Зимнее солнце

Размер шрифта: 13

Beyza Aksoy

Sİyam Kiş Güneşİ

Beyza Aksoy

Siyam 1

* * *

В память о Джароне Бейкере, вдохновившем меня на создание персонажа Эфеса Сунгура…

Путь в рай лежит через ад.
Данте Алигьери

Плейлист

Tamer – Beautiful Crime

Mabel Matiz & Evgeny Grinko – Vals

Dirt Poor Robins – But Never A Key

Cihan Mürtezaoğlu – Sarı Söz

The Mayan Factor – Beauty And The Beast

Dolu Kadehi Ters – Tut, Kaçar Gider

Dairy of Dreams – She And Her Darkness

Seyyan Hanım – Hasret

Michael Kiwanuka – Cold Little Heart

Nova Norda – Bakma Bana Öyle

Nova Norda – Kim Üzdü Seni

Missio – Can I Exist

Chris Avantgarde & Red Rosamond – Inside

Shah – Lost My Mind

Nathan Wagner – Lonely

April Rain – Leave Me No Light

Fikri Karayel – Morg

Sezen Aksu – Aykırı Çiçek

Sezen Aksu – Ünzile

Если вечный поиск собственного пути в конечном итоге приводит к осознанию нашей вечной потерянности в лабиринте бытия, возможно, отказ от поисков и принятие неопределенности – не безумие, а рациональный выбор.

30 сентября 2020 года

Через открытое окно врывался поток холодного воздуха, заполняя ее легкие и заставляя содрогаться от холода. Облака пара, вылетавшие с выдохом, тут же рассеивались, подхваченные ветром. Но в ее мыслях, несмотря на замерзшие руки и покрасневший от холода нос, пылало пламя. Услышав название места, откуда поступил вызов, она без раздумий соскочила с кушетки, на которой планировала вздремнуть, и помчалась к машине скорой помощи, не беспокоясь о том, что ее отсутствие может разгневать строгую наставницу, которую она безумно боялась. Поступивший вызов не оставил места для сомнений, а сожаления вскоре обратятся в пепел на кончике ее сигареты.

Она нарушила данное себе слово и направлялась туда, куда обещала никогда не ходить. Она сомневалась даже, что сможет поставить пациенту капельницу, не говоря о постановке диагноза, ведь она не была фельдшером и не обладала достаточными навыками оказания первой помощи; она вообще не имела права покидать приемное отделение, в котором дежурила в этот час, но не сегодня, не в эту ночь, когда тьма окутала ее разум, как туман.

Ее мысли были сосредоточены только на дороге, которая в свете фар казалась бесконечной, как растянутая жевательная резинка. Она забыла надеть пальто и теперь, сгорбившись на сиденье, пыталась согреть замерзшие руки, понимая, что скоро они ей пригодятся. Если бы машина скорой помощи остановилась прямо сейчас, она мгновенно открыла бы дверь и побежала к тому месту, где не раз вслух повторяла, что скорее сделает шаг с обрыва в пустоту, чем туда, куда она направлялась в эту минуту. Она должна подавить этот порыв. Она воспитывала себя не так. Много лет она готовила себя к подобной ситуации.

Она нарушила свое слово? Она так не считала. Она обладала непоколебимой силой духа и непреклонной волей и скорее была готова сокрушить себя, чем отступить от данного себе слова, но в эту ночь все было иначе. Судьба, словно неумолимый черный поезд, мчалась по железным путям ее жизни, приближаясь к виадуку, где крушение будет неизбежно.

Она повернулась к пожилому мужчине, которого прежде мельком видела в отделении неотложной помощи, когда он помогал переносить пациентов на носилках. Он сидел рядом с ней за рулем и стряхивал пепел с сигареты в широко открытое окно. Закрыв глаза, она сглотнула и напомнила себе о необходимости сохранять спокойствие и самообладание. Едва оказавшись в машине, она поняла, что вызов не экстренный. Об этом говорили вялые, неторопливые движения водителя. Он выглядел измотанным и усталым, а чтобы бороться с сонливостью, выкуривал сигарету за сигаретой. Она понимала его.

Время от времени делая затяжку, он, вероятно, заметил, что она наблюдает за ним. Протянув руку к темному отсеку перед рычагом коробки передач, он взял помятую пачку с несколькими оставшимися в ней сигаретами и протянул ей. Не сводя глаз с дороги, старик несколько раз помахал пачкой перед лицом девушки, привлекая ее внимание.

– Не хочешь?

Ее пухлые, пересохшие и потрескавшиеся губы приоткрылись, но она не смогла заставить себя издать ни звука. Иногда шум в голове превращался в непреодолимую силу, заглушающую ее голос. Казалось, что мысли обвились вокруг ее горла, как змеи, сдавливая его и не давая говорить; мысли-убийцы, затягивающие петлю… Мысли, преследовавшие ее даже тогда, когда она не хотела думать. Мысли, которые, как вода, всегда находили путь, чтобы просочиться наружу, даже если были глубоко закопаны.

