прочая мелочь для занятий и творчества. Только у нас троих была нянечка Раиса Ивановна – невысокого роста женщина лет двадцати пяти, курносая и подвижная, не ведающая, что такое усталость, она мне напоминала актрису Надежду Румянцеву, которая снялась в популярной в эти годы комедии «Девчата», этот фильм очень любила моя мать. Вот только взгляд у нянечки был пронзительный и строгий. Когда Раиса Ивановна смотрела в нашу сторону, то казалось, что она читает все наши мысли и видит нас насквозь. Конечно, так казалось только со стороны. Возможно, нянечка и имела какую-то подготовку, а скорее всего, даже училась на психолога или что-то типа того, но умением читать мысли кроме меня и Лидочки здесь не обладал никто.

Насколько я смог узнать за несколько месяцев пребывания в интернате, каждый из его питомцев имел какой-либо один единственный дар, во всяком случае пока. Например, Володя Изотов, с которым я был уже немного знаком, потому что его приводили в наш садик, мог усилием мысли двигать предметы. Он, постоянно совершенствуя свои способности, уже достиг хороших результатов, вот только я не мог понять, куда и для чего можно применить его дар. Девятилетний Саша Кононов обладал даром пирокинеза и мог взглядом поджигать предметы. Но если я делал то же самое на любом расстоянии, даже если не видел объект, лишь представив его в мыслях, то он мог воспламенить только то, что находилось непосредственно в поле его зрения. Антон Пономарёв, которому было лет около восьми, обладал гипнозом. Для организации, к которой теперь мы все принадлежали, это был, наверное, самый ценный кадр, и за Антошу специалисты из КГБ вцепились мёртвой хваткой. Пожалуй, он был самым привилегированным из всех нас, и если лично мне было всё равно, ведь я и так знал, что уже сейчас умею гораздо больше, чем все здесь взятые мальчишки, то Лидочку, а точнее мага, который жил в теле девчонки, это раздражало и даже иногда злило. Мы с ней по-прежнему скрывали свои возможности, но маг, видимо, был человеком очень амбициозным и завистливым. Не имея возможности проявить свою силу, Лидочку просто бесило и сильно задевало самолюбие, что какого-то «никчёмного» мальчишку превозносят и боготворят больше, чем её.

Как-то раз, сидя на своих ежедневных занятиях и выполняя не очень сложные задания по математике (а мы с Лидочкой договорились не демонстрировать больших успехов, а подстраивать свои достижения под Гришаню), мы услышали какой-то шум. Все учебные классы в интернате располагались рядом, и за соседней стеной как раз и занимался гипнотизёр Антоша Пономарёв. Наш преподаватель Олег Иванович, а нужно сказать, что здесь все преподаватели были мужчинами, вышел посмотреть, что там произошло. Вернувшись назад, он, естественно, ничего нам не рассказал, а движуха, пока всё не утихло, продолжалась ещё минут десять. Вечером, когда мы с Лидочкой остались в спальне одни, уши трёхлетнего Гришани мы в расчёт пока не брали, девчонка со злорадной улыбочкой поведала, что же сегодня днём произошло в соседнем классе.

– А пусть не зазнаётся, – сказала она, словно сама себе, энергично взбивая кулачками свою подушку. – А то куда там, гипнотизёр хренов.

– Ты это о чём? – я, уже улёгшись в свою кровать, сразу не понял о чём речь.

– Не о чём, а о ком? – ехидно поправила меня Лидочка. – Да про Антошку этого…

– И что Антоша? – я, уже было погрузившись в свои мысли, всё никак не мог взять в толк, о чём она говорит.

– Ему сегодня на уроке было дано задание ввести человека в краткосрочный сон, а я чуток вмешалась, и его подопечный вошёл в кому. Лидочка злорадно осклабилась.

От удивления я даже привстал на кровати и с ужасом посмотрел на свою соседку, а она тем временем, как ни в чём не бывало, продолжала:

– Я же тебе говорила, что у меня мало янской энергии из-за этого долбаного девчачьего тела. Я многое не могу делать, но зато я могу многократно усиливать воздействие, которое производит на своего оппонента другой человек.

– Но зачем ты это сделала? – продолжал недоумевать я. – И что теперь с тем человеком?

– А чего с ним будет? – беззаботно отмахнулась Лидочка, зевая и поудобнее устраиваясь в своей кровати. – Полежит пару деньков да придёт в себя. Зато Антошка теперь меньше задаваться будет.

Честно сказать, я никогда не замечал, чтобы Антоша Пономарёв зазнавался. Наш Гришаня, несмотря на то, что был гораздо младше, и то больше задирал нос. Так вот постепенно я познавал тёмную сторону мага, проникшего вслед за мной в этот мир.

