Ты как я

·

Когда-то пришли в заброшенный край добрые и трудолюбивые люди и положили там асфальт. Как только они ушли, вслед за ними из леса выбрался голодный Некто и асфальт погрыз.

Добрые люди обиделись и больше не пришли. Вот и вся история наших дорог.

Деверь вел предельно аккуратно. Лучшие инструктора вождения – любовь к своей машине и невыплаченный кредит.

Клиренс Лексуса позволял кататься по умеренным бездорожьям. Но когда автомобиль преодолевал более серьезные ямы, что-то страшно хрустело под колесами, а под днищем раздавался жалобный звук, который в переводе с языка Данилкиной «ласточки» означал «ой, папочка, больно!!!».

Данила страдал. Страдал, застревая со своей ненаглядной в пробке. Когда в салоне оказывались грязные люди и оскверняли нежный полимер нутра, его собственное сгорало от боли. Он смотрел на свое авто с нежной жалостью, как мать смотрит на перворожденное дитя, не веря, что этот сгусток нежности, выплюнутый ею в безжалостный мир, способен выжить.

С момента вступления в бездорожье атмосфера в салоне пропиталась такой ненавистью ко мне, что не справлялся даже Морриконе со своими меланхоличными свирелями. Каждый острый камень, бьющий в шину, Данила мысленно вгонял мне в сердце и ему становилось легче.

Ну и ладно.

– Останови здесь, – потребовала я, заметив женщину с пустым ведром, которая отошла от центра дороги к обочине, чтобы пропустить нас.

Я опустила стекло и спросила:

– Добрый день! Вы, случайно не знаете, где здесь живет Марья? Бабка, которая гадает.

– Бабка, которая гадает?– сказала женщина и рассмеялась почему-то. – Знаю.

– А как туда проехать, не подскажете?

Она ответила насмешливым тенором:

– Так её же нет, Вы в пустой дом едете.

Я одновременно испугалась и рассердилась.

– Как это так – «нет»? А где она?

– Здесь бабка ваша.

Сначала я не поняла, о чем она говорит, а затем охнула и поспешно выбралась из салона.

Невысокого роста, светловолосая, в шерстяном синем платье: теперь она нравилась мне настолько, что я готова была ее обнять.

– Я к Вам. – сообщила я.

– Так ясно, что не к соседям, – Марья окинула смеющимся взглядом, – Езжайте до горки и ждите часок. Кое-куда схожу и вернусь.

Я покосилась в сторону авто. Перспектива ждать «часок» удручающе подействует на деверя. Может, даже впервые в жизни увижу его истерику. Но на сочувствие к нему меня уже не хватало. Мне себя-то уже нет сил жалеть. Главное, мы на месте.

Я вернулась в машину и сообщила о дальнейших перспективах. Данила, положив руки на руль, запустил в пальцы белобрысую челку и застонал.

– Не ной! – приказала я нервно. – Мужчины не плачут.

Марья уходила. Её спина зацепила мой преданный взгляд и потащила за собой в синюю даль. Она поможет, убеждала я себя. Такие – помогают. Хотя – как определить?

_

Было жарко, как в духовке: Данила принципиально не включал кондиционер. Такие пассажиры, как я, не заслуживают спасительной прохлады.

Я покинула салон и ходила вокруг авто. Данила тут же включил кондиционер и уткнулся в смартфон, пытаясь подключиться к Интернету. При этом не забывал демонстративно отворачиваться, когда я приближалась к водительскому сиденью.

Ах ты, жук.

Даниле не нужны колдуньи, он и без них обладает даром перевоплощения. Когда я ему была нужна, он скулил щенком, поджавшим хвост. Теперь, когда поджав хвост пришла я, он превратился в Данко, бросающего в толпу последний уголек своего

доброго сердца. Праведный упрек и гибель во взоре.

Однажды Данилка дозрел до измены. Ну, как – «измены»… Все, на что осмелился этот трус – флирт с пухлой рыженькой дамочкой. И ладно бы хотя бы в Тиндере – он ее выудил из «Одноклассников».

Глуп тот муж, который прячет пароли от жены и при этом забывает нажимать кнопку «выход». Лиза и не собиралась копаться в белье мужа: ее телефон замкнуло, она захотела выйти в свой аккаунт, а вместо этого попала в святая святых. И получила возможность увидеть путь развития прогрессивного виртуального романа мужа с какой-то, скажем откровенно, весьма неразборчивой особой.

На первом этапе завоевания Данила решил особо не умничать. Выхоленные и изнеженные браком мужчины уверены, что современные женщины глупы, мелки, ведомы и хорошо клюют на сладкий плод романтического внимания. Как бы женщины ни строили из себя гордых и независимых, романтика подкупает всех.

Вот только плоды Данила выбрал ужасные, до прискорбия банальные. Он копипастил дамочке стишки с рифмами «любовь-вновь», «глаза-слеза» и, того хуже, глагольными – «ходить – любить», «гулять-терять». Дамочка все, конечно, понимала, но прощала грех глупости. Тут надо отдать должное хорошенькому Данилиному лицу.

В ответ на стишки дамочка игриво, словно бедрами, виляла виртуальным кокетством.

После того, как определились взаимные симпатии, виртуальные отношения вошли фазу взаимного обнюхивания. Стартовал этап «вопросы-ответы».

Все шло как по маслу: дамочка не преминула справиться о семейном положении Данилы, дескать, штампы в паспорте могут у каждого стоять, а Вы, красивый-молодой, почему пишете другим цветущим дамам?

Данила сработал по избитой схеме «умерших в браке чувств». Время и быт довели любовь до нулевой отметки на шкале любвеметра. Благополучие оказалось ловушкой. Холод поселился в его душе. И вот он, жаждущий огня, нашёл его в сияющих глазах прелестной женщины.

Следует отдать должное Даниле – он не путал «тся и ться», был в меру эмоционален, не изобиловал смайлами, не клеймил Лизу совсем уж страшными изъянами. Время и быт, во всем виноваты время и быт. Прямо как у меня.

Также Данила был ленивым трусом. По переписке было очевидно, что свое жаркое желание встретиться с дамочкой он только имитирует. Пытается раскочегарить старую печь, но жарить на ней не собирается.

Но Лиза сама дорисовала недостающие детали.

Данилу вытурили из дома прежде, чем он успел вытереться полотенцем. Теперь он мог показать самочке не только красивую стилистику, но и чего посущественнее. Данила хотел поиграть перспективой, но за обычный виртуальный флирт пришлось платить реальными потерями.

Шансов у деверя было немного – слишком уж Лиза тогда разошлась. Задела фраза про угасшие чувства и то, что от него она и в период ухаживания подобных эпитетов не слышала. Увидев, каким патетическим может быть ее прозаичный муж,

сестра решила, что живет с оборотнем и накрутила себя до предела.

И тогда в дело включилась я.

Когда Данила пришел ко мне с просьбой о помощи, я не изображала из себя Богиню Земли, которую отрывают от глобальной миссии ради пустяка. Я пошла ему навстречу. Сделала всё, чтоб гордая сестра вошла в дом тяжелой поступью и

с ворчанием разожгла остывший семейный очаг. Я припугнула Лизу одинокой старостью, которая светит всем глупым жёнам, которые готовы бросить мужа за безобидное распускание хвоста перед посторонними куропатками. У меня был козырь – секса не произошло и Данилка конечно же гад, но чистый и целомудренный.