Она взяла из пачки сигарету, прикурила ее зажигалкой, которую вытащила из кармана белого халата, и высунула руку в окно. Возможно, не стоит так много думать. Она вспомнила те дни, когда полностью погружалась в свои мысли и отстранялась от реальности. Нужно просто успокоиться, сделать то, что от нее требуется, и уйти.

Когда она со всем справится, вернется в приемный покой. Там ее будут ожидать выговор и наказание, если ее отсутствие заметит наставница; а не заметить его было невозможно, ведь она встала с кушетки, на которой пыталась вздремнуть в первый час смены – потому что не спала несколько дней, – и покинула территорию больницы. Хорошо, если наказание ограничится только одним днем. Потом она вернется домой, съест макароны, которые приготовит ее соседка Октем, и рухнет на холодную кровать, зная, что не сможет заснуть.

Этот день ничем не отличался от других. Хаос в ее мире был не более чем отражением ее собственных желаний; хаос имел власть над ней лишь с ее согласия, и она могла в любой момент лишить его этой власти.

– Как тебя зовут? – спросил водитель, выдыхая сигаретный дым и слегка покашливая. Только этого не хватало, подумала она. Неужели старик не может обуздать свой говорливый язык и сосредоточить внимание на дороге, предоставив молодой леди возможность погрузиться в ее мрачные мысли? Разве он не замечает, что рядом с ним сидит человек, который вступил в дискуссию с самим собой, пытаясь выяснить, что он вообще вытворяет?

Машина остановилась на перекрестке в ожидании зеленого сигнала светофора. Нетерпение бушевало внутри нее, она хотела, чтобы водитель нажал на газ и как можно скорее доставил их к месту назначения. Хотела, чтобы все это быстрее закончилось. Она боролась с сомнениями насчет правильности своего решения и желанием попросить его остановиться, вызвать такси и вернуться в больницу.

– Я бы обратился к тебе на вы, но, как видишь, я уже старик, а ты молодая девушка. Извини. Надеюсь, ты не возражаешь, дочка?

Она испытывала легкое раздражение, когда незнакомые старики называли ее «дочка», но не собиралась высказывать недовольство. Он напомнил ей о былых временах. О районе, где она жила. О том аде.

– Караджа[1], – уверенным голосом ответила девушка. – Меня зовут Караджа.

Разрешается ли людям такого преклонного возраста работать водителями в машинах скорой помощи?

Покачав головой и что-то бормоча, мужчина обернулся; на его лице появилась улыбка, которая заставила девушку почувствовать тревогу и насторожиться.

– Полагаю, ты врач-стажер? Что ты делаешь в карете скорой помощи?

Она предвидела этот вопрос еще в тот момент, когда открывала переднюю дверь машины и садилась, но, погрузившись в размышления, так и не смогла подготовить вразумительный ответ.

– Боксерский поединок, – прошептала она, облизывая пересохшие губы.

– Вот оно что, – сказал он, с пониманием качая головой. Загорелся зеленый свет, и машина тронулась с места. – Понимаю. Молодые и привлекательные боксеры стали очень популярны в последнее время, правда? Моя дочка тоже ложится спать поздно, и когда я ночью встаю попить воды, то обнаруживаю, что она все еще в гостиной смотрит телевизор. Я говорю ей, что нельзя так долго смотреть телевизор, потому что это может вызвать проблемы со зрением, да и вообще нужно больше двигаться, но она не слушает меня. Как будто, если она пропустит хоть секунду, ее мир рухнет! – Уголки его губ приподнялись в легкой улыбке.

– Да, – ответила она, тоже покачивая головой. Ее никогда не волновала небольшая безобидная ложь. – Захотела увидеть их собственными глазами, пока есть такая возможность.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать один.

Он снова улыбнулся.

– Что? – спросила девушка, не в силах сдержать любопытство. – Только что, когда я назвала свое имя, на вашем лице была такая же улыбка.

– Тысяча девятьсот девяносто девятый год. – Мужчина выпустил струю дыма и выбросил окурок из открытого окна в мусорный бак, мимо которого они проезжали. – Ровно двадцать один год назад. Я был на родине. Мы с сослуживцем взяли винтовки и пошли в горы. Надеялись, что сможем подстрелить куропатку или кролика. Моя родина – место удивительной красоты. Там зелень простирается до горизонта, дома гармонично вписываются в пейзаж, а из животных можно встретить как мирных ягнят, так и свирепых волков. – Он рассмеялся, покачивая головой. Его поседевшая борода оттеняла морщины, делая их более заметными и выразительными; лицо было как книга, которую можно прочитать по этим морщинам, каждая из которых была главой в истории о его жизни. – Мы с сослуживцем разделились, чтобы проверить заячьи ловушки, которые расставили раньше. Я наклонился и посмотрел в ловушку возле дерева. Там сидел белый зайчонок с красными глазками. Он был совсем маленький и такой милый! Если бы ты только его видела! Я подумал: «Боже мой, что мне с ним делать, отпустить или положить в сумку?..» Я растерялся. Погрузился в размышления, и лес вокруг меня словно замер. Обычные звуки природы – пение птиц и шелест листьев – исчезли, оставив после себя полную тишину. Затем позади меня раздался шорох. Я обернулся, а там – прекрасная косуля. Она была, как и ты, черноглазая и вот с такой шевелюрой, – сказал он, указывая на ее темные волосы. – Видит бог, я хотел просто понаблюдать за ней издалека. Это такое красивое животное.