Если говорить про сверхспособности, то ребятами безо всяких аномальных проявлений в нашем интернате были: Гришаня, Фира, Истел и Сергей Галсанов – лысый, невысокого роста девятилетний крепыш из Бурятии. Родители этого мальчишки были буддистами. По слухам, они пропали где-то в Гималаях, разыскивая таинственную Шамбалу, а их тогда ещё пятилетнего сына нашли местные жители. Правда, ходили слухи, что Серёжа во время медитации может левитировать, то есть приподниматься на несколько сантиметров над своим ковриком, но кто из интернатовских это видел, я не знаю. Когда я узнал историю этого мальчишки, мне стало немного грустно. Но не от того, что ребёнок остался сиротой, а потому, что даже верующие люди были подвержены влиянию захлестнувшего планету материализма. Они искали где-то в горах то, что находится и находилось во все времена в непосредственной близости, рядом с каждым человеком. В моей прошлой жизни, то есть в четырёхтысячных годах, ни для кого не является секретом, что Шамбала вовсе не далёкая страна – секретное поселение людей, скрытое где-то в горах. Она является обителью высокоразвитых неземных существ, живущих в параллельном с нами мире. Для того, чтобы попасть в эту страну, нужно нагружать не ноги, исследуя непроходимые горные перевалы, а заниматься со своей головой. Тому, кто провёл много времени в аскезах и освоил медитации высшего уровня, которыми владеют только люди четвёртой варны, то есть волхвы или жрецы, непременно откроется дверь в этот незримый духовный мир. Естественно, что обычный человек туда не попадёт ни при каких условиях.

Кстати, каким образом Сергей вернулся на родину, а главное, зачем его поселили в интернате, я до сих пор не знаю. Возможно, сотрудники секретной организации предполагали, что мальчишка мог что-то видеть или же обладать ещё пока не проявленными способностями, а потому так же, как и на Гришаню, возлагали какие-то надежды. Так вот, если с Гришаней и Фирой по поводу их сверхспособностей, а точнее отсутствия таковых, мне всё было ясно (Гришаня просто был развитым ребёнком, а Порфирий мог похвастать лишь ничего не значащим перемещением во времени), то Истел пока что оставался для меня, так сказать, тёмной лошадкой. Ну никак я не мог поверить, что человек, прибывший из другой звёздной системы, мало того, что по внешнему виду абсолютно не отличается от жителей Земли, так ещё и не обладает никакими сверхспособностями. Скорее всего, он так же, как и мы с Лидочкой, умело скрывает свои возможности. Вот только с какой целью он это делает, мне очень хотелось бы узнать. Я, конечно, попробовал всё же нарушить своё табу и тайком проникнуть в его голову. Однако и здесь меня постигло разочарование. То ли мои ритмы и частоты мозга очень сильно различаются с ритмами инопланетянина, то ли он так же, как и Лидочка, поставил энергетическую защиту, но у меня ничего с моей затеей не получилось.

Я ещё раз вспомнил свой нелепый сон с участием своего любимого наставника, улыбнулся и, сладко зевнув, повернулся набок. Через десять минут в интернате, кроме дежурного воспитателя, все спали крепким сном. Да и Олег Николаевич Степашин, несущий сегодня ночную вахту, выпив не очень крепкого чайку вприкуску с вкусным вяземским пряником и немного почитав газету, пока глаза не начали слипаться, тоже прилёг на жёсткую кушетку и, укрывшись полушубком, заснул чутким сном.

Когда же помещение интерната было объято ночным безмолвием, а в окна, задёрнутые светлыми занавесками, сквозь верхушки деревьев просочился бледный свет полновесной луны, в спальне, где спали трое малышей, появилось еле заметное облачко величиной с большой арбуз. Оно, зависнув на высоте двух метров, то становилось чуть светлее, мерцая холодной, как лунный свет, белизной, то меркло, почти исчезая из виду. Постороннему наблюдателю, если бы таковые вдруг оказались, могло бы показаться, что объект пристально изучает детей, спящих в своих кроватках. Так продолжалось совсем недолго. Через несколько минут облако в очередной раз начало гаснуть, а вскоре совсем исчезло и больше уже не появлялось. Где-то недалеко в лесу треснула на морозе обломившаяся ветка, испуганно прокричала какая-то птица. Зимняя ночь была лунной и безветренной.

– Чтоб тебя… – сонно пробормотал разбуженный лесными звуками Степашин, надвигая полушубок на самую голову.

Глава 2

– Сидишь? – услышала Лидочка ухмыляющийся мальчишеский голос из-за фанерной перегородки. Девчонка промолчала и демонстративно повернула голову в противоположную сторону, туда, где находилось запотевшее окошко туалета. То, что туалет был общим для всех детей, и ей приходилось им пользоваться вместе с мальчишками, нисколько её не смущало, но болтать здесь с ними, она была категорически против. – Правильно делаешь, что не подаёшь виду, кто ты на самом деле, – в соседней кабинке зажурчало – мальчишка, заговоривший с ней, тоже справлял свою малую нужду.

После таких слов Лидочка на миг позабыла, зачем пришла в это место. Она многого могла ожидать от обитателей интерната, но чтобы её раскусили, да ещё какой-то малолетка… «Где же я допустила ошибку? – думала она, суетливо прокручивая в мыслях все возможные варианты. – А может быть пацан вообще не о том?»

– Сто тебе нузно? – наконец в наступившей тишине произнесла она, стараясь говорить как можно естественнее. Тревожный взгляд девочки вновь упёрся в преграду, отделяющую её от собеседника. Тот уже сделал своё дело, но выходить из кабинки не торопился.

– Я долго к вам троим присматривался, – произнёс мальчишка, проигнорировав вопрос Лидочки. Он говорил громким шёпотом, приблизив голову к фанерной перегородке, покрашенной в грязно-зелёный цвет. Благодаря акустике пустого помещения, голос звучал таинственно и настораживающе. – Тебя-то я сразу вычислил, – хмыкнул собеседник, – как-никак, в нас с тобой когда-то текла кровь одного народа. Но вот кто такие Витёк и Гришаня, никак не могу разгадать. Какие-то они скользкие для понимания умом и неприступные для того, чтобы влезть им в голову.