Лиза пообижалась еще сутки и вернулась.

Хорошо получилось тогда разобрать чужие проблемы. А свои решить я не смогла. И фантазия на саму себя не сработала, и красноречия не хватило. Да и муж от меня ушел спать с другой.

– Терпи, Данилка. – поддержала я деверя, завидев синюю фигурку вдалеке. – Она возвращается.

Данила сквозь зубы выразил щенячий восторг.

А мне стало так тоскливо, что захотелось выть.

Марья отослала нас к большому деревянному дому у опушки, сама пошла туда же, чуть расплескивая воду из ведра.

– У нее что, воды нет дома? – злобствовал Данилка. – Вся такая знаменитая и одаренная, а водопровод не может провести?

– Это вода заговоренная. – ответила я, чтоб он отстал.

– Ой, помогите!

Он бездарно изобразил иронию и через это на меня хлынула вся его подавленная злость.

И тут я поняла, что не в поездке дело. Эта эксплуатация – расплата за тот грех, и напоминание о нем. Данила бы с легкостью отказал мне, не будь он так грязно обязан. То, что ему пришлось согласиться, было знаком, что он все еще помнит эту историю

и мое участие в ней.

В будущем надо внимательнее совершать добрые поступки. Взвешивать, не будет ли потом твоя доброта напоминанием о чьей-то слабости. И потом, когда помощь потребуется мне – не кинут ли ее мне в ужасе, как выворачивая карманы высыпают

все карманные деньги пьяному инвалиду однокласснику, которого внезапно узнал в переходе: лишь бы поскорее отвязаться и забыть, «развидеть».

***

Через десять минут я оказалась в полутемной комнате с зелеными обоями. Марья присела на узенькую кроватку. Стрельнула в мою сторону сканирующим взглядом. Затем взяла со стола маленькое зеркальце и посмотрела в него.

Не совсем удачный момент для прихорашивания.

– Он не из-за постели ушел. Он придавленный был. Ты его задавила как плитой. – вдруг сказала она резко как-то, без подготовки. Даже наводящих вопросов не задала. Так нельзя.

У меня почернело в глазах, но я лишь вздрогнула и смолчала.

– Так тебя и вижу: корону нацепила и сидишь. А ему покоя нет: ни ты себя еще не нашла, ни он еще сам себя не нашел. – продолжала она. А ты всё задавила.

Думать о том, что степенный, рассудительный Миша не нашел в жизни покоя и нуждается в поисках самого себя, на первый взгляд, смешно. Но она попала в суть, поэтому я справедливо приняла на веру сказанное.

– Он не от тебя – от себя бежит. Тоска у него в душе, он видный, яркий, но не любимый никем, вот и носится из угла в угол. Он себя не любит, пустой, ищет любви.

Она внезапно замолчала и испытующе посмотрела на меня:

– Привораживать пришла?

Я кивнула.

Марья снова взглянула в зеркальце.

– Нельзя. Парень будет пороги топтать, а душой маяться. Вам друг без друга надо жить. Не твое это, ему та женщина счастье дает. Он с ней полный, цветет. А с тобой как сплющеный. Отпусти его.

Я наставила на Марью угрюмый лоб со свежими рогами, чтобы она своим развитым третьим глазом оценила украшение.

– Мы в церкви венчались. Мне все равно, нашел он себя или нет и кто ему там что даст. У меня всё на местах. – угрюмо сказала я.

– Кроме него?

– Да, кроме него, а вообще-то он мой муж, знаете ли. – начала дерзить я.

– Ой, ой, замычала: «Муж, муж…» Сама вижу, что муж. На бумажке. А венчались ради моды и чтобы фотографий понаделать да повывешивать в интернете на обозрение. У вас-то дома ни одной иконы не висит, – заворчала вдруг Марья, – Зачастили в храмы, на лепнину полюбоваться. В душе Бога надо иметь, а не бегать по церквам на экскурсии. Ты-то сама молилась хоть раз в жизни? Венчались они…

Она снова вперила оскорбленные праведные очи в зеркальце. Потом быстрым взглядом поделила меня вдоль и поперек. Я, как обычно, хотела парировать, спросить у нее, а чего она колдовством занимается, если это грех. И вдруг увидела, что стены в зеленоватых обоях и глаза Марьи стали одного цвета. Словно у нее вместо глаз появились две дырочки, сквозь которые было видно стену. Все внутри у меня страшно сжалось и замерло.

– Ты за него замуж вышла ради молвы. Всё ты любишь себя показывать, какая ты годная, какая ты славная. Вы друг друга не от души, а как в лавке выбирали. Он себя любит, ходит как индюк и говорит много. И ты такая же. И не любит он тебя, ты его не любишь. Вы вообще никого не любите. У вас даже к себе нет любви.

Я обреченно вздохнула.

– Вот тут вы правы…

Марье моя честность, видимо, понравилась. Голос потерял ворчливые нотки, но продолжал резать по живому:

– Ты все делаешь по правилам, по ноточкам. Все хочешь жить как в журнале, создаешь картинку. Хоть ты и правильно, ровно живешь, но много в тебе черного, пропавшего. Не своей жизнью живешь. Душишь сама себя, всю жизнь душишь. Сидишь в конуре, а кричишь, что на горе. Вот только быть тебе из-за твоей глупости не на троне, а под ним. – вдруг начала она сыпать прибаутками. – Твоя же собственная чернота тебя повалит, убивать будет.

– Давайте оставим фольклор. – прошу я устало, избегая задевать взглядом зеленые дырочки глаз колдуньи.

– Его нельзя привораживать.

– Почему нельзя? Всех можно, а его нет? – возмутилась я.

Марья что-то увидела в зеркальце, зацыкала, замотала головой.

– Беда будет.

Я тоскливо уставилась на эту женщину. Да, я слышала и знаю о том, что приворот это грех, и его делать не стоит. Но почему об этом не думала та, что увела у меня мужа? Да и сам Миша, перед тем, как полезть в чужую постель, к батюшке в церковь на покаяние тоже не сходил. Им обоим все равно, а я, значит, должна соблюдать нормы

Божественной морали?

– Уже случилась беда. – отвечаю я стойко и больше не боюсь смотреть на обои сквозь её глазницы. Что же ведьма, хочешь проверить меня на крепость, проверяй. Времени у меня много. – Пожалуйста, сделайте это. Я вас очень прошу. Для меня хуже уже не будет, иначе бы меня здесь не было. Я не из тех, кто увлекается такими делами. Я сюда пришла за помощью. Мне надо вернуть мужа. У меня семья распалась, я с ума схожу. Я не ела двое суток. Помогите мне. Пожалуйста.

Марья вздыхает и откладывает зеркальце.

– Семья… Ну что же, раз так, то знай – к хорошему такое не приводит. Я предупредила. Богом ты повенчана, но не под Ним живешь. О себе думаешь, а не о Его законе. А закон его был таков – «Любите друг друга».

Я едва сдерживала чистую злость. Хотелось крикнуть на нее, оскорбить. Но

хамство все испортит. А она ведь точно что-то умеет и знает. Вон, как угадала сразу, с чем я к ней приехала.

– Помогите мне пожалуйста. Вы мне поможете? – выдавила я по словам, униженная этим вопросом. Щеки пылали.

Она кивнула, выждав паузу. Мне стало противно. Липкое ощущение. Ненавижу просить. Ну, вот зачем заставлять людей унижаться, если все равно согласишься?