– И что случилось? – Девушка сидела с задумчивым выражением лица; глаза ее были полны любопытства, а рот слегка приоткрыт, как будто она хотела задать вопрос, но не могла подобрать слов. Эта история отвлекла ее, и она не хотела, чтобы их беседа заканчивалась. Ведь это означало бы, что они добрались до места назначения. – Вы ее подстрелили?

Он покачал головой, на его лице появилось сожаление. Казалось, что он перенесся в тот день и заново испытывает пережитые эмоции.

– Я никогда не забуду ее прекрасные глаза, ее шикарную черную шкуру. Оказалось, что на косулю, которой я любовался, уже положил глаз крупный волк – он сидел в засаде около скалы. Я инстинктивно схватился за винтовку, но когда волк и косуля побежали одновременно…

– Косуля погибла, – едва сглотнув, пробормотала девушка.

– Оба погибли.

Она с удивлением посмотрела на него.

– Оба? Вы застрелили их обоих?

– Это было очень странно, – сказал мужчина, как будто он до сих пор был поражен тем, что произошло. – Я целился в волка, но косуля тоже погибла. Когда мой сослуживец вернулся, мы поняли, что пуля сначала пробила шкуру косули, а затем поразила волка.

Целью был волк. Но пуля, выпущенная в него, нашла и другую жертву – косулю.

Пуля, поразившая косулю, добралась и до волка. Непредвиденный поворот событий.

– Это было двадцать один год назад? – уточнила девушка, чуть приподняв брови в удивлении. – Какое совпадение…

– У меня до сих пор хранятся несколько зубов, которые я вырвал у того волка, я даже сделал ожерелье. А его шкуру мы продали на базаре. Эх, молодость.

Когда мужчины в смокингах и со свисающими из-под воротников рубашек наушниками остановили карету скорой помощи у въезда на парковку, водитель выбросил очередной окурок в окно. Их разговор на этом закончился: они приехали на место. Заглянув через окно в кабину, мужчины убедились, что внутри только водитель и девушка. Затем они открыли заднюю дверь и проверили кузов. Все было в порядке.

Караджа пыталась понять, в чем смысл этих проверок. Это не какая-то подозрительная машина, а карета скорой. И даже если бы это была другая машина, какая разница?

Когда им разрешили въехать, девушку и старика на мгновение ослепили флуоресцентные лампы. Скорая остановилась на парковке около входа в здание, в зоне, запрещенной для обычных машин. Девушка выскочила на улицу и резко закрыла дверь. Звук шагов, разносившийся по парковке, не мог заглушить ее бешено колотящееся сердце; если бы она на мгновение остановилась и перевела дыхание, то смогла бы услышать его стук. Тук. Тук. Тук. Тук.

– Сюда, пожалуйста, – мужчина в смокинге указал на лифты, расположенные за автоматической дверью. Водитель скорой, прислонившись к капоту и засунув руки в карманы, с расслабленным выражением лица разглядывал окрестности.

– А вы разве не идете? – с надеждой спросила у него девушка. Она знала, что вызов не экстренный, поэтому водитель будет ждать в машине на парковке.

– Ты здесь впервые, так что будь осторожнее, хорошо? – сказал он, покачав головой и слегка кашлянув. – Я должен быть здесь, Караджа. На всякий случай!

Обернувшись и бросив взгляд на автоматическую дверь, она заметила за ней кремовые стены, большую металлическую кабину лифта и ожидающего ее мужчину. Старик стоял перед машиной скорой помощи, застыв в ожидании ее ответа. Она кивнула.

– Как вас зовут?

– Ариф. Ты можешь называть меня дядя Ариф. Я здесь тебя подожду.

Снова кивнув, она повернулась и направилась к указанному охранником лифту. Она не ожидала, что будет подниматься в одиночестве, но теперь ей нужно быть готовой ко всему.

Еще до того, как лифт достиг второго этажа, до нее донеслись свист, крики и ликующие возгласы. Судя по всему, боксерский ринг находится очень близко к этому коридору. Ей хотелось руками зажать уши, но единственное, что она могла, – это тащить отяжелевшие ноги в направлении, указанном охранником. Пока она шла по коридору, ей все сильнее казалось, что кремовые стены неумолимо приближаются, а гигантская крыша вот-вот рухнет; боль, пронзающая живот, отдавалась не только в пояснице, но и сдавливала желудок.

В ее жизни были потери. Воспоминания все еще всплывали в ее памяти, несмотря на прошедшие годы, как будто все происходило вчера. Высеченные в ее сознании последние дни беззаботного детства, они причиняли ей боль, потому что оставили глубокие раны в душе. Теперь каждый раз, когда память терзала зудящие шрамы, Караджа снова и снова мысленно возвращалась к тому мрачному дню. Несмотря на то что повсюду светили прожекторы, внешняя яркость не могла компенсировать угасший внутренний свет.

Она не осознавала, что идет к в противоположном от указанного охранником направлении, пока не услышала громкий голос: «Сюда». Подняв голову, она увидела огромный указатель с надписью «ВЫХОД».