– Кто ты? – уже вполне обычным голосом без какого-либо детского сюсюканья, спросила Лидочка.

– А ты ещё не догадалась? – хихикнул за перегородкой мальчишка. – Моё настоящее имя Крак.

– Крак?! Так ты…

– Да, дорогуша, я из той же звёздной системы, что и ты. Мы с тобой, можно сказать, родня по крови. Были, – добавил собеседник, и в его голосе Лидочка почувствовала то ли иронию, то ли тоску по дому.

– Но это же невероятно… – изумилась девчонка. Она совсем позабыла и о том, для чего пришла в туалет и о своём принципе не разговаривать здесь с мальчишками. Её сердечко неистово заколотилось в предчувствии чего-то радостного и приятного. «Это же какие заслуги нужно иметь перед Высшими силами, чтобы они организовали мне встречу с родным существом за миллионы световых лет от нашего дома?» – подумала Лидочка, а вслух сказала: – Но как ты сюда попал?

– Это долгий разговор, сестрёнка. Ты извини, но для конспирации я не буду называть тебя твоим настоящим именем, а, кстати, как тебя зовут?

– Трогр.

– Очень приятно, Трогр. Судя по имени, ты не из бедной семьи.

– Угадал. Моя родительница занимала высокое положение в планетарном масштабе.

– Тебе повезло. Моя родительница занимала не слишком высокий пост. Нас в семье было четверо, я самый младший… Мне доставалось всё самое худшее, как ты понимаешь. Если бы не случайность, которая, можно сказать, перевернула всю мою жизнь, то я так бы и прозябал на нашей планете не имея возможности выбиться куда-нибудь повыше. Мальчишка на мгновение умолк, но потом, словно встрепенувшись, быстро произнёс:

– Ладно… Мне, конечно, очень хотелось бы побольше с тобой поболтать, но сама понимаешь…

– Да, конечно. Люди ничего не должны заподозрить.

– Совершенно верно. В общем, я пошёл, Лидочка, – мальчишка хмыкнул каким-то своим мыслям и направился к выходу. – Мы непременно ещё с тобой поболтаем, – сказал он, открывая дверь туалета.

Услышав, как хлопнула входная дверь, Лидочка улыбнулась. Волнение, охватившее её в первые мгновения беседы с Краком и послужившее причиной выброса в кровь большого количества гормона стресса – адреналина1, теперь сменилось приятным ощущением тепла и умиротворения в районе сердца. Тепло тут же разлилось по всему телу дофаминовыми2 волнами радости и блаженства, вызвав небольшое головокружение и лёгкое, давно забытое, чувство эйфории. Эмоции – это, пожалуй, самое интересное и загадочное из всего того, что она, а если уж быть точным, то оно испытало и оценило давным-давно, попав на Землю и проживая сначала в теле Фёдора Бескровного, ученика профессора Здравомыслова, а затем и в теле девчонки. Существа с планеты Шрод, из двойной звёздной системы в созвездии Осьминога, где оно появилось на свет, не имели пола. В их телах сочетались равномерно и мужское и женское начало, что и придавало жителям далёкой от Земли галактики особую магическую силу. Попав на Землю и трансформировав своё змееподобное тело в человеческое, Трогр с ужасом обнаружил, что, став однополым, утратил половину своих способностей. Однако некоторым утешением для него стало то, что у людей имелось необычайное свойство, которого не было у его народа – это возможность испытывать эмоции. Если для землян проявлять эмоции было обыденным и само собой разумеющимся явлением, то для пришельца – это было чем-то совсем новым и непривычным. Бездушные, безэмоциональные… – вот, пожалуй, какими словами могли бы охарактеризовать жители Земли жителей планеты Шрод.

Чудесным образом проскользнув через случайно открывшийся межгалактический портал, тогда ещё не защищённый землянами от проникновения извне, Трогр вначале был чуть ли не парализован нахлынувшими на него непривычными ощущениями, которые то и дело возникали в его теле. Как он узнал чуть позже, происходило всё это благодаря наличию в организме человека эндокринной системы, которая напрочь отсутствовала у жителей его планеты, и выбросу в кровь определённых гормонов. Однако эйфория, нахлынувшая после такого удачного перемещения в пространстве, продлилась не очень долго. Примерно, через год, приятные ощущения начали постепенно меркнуть и угасать, словно погасший костёр, от которого ещё идёт тепло, но света он уже не даёт. А ещё через полгода у него вообще наступила апатия, сменившаяся затем жуткой депрессией. До этого времени Трогра, словно корабль без рулевого, всё время швыряло по бурлящему океану эмоций, а теперь внутри него образовалась какая-то пустота. Он, словно наркоман, привыкший к ярким и приятным человеческим ощущениям, привыкший получать эйфорию от впрыскивания в кровь гормонов радости, оставшись без всего этого, казалось, потерял весь смысл жизни.

Прожив пару недель в таком подавленном состоянии, благо, что умение притворяться у него сохранилось из его прошлой жизни, он начал серьёзно задумываться, что же делать дальше. Всё это время Трогр жил в практически идеальном обществе, созданном на этой планете её обитателями. О нём заботились, ему всячески помогали, не требуя взамен ничего. Пришелец видел, что эти люди, помогая ему без всякой корысти, радовались. Проявляя заботу о незнакомом им человеке, а выглядел он так же, как любой житель Земли, они были счастливы. Трогр, имеющий невероятно чуткое обоняние, не без зависти ощущал запах гормонов счастья, которые появлялись в крови этих странных людей, когда они делали что-либо полезное для кого-то другого.