– Я тебе защиту еще поставлю, чтобы меньше тебе прилетело. Больше молись, сделай пожертвование, лучше матерям одиночкам помоги при церкви. Фотокарточку привезла?..

***

Марья вышла меня проводить.

– За отворотом вернешься – не чеши волос перед дорогой.

Рука моя нависла над ручкой дверцы.

– А с чего вы взяли, что я вернусь? – с подозрением спросила я.

– С чего взяла, с того и взяла.

Сбитая с толку ее словами и странным ощущением легкости, я села в раскаленную машину. Данилка надавил на педаль и Лексус сорвался с места.

«» «» «»

Лежа на диване с перетянутой полотенцем головой, сквозь мигрень, я мысленно спорила с Марьей и вспоминала, как мы с Мишей поженились. Память подкидывала из архивов картинки – знакомство в институте, отношения, сватовство, свадьба с венчанием, семейные будни.

«Не любила»…

Ну да! Я Мишу не любила.

Любовь – это нечто абстрактное. А вот благополучный брак – это «программа минимум» нормальной женщины. И если с любовью непонятно, как она сложится, то нормальный брак достижим, если выбирать головой.

Возраст у нас был идеален. Миша был достойной кандидатурой.

Если бы попался вариант лучше, он был бы отставлен в сторону. Но в институте лучше него не было.

Были и перспективнее, но не такие красивые. А я хотела красивых детей.

Красивые, но не такие грамотные. А я опять же, думала о детях.

Грамотные, но не обаятельные.

Обаятельные, но из неблагонадежных семей.

В конце концом то, что Миша красив, умен, обеспечен и хорошо устроен, не было ключевым моментом, хоть и было зачислено к нему в достоинства.

Главным было то, что Миша тоже, как и я, был ориентирован на семейные ценности и приучен к чистоплотной и добропорядочной жизни. Мы не тискались по подъездам: мы встречались с целью пожениться сразу после выпуска. С ним будущее было спокойным и красивым.

Мы не знали лишений и не должны были их знать: наши родители не зря надрывались, вынося смены эпох, они дали нам лучшее и мы оправдали их надежды.

После окончания института мы сыграли свадьбу, Миша тут же был устроен к своему отцу на работу, в банк. Работал с душой, из папенькиного сынка быстро стал расти в специалиста.

Я не собиралась работать. Я воплощала себя, как жена: готовилась к беременности, училась организовывать быт и уют. У меня появился собственный дом: это было очень интересно. .

Первые два-три месяца мы были если не счастливы, то безмятежны.

Суеверные люди то, что наступило потом, называют «проклятьем». Мол, сглазили молодую семью, позавидовали красоте и благополучию.

Но сейчас, после бессонных ночей, пролитых слез, я осматривала случившееся уже отстраненно, как посторонний. Гипноз, который был на мне и в который я ввела себя иллюзиями, сошел. И опустошенной, очищенной душой я четко видела: мы все имитировали, мы с самого начала были обречены. И Марья была права: я имитировала больше Миши, я была одержима как фанатик.

Я была готова к браку как солдат, которого научили маршировать и прыгать через шины и турники, а воевать – нет. В готовке-стирке-глажке я старалась показать себя образцовой женой. Все через какое-то “спецобучение”, все сделать идеально, и возгордиться тем, что жизнь все ближе и ближе к глянцевой картинке из журнала. Когда я стала такой и почему? До брака я занималась бытом не так остервенело, меня, конечно, приучали к чистоте и порядку, но я не проявляла признаков одержимости. Если масло в масленке не было закрыто крышкой, я не приходила в ярость, и не впадала в невроз, увидев, что трусы сложены не в органайзер, а ворохом лежат в тумбочке. Но здесь произошло странное: чем больше я вкладывалась – тем больше рос невроз. Спустя два месяца я начала ощущать себя только через вложения в дом и внешность. Я училась, училась – и открывала для себя, как мало я в этом знаю.

Но не учила я главного навыка: как существовать с большим, незнакомым, реальным мужчиной, сделанным из плоти и крови, под одной крышей.

Как муж Миша оказался непредсказуемым, раздражающим и чужим.

И однажды вся схема разрушилась. Это случилось через четыре месяца после свадьбы.

Миша встретился с бывшей подругой – той, что была «до меня». Всего лишь встреча. Просто старая подруга. По сути, можно было и не сообщать мне. Но Миша честно предупредил, куда идет – и ушел.

В моей модели брака таких случаев не допускалось. Все бывшие исключены из схемы. Красивая образованная мать орудует на кухне, отец изучает деловые журналы в гостиной, дети ползают по чистому ковру – и каждый при этом чувствует себя полноценным и счастливым. Никто не выходит на улицу, не совершает ошибки.

Этим людям не о чем говорить со своими бывшими. Потому, что у них нет бывших.

Если глава семейства поднялся с кресла и пошел на встречу с какой-то женщиной –

я его не знаю. Это какой-то неизвестный мне тип и, возможно, в кармане его брюк не пачка влажных салфеток, а презервативы.

Встреча с бывшей была страшным симптомом того, что муж выходит из моей реальности. Я его не знаю.

К чему приведет такая неуправляемость? Воображение рисовало меня на лестничной площадке: избитую, в изодранном платье, растерянно прижавшую к груди двух отощавших детей.

В ожидании Миши я ерзала у телевизора. Честно делала вид, что спокойна. Но когда в дверной скважине заскрипел ключ, со мной случилось что-то вроде нервного приступа. Дрожа всем телом, как левретка, я сообщила о том, что мой муж «проститут», и его подружка – проститутка. Пусть он предъявит мне справку из венерического диспансера о том, что не принес домой ни ВИЧ, ни лобковую вошь.

Миша с изумлением выслушал и стал интеллигентно кричать, что я не имею права так оскорблять его уважение к прошлому лобковой вошью. У него в прошлом остались теплые чувства, и для него было важно закрыть ту историю.

Видимо, у него тоже была своя модель жены – просветленной и мудрой хранительницы очага, которая после его встреч с бывшими должна делать ему кофе, и, трогая запястье, задавать ласковые вопросы о том, как всё прошло с теплыми чувствами. Получилось ли закрыть гештальт?

А если жена вместо этого исполняет арию «Проститут», кривя рот и некрасиво брызгаясь слюной, то никакая она не хранительница очага. Она психически неуравновешенная особа, такая же раздражающая, реальная и чужая, как он для нее.

Его воображение нарисовало ему, наверное, меня – лохматую, визжащую, стоящую на подоконнике и держащую нашего годовалого ребенка над бездной.

Потом вопли стихли. Многочасовое молчание. Как воспитанные люди, мы признали главное: раз оба кричали, значит, оба не правы.

Неловкий односложный диалог, переросший в примирение. Мы обоюдно извинились и отпустили друг другу грехи. Но извинения звучали не от души, а прощения исходили не от сердца: мы провели это как очередную формальность. И оба в один миг поняли, что мы – неприятные и непонятные друг другу люди.

Которым теперь всю жизнь предстоит жить в одной квартире.

Расходиться никто не собирался. Но надо было установить хоть какой-то паритет. Мы старались больше не ругаться. Но в общем пространстве всё чаще возникали мелкие стычки.