Повернувшись, девушка направилась по тускло освещенному коридору за охранником. Он шел впереди уверенным шагом, подошвами отбивая ритм по мраморному полу. Она бесшумно следовала за ним в своих белых кроссовках на плоской подошве, стараясь не упустить его из виду. В этот момент у нее зачесалась ладонь, на которой был шрам; именно в этой руке она держала чемоданчик и с трудом удержала его от падения.

Пройдя до конца коридора, где стояли двое охранников, с напряженными лицами следившие за каждым ее движением, она вошла в ярко освещенную белую комнату. Чувство беспокойства закралось в ее сердце, когда она поняла, что оказалась в медпункте. В комнате были две кушетки с разделявшей их белой шторой, большой медицинский шкаф и пробковая доска. На стене, среди многочисленных шкафчиков с медицинскими инструментами, висела большая картина с эмблемой Федерации профессионального бокса, флаг Турции и портрет Мустафы Кемаля Ататюрка[2]. Оглянувшись и убедившись, что в комнате нет пациента, девушка спрятала руки в карманы белого халата и вопросительно посмотрела на мужчину. Охранник, одетый в такой же костюм, как и люди, досматривавшие скорую прижал палец к наушнику в ухе, опустил глаза, словно показывая, что слушает кого-то, а затем снова взглянул на девушку.

– Пожалуйста, ждите здесь.

– А где местный доктор? – спросила она голосом, который заставил охранника остановиться. Он обернулся и посмотрел на стол врача, на который она показывала: там были подставка для ручек, компьютер, блокнот и семейная фотография. На белой стене висели грамоты и дипломы. Рядом лежал большой ежедневник в кожаной обложке. Скорее всего, эти вещи принадлежали врачу, который здесь работал.

Карадже стало любопытно. Почему в медпункте никого не было? Почему они позвонили в больницу, хотя у них есть свой доктор?

– С господином Денизом случился несчастный случай, поэтому нам пришлось вызвать бригаду из вашей больницы.

Работа врачом в окружении двухметровых мускулистых мужчин, наверное, была нелегкой, но девушка интуитивно чувствовала, что несчастный случай произошел по вине этих людей. С ледяным выражением лица она приподняла бровь.

– Вы можете гарантировать, что со мной не произойдет несчастный случай?

Мужчина напрягся, как будто понял, на что она намекает.

– Пожалуйста, ждите здесь, – повторил он громко. – Человек, которому требуется ваша помощь, скоро подойдет.

Охранник вышел, и дверь захлопнулась за ним, словно от порыва сильного ветра. По какой-то причине смелый вопрос Караджи заставил его нервничать, что наводило на неприятные мысли. Была ли она напугана? Нет, но неопределенность того, что ее ждет, все равно вызывала беспокойство. Караджа была мастером в самоистязании этим беспокойством.

Ее взгляд упал на золотистый свет, проникающий через окно сквозь приоткрытую занавеску. Неторопливо подойдя к окну, она двумя пальцами раздвинула ее. Начался дождь, и в свете фонарей, освещавших безлюдную улицу, было видно, зарядил ливень. Потоки дождевой воды, стекая по дороге, уходили в канализацию, асфальт блестел, отражая свет фонарей. Ей вдруг вспомнился прогноз погоды, который она видела по телевизору в кафе несколько дней назад. Большинство жителей уже смирились с тем, что снега в Стамбуле не будет, ведь он не выпадал уже несколько лет, но она в глубине души чувствовала, что эта зима будет суровой.

Нет, не просто суровой. Эта зима насквозь пробьет ее грудную клетку.

Грудная клетка – это черная дыра, ребра в которой – стражи жизненно важных органов. Если открыть эту человеческую черную дыру, все кровеносные сосуды лопнут от отрицательного давления.

Поэтому, если пробить грудную клетку, шансов выжить нет.

Внезапно дверь распахнулась с такой силой, как будто ее сорвали с петель. Девушка в испуге отскочила от окна и обернулась, слегка касаясь холодного подоконника. Вошедший мужчина был похож на великана; она не сомневалась, что он мог бы достать до потолка, если бы поднял руку. На его лоб спадали темные, как кофейные зерна, пропитанные потом пряди волос, создавая контраст с густыми бровями и светло-карими глазами. Рассеченная бровь кровоточила; капля крови стекала по каменному лицу и оставляла за собой красный след до самой шеи. На нем были черная майка без рукавов и баскетбольные шорты. На ногах красовались кроссовки марки «Джордан» черно-красного цвета, а на руках – черные митенки[3]. Учащенное дыхание выдавало его гнев.

Он прошел несколько шагов, затем резко повернулся и бросил взгляд на вошедшего вслед за ним мужчину в белой рубашке с закатанными рукавами. Закрывая дверь, этот мужчина что-то говорил охранникам в коридоре, но из-за напряженности момента ничего не было понятно.

– Смотри, сынок, – сказал мужчина, повернувшись к стоящему перед ним гиганту. – Прибереги свой гнев для боя. Сейчас не время. Ты ранен, и, если об этом станет известно, у тебя будут проблемы.