В отличие от коренных жителей планеты, инопланетянин не мог вот так беспричинно наслаждаться и радоваться всему тому, чему радовались жители Земли четырёхтысячных годов. Он пытался трудиться, как они, но не чувствовал удовлетворения от работы, которую не то что не любил, а даже ненавидел. Он пробовал подружиться с сослуживцами, но кроме раздражения ничего не мог почувствовать в своей очерствевшей душе.

Тогда Трогр забросил всё, чем занимался до этого, и полностью погрузился в изучение местных оккультных знаний. Несколько лет, проведённых в ученичестве у профессора Здравомыслова, дали хороший толчок для продвижения к своей цели. А цель теперь была одна. «Раз уж я не могу получать кайф от чего-то другого, – рассуждал Трогр, – то почему бы не получать удовлетворение от возрождения своих утраченных магических способностей». Прошло ещё несколько лет в его поисках и практиках. Благодаря усердию он многого смог добиться, и даже цель у него появилась новая – власть. Он жаждал власти, в то время, когда все вокруг были к ней абсолютно равнодушными.

Неизвестно, как бы сложилась его дальнейшая судьба, если бы не открытие профессором Здравомысловым ретроградной инкарнации. Теперь у него, наконец, появился шанс не просто стать хорошим магом, но превратиться в настоящего человека, обладающего, однако, нечеловеческими способностями. Правда, для того, чтобы воспользоваться изобретением своего учителя, не обошлось без применения коварства, но что поделать, если это было врождённое свойство всех жителей его далёкой планеты Шрод.

Родившись в прошлом, где всё было иначе, чем в том мире, где жил до этого, Трогр испытал некоторое облегчение, но лишь до той поры пока не осознал, что инкарнировал в тело девчонки. В общем-то, для некогда двуполого существа это была не проблема (на их планете все жители свободно меняли пол в зависимости от потребностей и необходимости на данный период времени). Вот только в женском теле он потерял ещё больше магических способностей, чем имел ранее в теле мужчины.

И вот сегодня, после встречи со своим, как сказали бы в этом мире, земляком, Трогр-Лидочка чуть ли не впервые за многие годы его существования на этой планете, вновь испытал настоящую эйфорию. Он вновь ощутил в своей крови такие милые сердцу гормоны радости и счастья. Радовался же он не только от встречи с Краком, но и от того, что пройдёт ещё несколько лет, они станут взрослыми и, воссоединившись, смогут вновь обрести целостность. Они вновь станут единой сущностью, почти такой же, какой они были на своей планете. Конечно, Крак тоже должен был этого захотеть и согласиться, но Лидочка не видела никаких препятствий, из-за которых тот мог ей отказать.

Я сидел за столиком вместе с Гришаней и от нечего делать вырезал из разноцветной бумаги снежинки. Приближался новый тысяча девятьсот шестьдесят седьмой год, и нас в предпраздничные дни не стали загружать никакими тренингами и занятиями. Раиса Ивановна сидела на стуле в сторонке, глядя в окно и время от времени посматривая на нас скучающим взглядом. Погода была пасмурная, и с самого утра все в интернате ходили сонными и мрачными. Лидочка тоже не была исключением, но вот, вернувшись из туалета, она вдруг просто засияла счастьем. Конечно, это её «сияние» заметил лишь я один, так как девчонка всеми силами старалась казаться обыкновенной и не привлекать к себе внимания. Меня так и подмывало спросить Лидочку о причине её радости, но из-за конспирации не мог себе позволить сделать это при нянечке. Девчонка же, как ни в чём не бывало, уселась к нам за столик и тоже взялась за работу. Если я вырезал снежинки с закруглёнными формами, то у неё они получались наоборот остроконечными, словно отточенные кинжалы. Гришаня поглядывал то на меня, то на Лидочку и, пыхтя от натуги, резал что-то вообще невообразимое и несимметричное.

Дверь в комнату приоткрылась, и в проёме показалось, как обычно, бледное лицо Истела.

– Раиса Ивановна, – робко произнёс мальчишка, – а можно и я с ребятами посижу.

– А тебе что, больше не с кем посидеть? – строго спросила воспитательница, вмиг сменив равнодушный блуждающий взгляд на устремлённо-проницательный. – У тебя же есть ровесники, с которыми тебе будет интереснее.

– Так они все своими делами заняты, а мне больше нравится, когда вместе… Больше всякого узнаешь.

– Ладно уж, заходи, – разрешила Раиса. Ей, как и всем остальным работникам интерната, было дано предписание – позволять пришельцу из космоса в присутствии старших общаться с детьми. – Только, чтоб был полный порядок.

– Угу.

Мальчишка прошмыгнул в комнату и прикрыл за собой дверь. Взяв у стены ещё одну табуретку, которую явно перерос, он уселся к нам за столик. Его худые коленки смешно торчали над крышкой стола, из-за чего он напоминал мне большого тощего кузнечика.

– Чего вырезаем? – весело спросил Истел. Бросив беглый взгляд на воспитательницу и увидев, что та вновь уставилась в окно, мальчишка быстро что-то сунул в руку Лидочке. Та также проворно сунула это что-то в кармашек платья. – Так, понятно, – как ни в чём не бывало, продолжил мальчишка, – значит, снежинки к новому году делаем. А почему они не белые, а разноцветные? – спросил он, уже обращаясь к Раисе Ивановне.