Мой бытовой невроз начал расти: теперь, когда я складывала Мишины трусы по методике “кармашек”, или готовила на ужин то, что он любит – я видела себя не хранительницей очага, а женщиной, которая совершает бессмысленные действия по отношению к большому малознакомому мужчине. Действия эти ничем не окупятся. Поэтому давались очень тяжело. Мужчина обеспечивает меня, чтобы я создавала ему порядок, который он разрушает. И я начала это саботировать.

В итоге мы стали или ругаться, или избегать друг друга. Впрочем, это не мешало Мише исправно исполнять супружеский долг, что, увы, только усугубляло дело: если сначала он был приемлем, теперь он стал мне противен.

Мише каждый день был нужен секс и он не забывал использовать меня, как законную жену в этом плане. Делал он это с усталым видом привыкшего потребителя: «если у меня есть женщина, значит у меня есть секс».

Мне с самого начала это дело казалось пустой потной возней, но если в первые недели было любопытство и какой-то интерес, теперь я чувствовала отвращение.

При этом я женским нутром чувствовала, что секс – это акт предельной духовной близости, но у нас этого не было. Я видела яркие сны, в которых незнакомые мужчины становились частью меня. А в реальности самый близкий и единственный мужчина самозабвенно и отчужденно возился на мне, противно потея при этом.

Я упрямо цеплялась за концепцию благополучия. Я не должна разводиться. Я перетерплю. Мы – семья, а семьи нельзя разваливать. Мерзкий секс не длится сутками, мы не проводим вместе много времени. Мы будем жить вместе, всю жизнь, и точка.

Миша не выглядел счастливым, но речей о разводе тоже не заводил.

На седьмой месяц брака его работа наполнилась внезапными командировками, во время которых он выключал телефон. Я все понимала, но ничего не могла доказать. Проверяла его телефон – он был пуст. Миша подчищал переписки каждый день и это было главным доказательством того, что у него кто-то есть.

Я знала, что он мне изменяет. В принципе, чужой мне человек, неприятный. Но все это было немыслимо. Я хотела не такой жизни, не это я себе планировала.

Я не заслуживала такого отношения. Он может принести мне заразу. И вообще, это какой-то сюр – это могло произойти с какой-нибудь дурной, некрасивой, неряшливой

женщиной, которая плюет на свою жизнь. Но не со мной, нет.

Воспоминания и выводы немного меня растормошили и ввели в состояние злости.

В конце концов, это мне решать, когда начинать и заканчивать наш брак. Меня нельзя сейчас бросать. Я не готова. Это слишком. Не про меня.

Зазвонил телефон, и я обнаружила, что пальцы сжаты в кулаки. Я долго не хотела брать трубку, думая, что звонит мама. И она, и папа уже утомили тревожными звонками на тему возможного развода. Я поддерживала их пыл и активно тревожилась вместе с ними. Но сейчас настолько устала, что мне больше не хотелось

обсуждать события последних дней.

Родители двадцать восемь лет играют в игру «Мы с Тамарой ходим парой». Они не умеют разговаривать на темы «что делать, когда от тебя ушел муж». И ведут себя раздражающе глупо.

Какая-то злость у меня на них, как будто они виноваты в том, что случилось. Особенно на маму. Первый раз в жизни мне не хочется к ней прислушиваться и вести с ней диалоги.

Но звонил Миша.

– Катя… Как ты? – поинтересовался он тихо.

У Миши всегда такой интеллигентный, мягкий голос, словно из него, как из пластилина, можно фигурки лепить. И с таким голосом он делает карьеру, заводит любовниц, бросает жен, идёт по жизни, как ледокол.

– Нормально, Мишенька. Как на новом месте? Кормят хорошо? Шкурку с помидоров она счищает, надеюсь.

Миша сообщил, что мои издёвки не дошли по адресу. А потом начал наставлять:

– Катя, давай решать наши задачи с уважением и пониманием. Как взрослые свободные люди. Ты же давно видишь, что наш брак не сложился… В институте мы были душа в душу, а сейчас мы чужие друг другу. Мне жаль, что мы так старомодно поженились без предварительной жизни вместе. Жаль, что мы не поняли это с самого начала. Но это все равно не повод проклинать друг друга. Ты – умопомрачительная женщина, у тебя впереди прекрасное будущее, возможно, ты даже будешь счастливее меня. Ты настолько сильная и цельная, что…

Пафос…

Я положила трубку и окинула взглядом пустую комнату. Затем пошла в комнату, открыла шкаф, вывалила с полок и вешалок вещи на пол. Села рядом с вещами и стала перебирать их, складывая заново, более аккуратно. Выходные домашние платья. Много домашней одежды, стильной, удобной и дорогой.

А что я носила на выход?

Винтажный комплект из французского магазина. Спортивный

костюм, который я так и не надела. Это были парные костюмы для совместных пробежек в парке, свой Миша увез к любовнице. Юбка-карандаш цвета хаки. Легкий

сарафан из бежевого шифона. Белая свободная рубашка. Черные брюки.

Еще какое-то странное платье. Бесцветное тряпьё. Почему у меня все

выходное тряпье – бесцветное? А куда я его носила? Я ходила куда-

нибудь все эти годы? Что я ищу? Что я тут делаю?

Я мельком взглянула в зеркальную дверь шкафа и отшатнулась.

Оттуда смотрела тощая больная особа с каменным, осунувшимся лицом и

демоническим огнем в глазах. Кожа была серого цвета.

Я развернула короткое платье цвета фуксии. Единственная цветная

вещь моего безупречного гардероба – и самая любимая. Мне в нем было

удобно, как в халате и в то же время оно превращало меня в женщину

высших сфер. В нем я была какой-то… безопасно обнаженной.

Я приложила его к себе, как бы примерив, затем наступила ногой на

лиф и рванула на себя. Платье затрещало, но не поддалось. Я стала

раздирать его в ширину. Платье вдруг застонало, как женщина.

Я принесла ножницы и с неистовым наслаждением резала ткань, бормоча ругательства. Потом принялась за все остальное. Когда передо мной лежал ворох лоскутков, я выдохлась. Не выпуская ножниц, легла на свои тряпки и закрыла глаза.

***

Следующие дни совсем не были похожи на предыдущие. Было очень жалко: то ли гардероба, то ли жизни, то ли себя.

Тоски по мужу не было. Но появился страх. Огромный мир навалился и сжал меня со всех сторон. А изнутри на меня навалилась я сама, такая же огромная, черная всепоглощающая дыра. И где-то между этим – часть сознания. .

Я ощущала себя голым цыпленком, который вылупился из скорлупы и лежит, обессиленный, даже не может поднять свою огромную голову. Мне двадцать три

года. Я красива, молода, неопытна, и безбожно глупа. Но в этом возрасте уже стыдно прятаться в инфантильности и бежать обратно под опеку родителей, если у тебя что-то не сложилось.

Но что-то изменилось. Умершей концепции благополучия больше жалко не было. Если прежде я цеплялась за брак, как за единственную сферу существования, то теперь мне хотелось освободиться от нее скорее. Сбросить с себя остатки этой скорлупы, в которую все равно уже не спрячешься. И начать уже жить.

Ничего хорошего так и не случилось в этом браке. Я за это все цепляюсь потому, что мне страшно остаться одной. Из-под папиной и маминой опеки я прыгнула под Мишину опеку. Даже без паузы. Я так и не научилась жить одна, товарищи. Проблема не в том, что от меня ушел муж. Меня не существует.