«Прибереги свой гнев для боя», – повторила про себя Караджа. Это был он. Соперник ее брата. Беззащитно стоя возле окна, она ощущала себя шпионом, пробравшимся в логово противника.

Она вспомнила газетные вырезки, которые видела каждое утро, пока готовила завтрак, потому что ее соседка по квартире Октем училась на журналиста и стажировалась в престижной газете. Она уже видела это лицо. Это единственное, что она помнила. Только лицо. Неизменно суровый взгляд, резкие черты, обнаженный влажный и мускулистый торс, сжатые в кулаки руки и ярко выраженные вены, тянущиеся от кистей к плечам.

Мгновение спустя она почувствовала на себе взгляды и, оторвавшись от размышлений, посмотрела на двух мужчин, каждый из которых казался сильнее другого. Гигант был боксером, а тот, что постарше, – его тренером.

– Вы кто? – спросил тренер. – Доктор, который заменит господина Дениза?

Наконец девушка выпрямилась, отошла от стены, на которую опиралась, и убрала замерзшие пальцы с холодного подоконника.

– Я приехала по вызову из отделения неотложной помощи, не на постоянной основе, – произнесла она ледяным тоном. Независимо от своего местонахождения или окружения, она умела казаться равнодушной, невозмутимой и холодной, что часто использовала в своих интересах.

– Ладно, давайте покончим с этим, – сказал тренер молодому боксеру, уперев руки в бока. С досадой почесав щетину, он шумно выдохнул, повернулся к девушке и кивком указал на кушетку.

Девушка бросила взгляд в ту сторону, после чего перевела черные глаза на молодого боксера, словно ожидая от него каких-то действий. Он выглядел совершенно здоровым, что с ним могло быть не так?

Недолго думая, она направилась к столу врача, где находилась коробка с медицинскими перчатками. Даже звук трения латекса, когда она надевала перчатки на длинные тонкие пальцы, заставлял ее вздрагивать, но не из-за нервозности; просто последний час ее голова была настолько забита различными мыслями, что она практически забыла, зачем сюда приехала и чувствовала себя так, как будто собирается причинить вред.

Но это противоречило ее моральным убеждениям.

Смогла бы она навредить кому-то ради своего брата?

– Пожалуйста, располагайтесь на кушетке и покажите мне вашу рану, – попросила она спокойным голосом, вешая на шею стетоскоп и оборачиваясь. Молодой боксер перестал сопротивляться и, взглянув на своего тренера, направился к кушетке. Прежде чем сесть, он закинул одну руку за спину, схватился за ткань и за считаные секунды стянул с себя майку.

В тот же момент боксер оценивающе посмотрел на молодого врача, стоявшую перед ним. Его взгляд скользил по ее длинным пальцам, подготавливающим медицинские инструменты, затем переместился на ее тонкое запястье, на белый халат, оттуда поднялся к линии челюсти, щекам, припухшим и покрасневшим от прикусывания губам, четкому носогубному желобку, темным ресницам, черным, как оливки, глазам, густым бровям, маленькой родинке на скуле… Он не мог отвести взгляд.

В ней было все, что он не хотел вспоминать.

Девушка полностью сосредоточилась на пациенте: никаких видимых травм не было. Из-за рода его деятельности мускулы были четко очерчены, при этом не было ни единого шрама или синяка. Пробежав глазами по его телу в поисках проблемы, она застыла, встретившись со светло-карими, почти золотистыми глазами, которые пристально смотрели на нее.

– Ты что, издеваешься, сынок? – крикнул тренер, вскинув руки. – Ты знаешь, сколько времени осталось до поединка?

Молодой боксер не выглядел испуганным; он глубоко вздохнул и закатил глаза. Затем, повернувшись боком, протянул руку и опустил шорты на несколько сантиметров, обнажив тонкую окровавленную повязку на поясе Аполлона[4].

Девушка с недоумением уставилась на боксера, но он безучастно смотрел поверх ее плеча на стену. Он собирается выйти на ринг с кровоточащей раной? Он что, хочет умереть? Тем более травма в таком месте… Он не может не осознавать, что в эту область могут нанести удар. И как федерация разрешает такое? Они вообще об этом знают?

Молодая врач подкатила к кушетке стул на колесиках, а затем трехъярусный металлический столик, заставленный медицинскими инструментами. В тишине комнаты раздался звук вибрирующего телефона в кармане тренера. Через пару минут хлопнула дверь. Караджа осторожно приблизилась и сняла повязку с раны пациента.

Швы были наложены плохо или разошлись из-за чрезмерного напряжения. Рана представляла собой прямой четырехсантиметровый порез, что свидетельствовало о том, что она была нанесена ножом.

– У вас разошлись швы, – сказала девушка, выбрасывая окровавленный бинт в металлический контейнер. – Нужно снова зашивать.

– Вот и делай все, что нужно! – ответил он, вытягиваясь на кушетке.

От его резкого тона она слегка повела бровью, но быстро вернув невозмутимое выражение лица, начала очищать рану, чтобы лучше ее рассмотреть.

– Сколько дней прошло с тех пор, как тебя пырнули ножом?