– Так дети проявляют свою индивидуальность, – не поворачивая головы, ответила та и, зевнув, поправила тёплый вязаный платок, укрывавший её плечи.

– Понятно, – произнёс мальчишка, внимательно присматриваясь к нашей незамысловатой работе. – Ловко у вас получается!

«Мне бы мои способности из моей прошлой жизни, – подумал я, – я бы не такого ещё понаделал. Разве ж тут есть чему удивляться?..» Из-за того, что нам было чуть больше, чем по четыре года, ничего серьёзного в подготовке к празднику, кроме как резать снежинки, доверить нам не решились.

– А Сашка Кононов тренируется зажигать свечки на ёлке, – как бы между прочим сообщил Истел, рассматривая снежинку, вырезанную Лидочкой. – Ух ты, какая острая, – сказал он, испуганно отдёрнув руку, и я увидел, как на кончике его пальца выступила бледно-розового цвета кровь.

Как инопланетянин смог пораниться бумажной снежинкой, меня в тот момент совсем не заинтересовало. Больше всего меня привлёк непривычно бледный цвет его крови. Заметив мой удивлённый взгляд, Истел улыбнулся и слизнул капельку крови языком. И вновь я заметил то, что раньше ускользало от моего внимания – кончик языка у мальчишки едва заметно делился на две половинки. Конечно, это не был в полной мере язык змеи, но всё же он возродил в моей памяти неприятные ассоциации с этим пресмыкающимся.

Послышался робкий стук в дверь. Все присутствующие дружно повернули головы в ту сторону.

– Кто там ещё? – недовольно отозвалась нянечка.

– Можно? – послышалось ещё из коридора, и только после этого в комнату вошёл Фира Демидов.

– И ты сюда? – вздохнула Раиса Ивановна, но уже не сердито, а, скорее всего, сочувственно.

– Мне скучно, – прогундосил мальчишка. Он вытер рукавом рубашки нос, после чего аккуратно прикрыл за собой дверь.

– Ну проходи, коль пришёл, – сказала воспитательница. – Только табуретку свою принеси, а то у нас все уже заняты.

– Ага, я быстро, – весело ответил Фира, видимо, обрадованный тем, что ему позволили побыть в компании и не выгнали, как обычно.

Через несколько минут он, довольно улыбаясь во весь рот, уже сидел на своей табуретке рядом с Истелом.

– Будешь? – спросил он у Лидочки, протягивая ей пряник.

– Сьпасиба, – ответила та, принимая подарок.

Недолго думая, девчонка, не обращая ни на кого внимания, принялась его жевать. Все, даже сам Фира, инстинктивно сглотнули слюну, видя, как аппетитно Лидочка уплетает незамысловатое угощение, и только Истел, казалось, остался равнодушным к такому виду пищи землян. Доев пряник, девчонка достала из кармана конфету, которую, наверное, и сунул ей в руку инопланетянин и также, ни с кем не поделившись, слопала и её.

Я уже хотел продолжить прерванную появлением ребят работу, как почувствовал непонятно почему участившееся сердцебиение. В душе появился какой-то дискомфорт и тревога. Я понимал, что это сигнал, предупреждение о чём-то плохом, но в тесном окружении жителей интерната не мог немедленно погрузиться в медитацию, чтобы выяснить причину волнения. Однако, чувствуя, что медлить нельзя, так как может произойти непоправимое, я, немного поёрзав на своей табуретке, делая вид, что мне понадобилось в туалет, спешно удалился. Очутившись в отдельной кабинке, я прикрыл дверку и, расслабившись, отпустил свою мысль по тому энергетическому следу, откуда ко мне пришёл сигнал об опасности. То, что я увидел, повергло меня в смятение, но я быстро совладал с собой и принял, как мне показалось, единственно правильное решение.

Глава 3

– Здравствуйте, Николай Николаевич, – откуда-то сбоку окликнул Николая Петренко мужской голос. Он только что вышел с проходной завода и, простившись с мужиками со своей бригады, направлялся в сторону остановки трамвая.

Голос показался Николаю знакомым, поэтому он остановился и посмотрел в ту сторону, откуда его окликнули. В свете уличного фонаря Петренко увидел мужчину в плаще с поднятым воротником и шляпе. Его одежда явно не подходила для декабря месяца, тем более что мороз был не менее пяти градусов. Однако мужчину, видимо, это обстоятельство нисколько не смущало. Он выпустил изо рта дым вместе с облаком пара и швырнул в сугроб окурок сигареты.

– Здравствуйте, – ответил Николай, напрягая память и пытаясь вспомнить, где же он видел этого человека.

– Геннадий Семёнович Беспалов, – подсказал мужчина, подходя к Петренко. – Припоминаете? Мы с вами общались как-то у вас на работе.

– Да-да, вы из КГБ? – Николай, наконец, вспомнил приятного разговорчивого мужчину, из-за которого дома получил взбучку от жены. Он искренне улыбнулся и протянул руку для рукопожатия.

Однако в этот раз на лице сотрудника госбезопасности не отразилось никаких признаков дружелюбия и радости. Оно оставалось серьёзным и беспристрастным, словно замёрзшая на морозе маска. Проигнорировав протянутую ему руку, Беспалов не терпящим возражения голосом произнёс:

– Мне нужно с вами поговорить.

Петренко вновь сунул руку в карман и поёжился: то ли от мороза, то ли от неприятного предчувствия, тревожным звоночком завибрировавшего где-то в животе. Сегодня вместо весельчака и балагура, каким предстал перед ним Беспалов в прошлую их встречу, стоял жёсткий и, пожалуй, самодовольный человек. Даже невооружённым глазом можно было заметить, как он упивается своей властью над беззащитным человеком.