-

Я направлялась из банка в парикмахерскую. Я была свободна материально, как содержанка олигарха – в моей сумке лежало около восьми тысяч евро, триста долларов и шестьдесят тысяч рублей, которые Миша не успел конвертировать в валюту. Наши семейные сбережения конвертировались в выходное пособие брошенной жены. Да, я фактически ограбила Мишу – половину этих денег ему дал отец. Но денежный вопрос на первое время решен, мы с этим быстро разберемся.

Я зашла в салон, села в свободное кресло. Ирина сразу заметила меня и, отложив журнал, подошла.

– Привет, дорогая, как дела? – спросила она.

Мы не дружили. Но обычно, пока она делала свою работу, мы с ней активно курлыкали тонкими голосами про тренды и телевизионный мусор. Было в этом что-то глянцевое, как будто мы – персонажи из рассказа про успешных цветущих женщин, в Cosmo. Я была одной из немногих клиенток Ирины, кто не ныл мастеру о своих проблемах, а поддерживал картинку роскоши и благополучия. И это нам обоим всегда очень нравилось. Но сейчас у меня хватило сил лишь выдохнуть невнятное приветствие.

Я сняла заколку и распустила волосы пшеничного цвета. Они с тихим шелестом рассыпались по плечам.

– Освежать? – спросила стилист, привычно расправляя в сторону пряди моих здоровых, живых волос, спадающих до талии.

– Коротко стричь, красить в черный.

Ирина недоверчиво нахмурилась и повезла меня к раковине.

– Ну все, приехали, мерси! Коротко стричь… – бормотала она, поливая мою голову прохладной водой. – Сейчас немного концы освежу, и все. Тоже придумала.

Моим волосам никогда не нужен был особенный уход, подчеркивание этого тоже было частью нашего с ней ритуала. Ирина никогда не предлагала сменить имидж.

«Освежить». Я была бриллиантом, а она – ювелиром, который нежно и заботливо, с уважением, счищает наносное, полирует и возвращает в

руки хозяйки. Не надо менять форму. Не надо добавлять новые грани. Все и так хорошо, я безупречна, а она – заботливый мастер ухода.

Мы исполняли этот ритуал и каждая из нас становилась лучше. Я – еще красивей. Ира – еще компетентней.

Ира вымыла мои волосы, просушила их феном и стала распутывать влажную копну. В этот момент у нее запел смартфон. Она извинилась и отошла, чтобы ответить.

.

Я взяла ножницы и отрезала толстую прядь почти под корень. Волосы бесшумно опали на пол. Тоже самое я проделала с другой стороны. Голове стало вдруг так легко, как будто она воздушный шарик на ниточке. Даже шея выпрямилась.

Ира ахнула:

– Ты что!?

– Ира, вот к чему это все, а? За что я тебе плачу такие деньги? – возмутилась я. – Я же сказала: стричь и красить! Где каталог с красками?

По глазам Иры я поняла, что она готова сделать сейчас все, что я говорю, но больше она видеть меня не хочет. Да и я дала взглядом понять, что сюда больше не вернусь. Время ритуалов изобилия закончилось.

Через полтора часа на меня из зеркальной плоскости смотрела женщина с короткой стрижкой пикси цвета черного шоколада. Скулы в обрамлении рваных прядей резко выступали и все черты лица словно были кем-то заново подрисованы. Шея оказалась невероятно длинной. Огромные глаза мерцали.

– Слушай, ну, тебе и так хорошо. – пробормотала Ира неискренне, укладывая воском острые, как у ежика, пряди. – Давай макияж сделаю?

– Давай.

Невдалеке шушукались посетительницы и персонал: поглядывая на меня, бабье старалось хихикать так, чтобы я это обязательно слышала.

«Блондинка маскируется» – донесся чей-то негромкий голос. Острила какая-то девушка, увешанная турецким золотом. Мастер, которая занималась ей, поддакивающее хихикнула. Уборщица, нарочно громко цыкая, и покачивая головой, смела в совок частицы фальшивого золота прежней меня.

Я сошла с кресла.

Ира держала в руках мои волосы, рассматривая их с состраданием.

– Может, заберешь? – спросила она меня. – Тут точно полметра есть…

– Сожги их.

Я расплатилась и пошла к выходу. Проходя мимо той, что шептала обо мне гадости, я громко бросила через плечо, не глядя в ее сторону:

– 

Так это Вы на весь салон смердите. Смените парфюм.

Я вышла на улицу под ее подавленный возмущенный клёкот.

Удовлетворения не было. Внутри рычала и билась о грудную клетку ярость. Хотелось свободы, полета. Я вошла в магазин одежды.

В стиле я всегда выбирала простые формы, минимум аксессуаров,

нейтральные тона. Бриллианту не нужна вычурная огранка, говорила

мама. Я любила яркие цвета, но мне нравилось слушать маму и, опять

же, воображать себя бриллиантом.

Мамины установки, в которые я так свято верила, оказались

демагогией. Во мне бунтовала каждая клетка, как бунтуют обманутые

вкладчики, доверившие свои активы мошеннической финансовой

пирамиде.

Я выбрала фиолетовое платье, один край которого поднимался до

бедра, а другой спускался ниже колена, с глубоким квадратным

декольте. Померила и влюбилась в себя такую. И тут же, без паузы, в

тунику из зеленого шелка. Тут же мой взгляд притянуло желтое платье.

Я стала снимать с вешалки все яркие вещи. Нагрузившись, ушла в

примерочную кабинку.

Была вереница магазинов. Пакеты у кассы. Обувь, аксессуары,

помада, духи. Лица людей. Голоса. Цены. Деньги. Мир настоящей

женщины, сотканный из меркантильности, вещизма, мелочности,

дешевых восторгов над дорогими вещами, жгучего одиночества, которое

тонет во всей этой мишуре.

А потом я плыла над бренным миром, на двух маленьких синих

лодочках, гребя огромными пакетами с покупками, в оранжевом платье-

мини с одним оголенным плечом. Люди казались рыбами,

проплывающими мимо меня, и виделись, как сквозь пленку мутной воды.

У дома я остановилась, чтоб перераспределить пакеты в руках. Пока

я ловила выпадающие ручки, две девочки, скачущие по классикам у

входа в подъезд, прекратили игру и таращились на меня.

– Когда я вырасту, я стану, как эта тетя. – авторитетно заявила

одна из девочек своей подруге.

– Боже упаси, деточка… – пробормотала я и вошла в подъезд.

Дома я стала перебирать покупки. Шмотки, косметика, парфюм.

Вечерние туфли. Как всё это дёшево, дёшево, дёшево.

***

Вечером я сидела на ярко освещенной кухне. Я повесила новую занавеску из крупных сиреневых бусин, мне нравилось, как свет от лампы отражается в каждой из них.

Я не купила ни одного домашнего платья и на мне не было ничего, кроме короткой маечки и бесшовных трусиков, которые мне так понравились, что я купила их двадцать штук. Все старые покоились в помойном ведре.

Первый раз со времен супружества в моем доме не был приготовлен

ужин. Впервые на мне не было тщательно выглаженного домашнего платья. Вечерний досуг не нужно сопрягать с заботами о завтрашнем Мишином облике. На это время у меня обычно запланирована глажка: я выбираю рубашку, брюки, носки, трусы и глажу их под легкий джаз. Это одна из любимых частей брака: я очень люблю гладить. Я давно отгадала главный секрет благополучия: в идеальной жизни все, в первую очередь, идеально выглажено, а потом все остальное. Сегодня я живу не в идеальной жизни, а в реальной: сижу голая на кухне и на скорую руку соображаю, чем перекусить.