Выбрасывая использованную для очистки раны окровавленную вату в металлический контейнер, она заметила, что молодой боксер немного приподнял голову. Их взгляды встретились.

– Тебя? – переспросил молодой человек. – Делай все, что нужно!

Чтобы снять старые швы, она нанесла на рану лидокаин. Молодой человек перестал сопротивляться и снова положил голову на кушетку. Она была уверена, что увы ходить на ринг с такой травмой было запрещено.

– Учитывая, что через полчаса у вас состоится поединок, я как ваш врач советую его отменить. При любом воздействии на эту область швы разойдутся, что, скорее всего, приведет к инфицированию и повышению температуры. Вы не сможете стерпеть такую боль, и, естественно, ваш противник победит.

– Отменить? – спросил молодой человек. – Я лучше умру прямо на ринге, чем отменю этот поединок. То, что ты врач, ничего не меняет; ты должна принимать некоторые риски.

– Что ж, – решительно произнесла девушка, – ну и умирай.

Она чувствовала на себе его взгляд, но не отвлекалась, продолжая зашивать рану. Она знала, что противником этого человека будет ее брат, и поэтому старалась сохранять хладнокровие, иначе не смогла бы должным образом выполнить свою работу, что противоречило всем ее клятвам.

Если бы она впуталась в такое дело, мать никогда бы ее не простила. Достаточно просто представить разочарование в ее глазах, узнай она о подобном. И брат никогда бы не поддержал ее в этом. Не нужно мнить себя всемогущей, нужно просто сделать свою работу и уйти. К тому же, когда она вернется в больницу, ее, скорее всего, будет ждать неприятный сюрприз – разгневанная наставница. Караджа чувствовала, что как минимум неделю ее ждет сущий ад. И все ради того, чтобы зашить рану этого незнакомца, чтобы ему было проще бить ее брата.

– Для чего ты это делаешь? – спросила девушка, не удержавшись. Она не отрывала взгляда от раны, которую зашивала. – Почему ты дерешься? – Когда она поняла, что не получит ответа, ее руки замерли в воздухе. Взгляд черных глаз встретился со взглядом боксера, который смотрел ей в лицо, положив руку под голову. Она ненавидела вопросы, на которые не получала ответов. Она хотела услышать хоть что-то, даже если это будет ложь.

Он так и продолжал молчать, а она уже зашила рану. Накладывая повязку на швы, она почувствовала, как замерзшие кончики пальцев в перчатке коснулись его обжигающе горячей кожи. Караджа отдернула руку так резко, словно прикоснулась к огню. Столь резкое движение привлекло его внимание.

– Готово, – сказала девушка, поднимаясь с места. – Но мне нужно взглянуть и на ваш лоб. Можете выпрямиться?

Она снова заговорила с ним на «вы», не желая больше общаться с этим незнакомцем. Тем более отсутствие ответа на ее вопрос вызвало раздражение. Ей следует поторопиться и уехать отсюда до начала поединка. Наверное, господин Ариф останется на парковке в карете скорой помощи до утра, но она могла бы уехать самостоятельно. Ведь не может же молодой стажер быть единственным фельдшером на территории такой крупной организации? Наверняка у ринга есть люди, готовые оказать экстренную помощь.

Слегка подтянув шорты, мужчина спустил ноги и сел. Несмотря на то что кушетка была достаточно высокая, он доставал ногами до пола. Когда девушка с помощью ватки, смоченной спиртом, начала протирать кровь, которая стекла с его лба на шею, он слегка откинул голову назад. Его глаза, отливающие золотом, были прикованы к ее непроницаемому лицу.

Ей было трудно понять ход его мыслей. Он заигрывал с ней? По его виду этого не скажешь. Тогда почему он не сводил с нее глаз? Может быть, она на кого-то похожа? Или она ему понравилась? Может быть, он знаком с ее братом? Но даже если так, откуда он мог знать, что она его сестра?

Рана на лбу была закрытой, поэтому она просто продезинфицировала ее и заклеила пластырем. Выбрасывая мусор в металлический контейнер, она думала о том, что на этом ее работа завершена и теперь можно уйти.

– Вы свободны, – прошептала девушка, не поворачивая головы, затем сняла и выбросила перчатки. Интересно который час? Если бы она сейчас села в такси и вернулась в приемное отделение, смогла бы она продолжить дежурство? Заметила ли наставница, что ее уже давно нет?

Молодой боксер встал с кушетки, взял свою черную майку и набросил на плечо. Казалось, он в замешательстве; его мысли, вероятно, сконцентрировались на предстоящем поединке, вызывая нервозность. Неужели он каждый раз испытывает одни и те же эмоции, независимо от того, сколько раз уже выходил на ринг? Как вообще можно так злиться, чтобы избивать незнакомых людей?

Когда он взялся за дверную ручку и открыл дверь, взгляд ее черных глаз скользнул по его широкой спине. Теперь она может уйти и незаметно вернуться в приемное отделение. Но сейчас ее больше беспокоила вероятность встречи с братом, чем то, что наставница узнает о побеге. Ведь тогда ей придется признать, что она нарушила свое слово и приехала сюда, а брат, возможно, будет насмехаться над ней до самой смерти.