– Я слушаю вас, – ответил Николай, робея под немигающим взглядом кагэбиста.

– Давайте пойдём к вам домой, так как разговор наш касается также и вашей супруги.

– А чего же вы сразу домой не пошли? Лариса уже дома… – преодолевая робость перед сотрудником грозной организации, поинтересовался Петренко. Они не спеша продолжили путь в сторону остановки трамвая.

– Сначала я хотел бы переговорить лично с вами. Так сказать, тет-а-тет, – ответил Геннадий Семёнович. Николай больше не решился задавать вопросы, а остановившись на платформе для посадки в трамвай, молча ждал, что скажет его собеседник. – Так вот, – продолжил тот, – нам нужно, чтобы вы подписали отказ от родительских прав на вашего сына.

Николай вскинул на кагэбиста голову, словно желая убедиться, что тот не шутит. В лице собеседника ничего не изменилось. Тогда, набрав в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком в воду, Петренко хотел решительно возразить, но Беспалов, видимо, угадав намерение мужчины, жестом руки остановил его и сердито продолжил:

– Не торопитесь, Николай Николаевич. Не нужно горячиться, – он покосился на стоящих рядом людей и, по-дружески взяв собеседника под руку, отвёл его чуть в сторонку. Понизив голос, Беспалов продолжил:

– Речь ведь идёт не только о здоровье и благополучии вашего сына, но и о вашем с супругой в том числе.

– Что вы имеете в виду? – спросил Петренко, чувствуя, как мерзкий холодок пробежал по его спине.

Когда сына забирали в специнтернат, никаких разговоров об отказе не шло. Наоборот, говорили, что Витя будет жить в комфортных условиях, им с женой обещали новую квартиру с улучшенной планировкой, а также возможность посещать сына по выходным дням. Однако все обещания так и остались лишь словами. Возможно, Вите и создали там какие-то условия, но наверняка никто этого не знал. Лишь один раз, за всё время вынужденной разлуки с сыном, они получили от него небольшое письмецо. Обратного адреса на конверте не было и, скорее всего, его бросили сами работники интерната. Естественно, четырёхлетний малыш ничего особенного написать не мог. Письмо содержало всего несколько строк и, возможно, даже было написано под диктовку сотрудников госбезопасности. Он писал, что у него всё в порядке, кормят хорошо, живётся тоже хорошо. Только Петренко старший был не настолько глуп, чтобы не понимать, что ребёнка просто заставили так написать.

Ну и, конечно же, никакой квартиры они с женой до сих пор так и не получили. Однако у них даже не возникало мысли, чтобы куда-то пойти и потребовать обещанное. О серьёзности такой организации, как КГБ, ходило много нелицеприятных слухов. Ещё свежи были в памяти разоблачительные речи Хрущёва на двадцатом съезде партии по поводу Сталинских репрессий и перешёптывания в узком кругу знакомых о том, кто был главным исполнителем и участником расправ над советскими гражданами. А теперь, вот, ещё новая неприятность…

– Понимаете, Николай Николаевич, – сотрудник особого отдела говорил мягко, будто с ребёнком, – мы уверены, что ваша супруга, в силу своей партийной недальновидности, не захочет подписывать документ. Поэтому мы надеемся, что вы, как человек более благоразумный и политически подкованный, сможете правильно повлиять на свою жену и убедить её в необходимости сделать это.

– А если и я тоже не хочу подписывать? – спросил Петренко, опустив взгляд в покрытый снегом асфальт.

– Поэтому я и решил поговорить сначала с вами, как с человеком разумным и главой семьи, который, прежде всего, должен заботиться о её здоровье и безопасности.

– Что вы имеете в виду? – вновь задал вопрос Николай. Разговор был ему очень неприятен, и он пристально вглядывался вдаль в надежде, что там, наконец, появится трамвай, и он сможет немного прийти в себя и поразмыслить над сложившейся ситуацией.

– Дело в том, уважаемый Николай Николаевич… – начал было Беспалов, но договорить не успел.

В этот момент действительно показался трамвай. Собравшаяся на остановке толпа, состоящая в основном из заводчан, заволновалась, и мужчинам пришлось приложить немало усилий, чтобы втиснуться в переполненный вагон. Петренко, который нырнул в открывшуюся дверь первым, так и подмывало избавиться от неприятного собеседника вытолкнув его в ещё не закрывшуюся дверь на улицу. Сделать это было совсем не трудно, стоило лишь чуть поддать задом, и свисающий со ступенек кагэбист вылетел бы из трамвая, как пробка из бутылки шампанского. Однако благоразумие и страх одолели нахлынувшие спонтанные эмоции, и мужчины вместе доехали до нужной остановки. Когда они, наконец, вновь оказались на улице, Беспалов продолжил разговор, словно и не было вынужденной паузы.

– Все мы люди смертные, Николай Николаевич, – придав как можно больше трагичности своему голосу, сказал он. – И никто не знает, что может произойти с человеком в следующий миг. Жизнь, знаете ли, очень непредсказуемая штука.