Я хотела порезать салат, но обнаружила, что нож затуплен. Вытащила точильный камень и все ножи. Мне нравился звук, с которым нож проходит взад-вперёд по камню. Я не могла остановиться – всё точила, точила, чтобы слушать этот звук и чувствовать сопротивление камня и металла в ладони.

–

Запел смартфон. Я ответила – в трубке раздался голос сестры, заранее полный сострадания:

– Привет, что делаешь?

– Точу ножи… – ответила я задумчиво.

– Зачем? – удивилась она.

«Чтобы не сойти с ума окончательно», – хотела я ответить, но, чтоб не пугать сестру, я ответила:

– Они тупые. .

Этот ответ почему-то испугал Лизу еще больше.

– Катя! – тревожно зазвенела она в трубку – Ты что надумала?

– Ничего я не надумала, – выдохнула я, прижимая плечом трубку к уху и продолжая скрежетать ножом. – Точу тупые ножи. Без подтекста.

Лиза меня уже не слушала. Ключевое слово «нож» застряло в ее сознании, инфицированном ужасами из криминальных сериалов.

– Отложи все ножи и жди меня! Я сейчас приеду! Никуда не двигайся! – заверещала она и положила трубку.

– Да я никуда, собственно говоря, и не собиралась. – пробормотала я, продолжая свое занятие. Куда я пойду, на ночь глядя, в трусах?

***

Лиза оторопело смотрела на меня. Лицо её постепенно вытягивалось в длину.

– Проходи. – сказала я и ушла на кухню.

Лиза пришла за мной медленным шагом. Села на венский табурет напротив и

рассматривала меня с любопытством деревенского дурачка. Затем, наконец, обрела дар речи.

–Ты… когда так? А это…где?

– А, это? – я и забыла, что постриглась. Задорно взъерошила волосы. – Свежо, да?

– Ммммэ…. – ответила Лиза не слишком грациозно. – А почему ты… в одних трусах?

– Могу и их снять. Я свободный человек – ухмыльнулась я. Но затем пощадила сестру и ушла одеваться.

Лиза принялась меня ругать. Близкие люди часто с испугу ругаются. А еще выражают

заботу руганью, если не могут выразить ее по иному.

Она ругала меня за прическу, за ножи, за странный взгляд, за пустой холодильник,

за истощавшее голое туловище. Затем поругала за то, что я её не

слушаю. Затем за то, что я не слушаю её и в этот раз. Наконец, поняв,

что вся ругань проходит сквозь моё и так уже обруганное судьбой тело,

она достала из пакета вкусности в ярких контейнерах. Сама стала

накрывать на стол, разговаривая уже спокойнее:

– Нельзя себя так вести. Да, случился полный треш. Но при чём здесь волосы? И при чем тут нож?

– Все это не взаимосвязано, – ответила я, расставляя тарелки. – И потом, при чем тут нож? Ни при чем тут нож…

– Ну прекрати! Что это за вид? Ходишь голая!

– Я же не по улице хожу. – искренне удивилась я – У себя дома я могу делать, что хочу. Это мой дом.

Лиза глубоко вздохнула. Меня, в самом деле, не за что было ругать. По закону жанра меня вообще надо обнять и жалеть, покачивая из стороны в сторону. Я то ни в чем не виновата. Это я – обманутая жена, очередная жертва бездушного мира полигамных мужчин. В чем винят таких, как я? В том, что они в ответ на предательства стригут и красят волосы?

Я смотрела на сестру прямо и спокойно. Она сдалась.

– Я знаешь, что подумала. Может, ты поживешь у нас некоторое время? – предложила она быстро и в ее глазах тут же появился страх, что я соглашусь.

Я решительно сделала отрицающий жест:

– О нет, не до такой степени все плохо, чтобы я жила под одной крышей с Данилой. Нет нет, ты не подумай что у тебя плохой муж, – спохватилась я, – Я имею в виду, я не буду жить с чужим мужчиной под одной крышей. В тот же туалет не сходишь по человечески. Я в порядке, правда, я вывожу.

– Правильно… Скорее всего, Миша скоро вернется. – сказала Лиза.

Я с досадой посмотрела на Лизу, которая явно не подготовиласочувственной стратегии.

– Ну, а если не вернется, перережу себе вены и вы поставите мне

розовый памятник. Или сопьюсь и стану шлюхой. Ничего страшного.

– Ты дура, такое говоришь? Даже в шутку такого не произноси при мне! Это недостойно!

Я успокоилась.

– Извини. Да, я что-то в последнее время потеряла связь с достоинством. У меня вопросы к тому, что это, вообще, такое.

Лиза вздохнула и съела конфету. Мы помолчали.

– Мама очень переживает за тебя – сообщила сестра. – Названивает

родителям твоего. Там тоже все в шоке. У нее постоянно давление. Для нее это нонсенс, разводов у нас на роду не было. Тем более, от тебя этого не ожидали. Сама знаешь, это я в семье была трудный ребенок, а ты…

– Знаю, – отозвалась я, с отчаянным весельем махнула рукой. Слушай. А давай выпьем. У меня вино есть.

У Лизы в глазах вспыхнуло что-то, о чем она мне не сказала. И спорить не стала. Но я поняла, что это. Она видела меня в будущем: в спившуюся, сломанную с пучком грязных волос на макушке, возлежащую у маленького телевизора на металлической кровати с каким-то мужчиной в грязной тельняшке.

Но мне уже было все равно, что и кто там себе обо мне рисует. Все эти веселые картинки все равно никогда не имели ничего общего с реальностью. Потому, что некого рисовать: меня не существует.

***

– Всю жизнь думала, что мир делится на два типа людей – плохих и хороших. – откровенничала я позже, когда вино было выпито. – Плохой человек не работает, грабит, убивает и топит котят в ведрах. А хорошие это все остальные, чистоплотные, интеллигентные, работящие люди, вроде Миши и меня. А сейчас мне страшно. Я вдруг поняла, что я всегда видела, что мы все – гнилые. Мы все – подлые. Ходим в чистых рубашечках. Красиво говорим, поливаем себя дорогим парфюмом… Нас не отличишь от нормальных людей! Понимаешь? Мы помещены в среду, где невозможно

предугадать поведение друг друга. Вот как жить? Как доверять людям после такого?

Лиза не знала, чем отвечать на мои излияния. Задумчиво жевала

головку чеснока и смотрела в стену.

– Да. Вот например вчера по телевизору такие ужасы показывали, – сказала она, чтобы показать, что поддерживает мою позицию. – Нашли ребенка в мусорном баке. А еще один мужчина прожил с женщиной пять лет, а когда она его оформила в своей квартире, нанял убийцу. Ее спасли, правда. Но он… вот как можно быть таким дураком, искать наемного убийцу через интернет? Ужас, да?

Я догадалась, что ей скучно и трудно поддерживать мою философию по Достоевскому. Хоть и приехала она погладить меня по хребту и утешить, но такие откровения ей не под силу. А изливаюсь я в этом стиле уже второй час. Наверное, мне полагалось не философствовать, а просто рыдать, брызгаясь в бокал соплёй. А она бы говорила, что Миша козел и вернется, потому, что я королева. А я начала рассуждать о том, что мир катится в ад.

Я поднялась и стала убирать со стола.