– Существует мнение, что бокс – это спорт, которым правит гнев, – неожиданно сказал молодой спортсмен. – Я не верю в это. Несмотря на то что физическая сила играет важную роль, определяющий фактор победы в боксерском поединке – это сила разума. Поддавшись гневу, ты ступаешь на путь поражений, который в конечном итоге приведет к краху твоей карьеры. – Их взгляды на мгновение пересеклись. – Потому что гнев, как ядовитая стрела, пронзает разум и парализует его, делая человека неспособным ясно мыслить.

Она удивленно приподняла брови. Услышать эти слова от человека, занимающегося жестоким видом спорта, было неожиданно, вероятно, потому, что раньше она никогда не разговаривала с людьми, занимающимися боксом, даже со своим братом.

После этого молодой человек открыл дверь и вышел. Через несколько секунд дверь за ним закрылась, и девушка осталась в медпункте в одиночестве.

Получила ли она ответ? Да. Довольна ли она этим ответом? Нет, потому что если бы она понимала этот спорт, то поддерживала бы своего брата. Но вместо этого ей хочется ворваться в зал, где он готовится к поединку, схватить за руку и отвести домой. Человек, рану которого она только что зашивала, был чудовищем, пусть и покалеченным, а услышанные от него слова только усилили ее беспокойство. Сочетание физической силы и интеллекта, о котором он говорил, свидетельствует о том, что противник ее брата – опасный и сложный соперник… Ведь такое объединение способностей делает человека чрезвычайно сильным.

Интересно, ее брат обладает такими же качествами?

Ее размышления прервал телефон, вибрирующий в кармане медицинского халата. С трудом переводя дыхание, она закрыла глаза и повернула телефон экраном к себе. Если звонок от кого-то из больницы или от ее наставницы, то она может рухнуть в обморок прямо там, где стоит, или пойдет искать лопату, чтобы вырыть себе могилу.

Но звонила ее соседка Октем. Ответив на звонок и проведя рукой по волосам, девушка начала в волнении расхаживать по комнате.

– Слушаю, Октем.

– Караджа, дверь опять сломалась. Разве ты не вызывала мастера в прошлый раз? Она не закрывается, – сказала сонная соседка на другом конце провода и громко выдохнула от волнения. – Я постараюсь ее закрыть, но не уверена, что она откроется, когда ты придешь. Поэтому на всякий случай я не буду выключать звук на телефоне и положу его рядом с кроватью. Если ты придешь и не сможешь открыть дверь, то, пожалуйста, позвони мне.

Караджа, вспомнив о неудачной попытке договориться о стоимости ремонта двери с вызванным мастером, закусила нижнюю губу; потом она вспомнила, как крепко спит ее соседка по квартире.

– В прошлый раз возникла проблема… Поэтому мастер не пришел. Скорее всего, сегодня я буду до утра на дежурстве, к моему возвращению ты уже проснешься. Но если вдруг не смогу открыть, позвоню.

– Какое еще дежурство? Кому ты врешь? – Октем рассмеялась, но смех ее был вялым и сонным. – Твой красавчик однокурсник, с которым мы обменялись номерами, только что написал мне, что ты пропала из приемного отделения. Ваша Гестапо[5] разносит все на своем пути, как Халк. Он сказал, что произошла массовая авария или что-то в этом роде. Ты что, не проверяешь сообщения? Хотя удивительно, что ты вообще ответила на мой звонок.

Сердце заколотилось в груди. В то время, пока ее подруга продолжала что-то говорить, она отвела телефон от уха и быстро посмотрела уведомления.

– Признавайся, где ты? Я обижусь, если ты прогуливаешь смену и веселишься без меня… Хоть мы и не очень близки, но мне тоже скучно дома. Или общаться со мной неинтересно?..

В телефоне были десятки сообщений и несколько пропущенных звонков. Торопливо направившись к двери, Караджа в растерянности снова приложила телефон к уху и выбежала в коридор.

– Октем, я вынуждена прервать разговор.

Охранники, мимо которых она пробежала, смотрели ей вслед. Тем временем она была уже в конце коридора, пытаясь восстановить в памяти маршрут, которым сюда пришла.

– Стой, стой, – услышала она голос соседки, когда уже собиралась выключить телефон.

– Что такое? – спросила она, запыхавшись.

– Привезли лекарства для твоей мамы. Убрать их в холодильник?

– Оставь на кухне. Дома все равно холодно, ничего страшного не случится.

– Хорошо. Тогда все, пойду почитаю Аль-Фатиха[6] за спасение твоей души, дорогая Караджа.

– Отключайся, Октем. Отключайся.

Добравшись до конца шумного коридора, ведущего к выходу на ринг, девушка увидела, что на верхних трибунах суетятся люди, спеша занять места. Заметив три лифта, расположенные рядом друг с другом, она ускорила шаг, но ее внимание привлек знакомый человек, который только что закончил телефонный разговор и теперь пристально смотрел в ее сторону. Это был тот самый тренер, который вышел из медпункта, когда у него зазвонил телефон. Несмотря на возраст, он выглядел таким же мускулистым и крепким, как молодой боксер.