Петренко понимал, что кагэбист ему явно угрожает, но от волнения за себя, за Ларису, а главное, за Витьку, который находился в руках этой организации, не мог произнести ни слова. В его душе сейчас боролись два сильных желания. Первое было – просто взять и послать этого самоуверенного пижона куда подальше и ничего не подписывать, а дальше будь, что будет. Второе – более рискованное и радикальное желание, хотя и более надёжное. А именно: врезать этому щеголю чем-нибудь тяжёлым по его дурацкой шляпе так, чтобы дух вон, да и закопать остывающее тело где-нибудь в сугробе подальше от своего дома. Беспалов, словно учуяв что-то неладное, будто невзначай отступил от собеседника на один шаг в сторону, тем самым увеличив между ними дистанцию. Николай с сожалением отметил, что теперь, даже будь у него в руках тот самый тяжёлый предмет, он уже не смог бы ничего сделать такого, что осталось бы незамеченным кагэбистом.

– Поскольку мы с вами здесь одни, – бесцеремонно продолжал нагнетать страх Геннадий Семёнович, – то хочу вам напомнить о трагической гибели семьи Толстых. Надеюсь, вы помните, что с ними случилось?

– Да, – не останавливаясь, буркнул Петренко. В его памяти тут же всплыли: цветы, венки, торжественные траурные речи на похоронах начальника цеха и его супруги, погибших в автомобильной катастрофе.

– Они, между прочим, тоже были против того, чтобы их сын жил в интернате. А ведь Филипп Иванович, если вы помните, был уважаемым человеком, состоял на хорошем счету в парткоме завода, а также имел неплохие связи в районной партийной организации. У вас, конечно, нет автомобиля, но на улицах так много других машин, а дороги нынче такие скользкие… Да и работа у вас, насколько мне известно, тоже связана и с высотой, и с электричеством… Не дай бог, оступитесь или не туда сварочный кабель подключите…

Николай продолжал молчать, а его лицо становилось всё мрачнее и мрачнее. Наконец они подошли к дому. Погрузившись в тяжёлые размышления, он даже позабыл, что супруга просила его купить хлеб. Вспомнил Петренко об этой просьбе уже поднимаясь по ступенькам лестницы. Чертыхнувшись про себя, он продолжил путь, пока они не остановились у дверей его квартиры.

– Так что, Николай Николаевич, надеюсь, мы с вами друг друга поняли? – лицо Беспалова скривилось в недоброй усмешке.

– Поняли, – промычал в ответ Петренко, доставая из кармана ключ и открывая замок.

– Петренко, ты хлеба купил? – послышался с кухни голос супруги. В комнате пахло жареным луком и чесноком. Хозяйка готовила ужин.

– Забыл, – сердито крикнул Николай. В прихожей тут же появилась Лариса с большой алюминиевой ложкой в руках. Она уже хотела было наброситься на нерадивого мужа с упрёками, но, увидев постороннего человека, прикусила язык.

– Здравствуйте, Лариса Борисовна, – расплывшись в фальшивой улыбке, произнёс Беспалов.

– Здрасьте, – коротко ответила женщина и тут же скрылась за дверью.

Струсив со шляпы начавший таять снежок, сотрудник особого отдела повесил её на крючок для одежды и, не снимая плаща, последовал за хозяйкой на кухню.

– Позволите? – спросил Беспалов и, не дожидаясь ответа, уселся на табурет. Николай быстро снял верхнюю одежду и мрачной статуей возник в проёме двери.

– А вам не всё ли равно, позволю я вам или нет? – фыркнула Лариса, выгребая со сковороды зажарку в кастрюлю. Супруг с тревогой взглянул на кагэбиста, потом быстро перевёл взгляд на жену.

– Что ж вы так грубо, Лариса Борисовна? – продолжал лыбиться Беспалов. – Я же пришёл с вами поговорить по душам.

– Знаем мы… ваши разговоры, – невесело отозвалась хозяйка. Она и сама не поняла, откуда в ней вдруг взялась смелость дерзить сотруднику госбезопасности. Ей казалось, что всё самое плохое, что можно было сделать для их семьи, им уже сделали – отобрали сына. Только она ещё не догадывалась, с чем на этот раз пожаловал этот человек.

– Вот вы на меня сердитесь, а я вам, между прочим, весточку от сына принёс. Оба родителя, словно сговорившись, одновременно посмотрели на нежданного гостя.

– Вот, – Геннадий Семёнович порылся в своём кожаном портфельчике и достал сложенный вчетверо тетрадный листок.

Лариса бросила на пустую сковороду ложку, которой помешивала содержимое кастрюли, и схватила протянутый ей листок. Быстро развернув, она бегло прочла несколько строк, написанных детским неуверенным почерком. Дойдя до конца письма, она принялась читать его ещё раз, только уже более медленно.

«Здрастуйте мои мама и папа. Пишет вам ваш сын Витя. Живу я харашо. Нам тут весело. Мы гуляем с ребятами в игры. Вы за меня не волнутесь патаму што у меня всё харашо. Досвиданя». Рука с письмом безвольно опустилась вниз. Увидев, как изменилось лицо супруги, Николай выхватил у неё листок и тоже прочёл послание от сына. Окончив читать, он с улыбкой взглянул на жену и увидел, как по её щекам стекают слезинки.

– Ну что ты, Ларочка, – сразу посерьёзнев, сказал Николай, – он же пишет, что у него всё хорошо.

– Заметьте, – тут же с воодушевлением вставил своё слово Беспалов, – пишет четырёхлетний ребёнок! Некоторые и в семь лет ещё не умеют писать! У нас в интернате очень хорошие педагоги.

Лариса достала из кармашка фартука носовой платок и молча промокнула слёзы.