– Да. Ужас. Тебе, наверное, пора. Данила нервничать будет. Я вызову такси.

– А может, я останусь? – предложила Лиза, хотя и было видно, что она и сама хочет уехать. Я покачала головой.

– Уезжай. И заряди маму каким-нибудь оптимизмом. Что-нибудь типа того, что у меня все будет хорошо… Что я прорвусь. Обязательно- обязательно. Я реально прорвусь, мне просто нужно время. Я, знаешь, что поняла? Проблема не в том, что Миша ушел. Проблема у меня началась раньше. По большому счету весь этот брак и был проблемой… Мне просто действительно надо немного разобраться в себе. Найти себя, понять, что и когда пошло не так. Я разберусь и все будет хорошо.

– Дай Бог… – помолилась кратко Лиза и, сорвав с меня обещание

вести себя хорошо, не точить ножей, не стирать веревок и не убираться

в аптечке, стала собираться домой.

Проводив сестру, я включила телевизор и привычно взялась за

уборку.

Убиралась я ровно до тех пор, пока какая–то тарелка не улетела из моих рук прямо в стену. Так, словно кто-то незаметно надел мою руку на себя, как перчатку и сделал это прежде, чем я смогла что-то сообразить. Потом в стену полетела чашка с остатками салата. Потом бокалы.

И тут же этот бес схватил меня за плечи и стал трясти. Я опустилась на пол в середину кухни, и отодвинулась от стены, боясь, что ударюсь в нее головой.

Наступила тишина, наполненная звуками снизу, со двора, с проезжей части: смех детей, гудки, голоса, музыка, шорох, шелест – и при этом полная тишина вокруг и внутри меня. Даже стрелки на часах не шевелились – оказывается, села батарейка.

Я встала, отправилась в зал, взяла пульт, желая и у себя дома создать

жизнь, наполнить комнату звуками.

Нужно было и у себя создать праздник. Но что-то дрожало во мне, рассыпалось, сдавалось. В этой квартире никогда не было праздника. Тут всегда было тихо. А если не было тихо, то было наигранно. Все это время я изображала праздник, который, как оказалось, даже мне был отвратителен, не то, что Мише, который в итоге сбежал сверкая пятками из этого рая.

И тут я поняла, кто виноват.

Мама.

Мама, вы все меня предали. Ударили в самую суть, самое

беззащитное нутро мое раскрошили, разбросали, как мусор, мама. Мама,

как ты могла? Как ты могла быть такой уверенной во мне?

Ты должна была предвидеть. Как можно было отдать меня замуж, зная, что все мои понятия о мужчинах, о себе самой, так иллюзорны? Да я же в этих делах слепой котенок, глаза которого так и не раскрылись. Для кого ты выращивала и пестовала это

нежное создание с максималистскими шаблонами? Для волосатого буратино, который проткнул носом мой бумажный очаг и ушел со своей Мальвиной в новый театр?

А я кто теперь? А кем я была раньше? Кого ты родила? Мама, зачем ты так со мной? Куда мне теперь с этим всем багажом?

– Собрали чемоданы, но не знаете, куда ехать? Только сейчас! Спешите! – четко продиктовала женщина из телевизора местную рекламу – Горящие туры. Шри–Ланка, Мальдивы, Доминиканская Республика. Мега–тур, Впустите себя в рай!

Я оторопело таращилась в экран. Потом подошла к зеркалу и всмотрелась в лицо. Губы опухли. Щеки обвисли, глаза «потекли». Мне стало стыдно этого лица. Так с собой нельзя, таких в рай не пускают.

– Впустите себя в рай. – повторила я вслух, чтобы и стенам было слышно, и никто не передумал там, вне меня. Чтобы готовились.

***

Я плакала всю ночь, и, чем больше я плакала, тем больше осознавала, что я ни секунды не скучаю по Мише и не жалею, что он ушел. Я плачу не потому, что мне хочется, чтобы он вернулся. Я плачу потому, что вообще в это ввязалась, предала и потеряла себя.

Утром стало удивительно пусто и хорошо. Впервые за эти дни. Мой комплекс жертвы покрыло плитой равнодушия и на ней кто-то выгравировал новое лицо – спокойное, освещенное нездоровым весельем и бесстрашное.

Спрятав глаза за очками, я отправилась в туристическое агентство.

В офисе было тихо и прохладно, роскошная ухоженная девушка скучала за ноутбуком, наливались здоровым соком в кадках такие же, как она, роскошные и ухоженные папоротники и толстянки.

Умиротворенно журчал из динамиков Дидюля. Вносить в этот оазис свою апатию было

кощунственно.

Я хотела было развернуться и уйти, но какой–то парень в смешной клетчатой шляпе проскользнул в дверь, придержав ее для меня, и мне пришлось пройти, чтобы не мешаться на пороге.

Парень сел в кресло, поздоровался с нами, взял рекламный буклет. Я опустилась в кресло рядом и взяла другой буклет из стопки. Девушка поприветствовала нас, но выдерживала паузу, видимо, ждала, пока мы с ним закончим изучать рекламу.

Реклама обещала доставить нас из бетонного душного города проблем в райские кущи, где океан, омыв наши ноги, смоет суету и зароет в мелком песке нашу

усталость. Если мы с детьми, то наших детей займут и развлекут, если мы влюбленная пара, то нам обеспечат медовый месяц, если мы веселая компания, нас развеселят еще больше. Главное определиться, кто мы, а все остальное решат знающие люди.

Глазированная блондинка учтиво и покровительственно, как умеют только квалифицированные менеджеры, склонилась надо мной.

– Могу я Вам чем-нибудь помочь? – промурлыкала она мне в плечо.

Парня она пока игнорировала, лишь озарив его извиняющейся улыбкой.

Я, видимо, казалась более платежеспособной, чем он.

– Я хочу выбрать тур на… Мальдивы. – сказала я, ткнув наугад пальцем в фотографию с большой печальной черепахой. Девушка просияла и стала задавать вопросы относительно сервиса, билетов и прочей дорожной суеты.

Отвечать было трудно: мой тусклый, сломанный истериками голос не вписывался в радушную атмосферу офиса. Мозг как-будто разучился вести светские беседы и соображать в этом направлении. Я мялась и ломалась и, вконец смутившись, попросила кофе.

Офис–менеджер, наконец, поняла мое состояние. Больше не стараясь выудить персональных пожеланий, она включила чайник, раскрыла передо буклет и голосом морской сирены стала рассказывать.

На меня полился поток немыслимой информации о коралловых песках, дельфинах, кокосовых пальмах,бунгало, атоллах, саронгах и летающих рыбах.

Все эти вещи так не вписывались в мое восприятие, что, слушая девушку, я впала в состояние легкого, пахнущего кокосовой стружкой, транса.

– Так, погодите, девушка. Давайте без маркетинга. Вы сейчас описываете картинку с вашего рабочего стола. Но мы же с Вами понимаем, что реальность и картинка на рабочем столе не имеют ничего общего?

Девушка рассмеялась.

– По поводу других стран я бы с вами согласилась. Но Мальдивы в лишней рекламе не нуждаются. Даже если Вы до этого видели несколько морей и океанов, эта поездка

несомненно произведет на Вас впечатление. – продолжала она тактику завоевания клиента, даже не отвлекаясь на мои возражения.

Если она будет говорить и дальше, то не стоит и ехать. Достаточно выслушать её и вернуться домой с острым ощущением, что я уже

побывала на курорте. А потом я могу прийти сюда и съездить, например, в Австрию.

– Я не видела несколько морей. И океанов тоже. Ладно, прекратите спойлерить. Я еду. – сказала я, перебив её. – Давайте подберем тур.

Девушка одарила меня звездной улыбкой и пошла к компьютеру.

– Какой класс вам оформляем? – спросила она – Отели на Мальдивах делятся на три вида – Standard, Superior и Deluxe…

Услышав незнакомые слова, я снова растерялась, но девушка пояснила: на Мальдивах отели обычно не выше двух–трех этажей, и в основном туристам предлагаются отдельные бунгало.

Подумав о том, что нужно будет отдать несколько тысяч долларов за тур, я стала немного трезветь.

Во-первых, после шопинговой терапии я не посчитала денег и не знала, сколько у меня осталось. Меньше всего хотелось опозориться перед роскошной девушкой и типом в шляпе. На всякий случай я выбрала самый скромный тур.

– Надеюсь, песок и океан класса standart не сильно отличаются от песка и океана высшего класса? – попробовала я сострить.

– Не намного, я считаю, – ответила девушка, вбивая в компьютер мои данные. – Если вам нужен именно песок – там он одинаково белый и чистый. Так… На какой день Вас устроит вылет? Есть несколько вариантов: на следующий понедельник. Или на следующий месяц: третье, пятнадцатое, двадцать шестое…

– Выбор слишком богат, я теряюсь.

– Вы полетите одна?

– Да.

– Просто у нас как раз сейчас действуют скидки для семей. Многие пары считают, что очень дорого отдыхать с детьми и семьей. Но это миф, потому что у нас скидки бывают просто обвальные… Если вы поедете с мужем, то…

– Я похожа на женщину, обремененную семейными заботами? – перебила я с какой-то вульгарной игривостью.

Девушка искренне рассмеялась.

– Нет, вы похожи на женщину, у которой вообще нет забот. Просто у вас в паспорте печать, на пальце кольцо …

Я улыбнулась.

– Это оптическая иллюзия. – ответила я меланхолично. – Я не замужем. Есть возможность улететь в понедельник? – спросила я. – В рай лучше всего попадать по понедельникам.

Девушка излучала на меня коммерческий свет добра.

– Конечно, возможно.

***

Когда я зашла домой, я вдруг поняла, что мне легче. Как-будто что-то в жизни встало на нормальные рельсы. Земля не уходила из-под ног, и самое главное – я вдруг почуствовала, что я себе больше не противна и не незнакома.

Жаль, что у меня нет миллиона долларов: оформление туров работает как отличная терапия. Можно даже никуда и не ездить. Просто ходить по городу и оформлять туры. Это точно мое.

До поездки было еще целых пять дней, но я решила собрать чемодан. Только я успела достать из ящика купальник, как запел смартфон. Звонили из турагентства.

– Екатерина… Я поздравляю… – взволнованно и быстро сообщала девушка. – Вы выиграли у нас путевку высшего класса в отеле Бандос. Вам будет предоставлена водная вилла, где…

Далее она опять стала плести нечто нереальное. Я лишь ждала момента, чтобы ввернуть в образовавшийся секундный перерыв между ее словами:

– Это розыгрыш?

Девушка стала горячо уверять в обратном и продолжила врать. Врала она так уверенно, что мне даже крыть было нечем и некогда.

– Черт с Вами, – признала я, наконец, свою удачу. – В конце концов, дороже – не дешевле. Но учтите, если окажется, что это маркетинговая уловка, я клянусь – я ничего платить не буду.

Девушка пообещала, что мне не нужно будет ничего платить, пожелала доброго вечера и положила трубку.

Не успела я отложить телефон, как он запел опять. На экране светилось лицо Миши

– его фото я поставила на заставку к звонку. Я нажала кнопку приема и поднесла ее к вспыхнувшему вдруг уху.

– Привет, – сказал Миша невнятно, будто набитым ртом.

– Привет, – выдала я идентичный бубнёж.

– Кать… Я завтра приеду за вещами, можно?

– Нет! – отрезала я жестко, – Ты отсюда даже трусов не заберешь. И не звони сюда больше.

Я отбросила мобильник в сторону.

Мне не нужны вещи Миши. Да и он мне не нужен, по большому счету. Но пусть помучается.

В дверь раздался звонок. Я прокашлялась и пошла открывать. На пороге стоял широкоплечий парень с букетом оранжевых гербер и растерянно смотрел сверху вниз на моё злое лицо.

– Чего тебе, мальчик? – спросила я грубо. Масштаб мальчика поражал. Он почти доставал кепкой до лампочки и заслонял весь проем. Но лицо у него было таким простым и детским, что по-другому назвать его я не смогла.

– Это Вам. – сказал мальчик-мутант, всовывая букет мне в руки. Затем протянул небольшую коробку. – И вот это. И вот это.

Он придвинул мне под нос ручку и бланк. Я расписалась и захлопнула

дверь. Пройдя в зал, положила коробку на диван и стала искать вазу для цветов.

Хотелось позвонить Мише и предложить интересный вариант, куда он может засунуть свои цветы и подарки. Но я сдержалась. Не найдя вазы, разломала цветы и с мерзкой улыбкой выбросила их в мусорку. Тут же стала раскаиваться в этом. Села на табурет и обессилено сложила руки на коленях.

Что я творю последнее время? Я ничего не добьюсь хаотичными поступками, злобой и разрушением. Хватит разрухи. Это мужчины вроде Миши могут позволить себе крушить мир вокруг. А я принципиально так себя вести не буду. Это не я. Я буду наводить порядок в этом хаосе. И я снова научусь улыбаться. На этот раз искренне и от души.

Пристыженная собственной неадекватностью, я пообещала себе, что на оставшиеся от поездки деньги обращусь к психологу. По привычке приготовила ужин, но есть не стала. Вымыла кухню, отмыла со стены остатки еды и вина. Села возле распахнутого окна, положила голову на руки и стала смотреть на улицу, где в свете фонарей кипела вечерняя дворовая жизнь.

Меня отвлек странный писк. Я насторожилась и обратила слух в сторону зала, откуда доносился этот звук. Затем пошла в комнату, разбираться с источником.

Коробка, забытая на диване, раскачивалась. Писк перерос в чьи-то дикие вопли.

Открыв коробку, я отскочила от неожиданности – оттуда выскочил комок пастельного, почти розового цвета. Я попыталась взять его на руки, но он укусил меня за палец и шмыгнул под диван.

Остаток вечера я простояла на четвереньках перед диваном, тыча в пыльное царство последнюю сосиску.

– Персик, Персик, ну выходи, – звала я умоляюще. – Я вообще про тебя забыла. Вернее, не знала. Ну, идём ко мне, маленький.

Котенок оказался вислоухим и злопамятным. Я принесла блюдце с водой и раскрошила сосиску у дивана.

Мне хотелось позвонить мужу.

«Что ты такой жадный, одного кота прислал? Ты мне десять кошек пришли – подготовила я упрёк – Чтоб я стала, как те безумные кошатницы, у которых полы от мочи протекают».

Но я решила подождать. Вопли неотложны только при родах. В других случаях их всегда можно оставить напоследок.

Герберы и котенок. Миша раньше был банален, прислал бы шоколад и розы. Он даже ушел стандартно – к другой.

Персик продолжал обижаться под диваном. Я искупалась, обработала царапину, намазалась кремом,