– Петренковская порода! – потрясывая зажатым в руке письмом, с гордостью заявил счастливый папаша, на некоторое время позабыв, с какой целью пришёл к ним в дом кагэбист. Он взглянул на гостя и увидел, что его лицо заметно изменилось. Оно как-то вдруг побледнело. Его раскрасневшиеся с мороза щёки теперь были белыми, словно мел. С посиневших губ слетели и лживая улыбка, и надменная ухмылка. Он явно был растерян и испуган.

– Вам плохо? – спросил глава семьи.

– Нет-нет, всё хорошо, – не очень уверенно отозвался Беспалов, но вдруг резко согнувшись и схватившись руками за грудь, быстро добавил:

– Вызовите быстрее скорую.

– Ну, блин, – ругнулся Петренко, вращая головой во все стороны и не зная, что предпринять, – этого только нам не хватало.

– Ну что ты стоишь, – прикрикнула на него супруга, которая быстрее овладела собой. – Беги, давай, звони с автомата. Ноль три бесплатно.

– Ага, – словно очнувшись, ответил Николай и бросился к входной двери.

Одев на голову только шапку, он распахнул дверь и, топоча башмаками по ступеням, понёсся по лестнице вниз. Скорая приехала очень быстро, так как Петренко для острастки сообщил, что врач нужен сотруднику КГБ. Когда в комнату быстрым шагом вошли мужчина и женщина в белых халатах, дыхание у прислонившегося к стене кагэбиста было редким и еле слышным. Мужчина доктор, не мешкая, раскрыл свой саквояж и, достав принадлежности для инъекции, сделал какой-то укол.

– Томочка, – обратился он к молодой фельдшерице, – быстро носилки. Вы мне поможете вынести больного? – теперь врач повернул озабоченное лицо в сторону хозяина квартиры.

– Да, конечно, – подсевшим голосом прохрипел Николай и откашлялся, прочищая горло.

Через несколько минут он, ссутулившись, стоял возле тускло освещённого подъезда и провожал взглядом выезжающую со двора карету скорой помощи.

Глава 4

Тишину ночной комнаты взбудоражил зуммер телефона. Дина Лукина, находясь под впечатлением приятного сновидения, недовольно поморщилась. Ей очень не хотелось просыпаться, а ещё больше не хотелось покидать тёплую постель. Однако телефон, вопреки её ожиданиям, всё не смолкал. Про себя выругавшись крепким мужским словечком, Дина нехотя вылезла из-под одеяла. Она включила настольную лампу, стоявшую возле кровати, и взглянула на часы.

– Три часа ночи, – буркнула себе под нос. – Кому там не спится в такую рань? Поёжившись от холода (батареи уже вторую зиму были чуть тёплыми), Дина быстро накинула тёплый халат и, сунув ноги в тапочки, не спеша прошаркала в прихожую.

– Слушаю вас, – недовольно сказала она в трубку. Услышав голос Поленова, уже хотела было выматерить его за такие внеурочные звонки, но буквально через несколько секунд лицо капитана госбезопасности стало серьёзным, и сна как будто и не бывало. – Что ты говоришь? – прошептала она. – Да, у меня. Сейчас позову. – Лукина, бросив трубку рядом с аппаратом, поспешила в спальню. На пороге она чуть не столкнулась с Самойловым. Дина так до сих пор и не смогла понять, какие у них с Игнатом отношения. Несмотря на вроде бы взаимные чувства, тот уже больше года так и не подал на развод со своей женой, с которой давно не жил вместе и, соответственно, не делал ей предложения. Так и жили: то он у неё, то она у него, то, если у кого-нибудь из них случались какие-либо срочные дела по работе, каждый у себя.

– Поленов звонит, – успела сообщить Самойлову Лукина перед тем, как тот взял трубку.

– Самойлов у аппарата, – хриплым после сна голосом сказал полковник.

Хотя он и проснулся практически сразу, как только Дина включила свет, но по-прежнему всё ещё пребывал в состоянии небольшой заторможенности. Слушая доклад подчинённого и давая ему указания, он то и дело поглядывал на застывшую в дверях сожительницу, ловящую каждое его слово. Закончив разговор, Самойлов положил трубку на рычаг аппарата и направился в спальню.

– Ну, что? – спросила Лукина, последовав за ним. – Что-то серьёзное?

– Беспалов в бессознательном состоянии. Сейчас находится в нашей больнице, – ответил Игнат Фёдорович, натягивая брюки.

Врождённая педантичность в отношении к своим вещам позволила полковнику госбезопасности одеться и быть готовым к выезду буквально в течение нескольких минут. А ещё через несколько минут он уже выходил из подъезда дома, направляясь на встречу высланному для него автомобилю.

– Что случилось, товарищ полковник? – обратился к нему его личный шофёр Илья, открывая дверцу автомобиля.

Самойлов, погружённый в свои мысли, не ответил, а, запустив в салон порцию морозного воздуха, молча уселся на переднее сидение. Водитель, заметив состояние шефа, не стал больше донимать его расспросами. Куда доставить начальника, ему сообщили, когда по тревоге выдернули из тёплой кровати, в которой осталась спать его молодая супруга. В вестибюле ведомственной больницы полковника встретил майор Поленов, в накинутом на плечи халате.

– Ну, что? – ещё издали задал волнующий его вопрос Игнат Фёдорович.

– Всё также, состояние критическое, – хмуро ответил майор, который, судя по виду, сегодня вообще не ложился спать.

– Что говорят врачи?

– Ничего определённого, – по