Девушка кивнула в знак приветствия и хотела пройти мимо, но тренер обратился к ней:

– Простите, доктор, не могли бы вы подойти? У меня есть несколько вопросов, – сухо произнес он.

Она остановилась и, покачав головой, подошла к тренеру, которому на вид было около пятидесяти лет, мысленно молясь чтобы он задал вопросы как можно быстрее. Если в приемном отделении возникла критическая ситуация, ее отсутствие в условиях большого потока пациентов приведет к тому, что ее наставница, которую соседка по квартире, насмотревшись сериала «Доктора», называет Гестапо, разъярится вдвойне. Порой она могла быть очень жесткой. Поэтому сейчас главным желанием Караджи было вернуться в приемное отделение.

– Только можно побыстрее? – громко попросила девушка, двигаясь за тренером к окну в конце коридора. – Я тороплюсь. Мне нужно возвращаться в больницу.

Она услышала, как он тяжело вздохнул, и едва не столкнулась с ним, когда он внезапно повернулся.

– Ну как? – громко спросил мужчина. – Я имею в виду швы. Они выдержат эту ночь?

– Важно защитить область ранения от удара. Ранее наложенные швы разошлись из-за неосторожности, и мне пришлось зашивать рану заново. Если во время поединка швы опять разойдутся, то начнется кровотечение, а он может даже не почувствовать этого из-за действия анестезии. Может попасть инфекция. Может подняться температура. Могут начаться галлюцинации. – Облизав пересохшие губы, девушка сделала глубокий вдох, а затем перевела взгляд на стоящего перед ней серьезного мужчину. – Федерация знает об этой ситуации? Это нормально, что он в таком состоянии будет участвовать в поединке?

– Надеюсь, ты умеешь держать язык за зубами, девочка, – пробормотал мужчина, глядя на экран снова звонящего телефона и отклоняя вызов.

– Можете не сомневаться, – она произнесла слова невнятно, но он понял.

– Вот и отлично.

Сглотнув, она посмотрела на него и сухо сказала:

– Его соперник – мой брат.

Когда суровое выражение лица тренера сменилось удивлением, девушка уже отступила на несколько шагов. Не дав ему возможности проронить слова, она быстро развернулась и устремилась к лифту. За спиной снова зазвонил телефон, и до нее донесся агрессивный ответ мужчины. Она была уже в лифте.

Когда двери лифта закрывались, она заметила знакомого человека, приближающегося с другой стороны. Это был ее брат, одетый в бордовый спортивный костюм. По его сонному выражению лица и зевоте нетрудно было догадаться, что он недавно проснулся. Рядом с ним шел его тренер, а за ним – товарищи по команде. Взгляд девушки словно приковали к закрывшимся дверям лифта, за которыми скрылся ее уверенно шагающий брат. Ее сердце колотилось бешено, а мысли путались. Что ей делать? Может быть, стоит подняться и пожелать ему удачи? Или сообщить ему о травме его противника? Что делать?

Не стоит разговаривать с ним лично. Можно просто отправить ему сообщение. Но что она скажет, если он спросит, откуда у нее такая информация? Она не знала.

До самого выхода из здания она боролась сама с собой. В этой ожесточенной схватке в ее сознании верх одержали моральные принципы. Связанная клятвой Гиппократа, она не могла использовать состояние пациента в своих интересах, даже под давлением обстоятельств. Она знала, что, если поделится с братом этой информацией, он ее осудит и очень разозлится.

Такой груз был непосильным для девушки.

И все же в ту ночь этот груз лег на ее плечи.

1. Жизни под откос

Самой изнурительной борьбой, в которую я когда-либо вступала, оказалась борьба, которую я вела сама с собой.

Я была той девушкой, которая не стала бы разводить костер, несмотря на пронизывающий холод, лишь бы не осветить путь своему врагу. Я была той девушкой, которая из гордости не позволила бы себе просить о помощи, даже если бы умирала с голоду; которая, пересилив боязнь вида крови, поступила в медицинский университет, которая умела молчать, а при необходимости обворожить своим красноречием, которая умела устанавливать личные границы и говорить нет, которая отстаивала свои идеи до конца, которая имела свои идеалы и убеждения, которая казалась легкой и воздушной, но при этом уверенно стояла на ногах.

А сейчас? Сейчас я чувствую себя дымкой, которая рассеется при первом же дуновении ветра.

Неужели все кончено?

Неужели мир рухнул?

Я нахожусь под его руинами?

Или руины – это я?

Я услышала шепот подруги Октем, сидевшей рядом со мной: «Караджа». Одетые в черное с головы до ног, мы ехали в черном микроавтобусе, предоставленном Федерацией профессионального бокса. За маской равнодушия скрывалась скорбь, окрашивающая все вокруг в оттенки печали. Я посмотрела на свои черные волосы, рассыпавшиеся по плечам; черный платок готов был соскользнуть с головы. Разжав дрожащие пальцы, я приподняла голову, закрыла глаза и крепко сжала губы.

Караджа. Это мое имя.

Когда моя мама была юной, к ее дому в родной деревне часто прибегали косули. Опасаясь, что ее отец может застрелить их, мама подбирала подол юбки и бежала прогонять незваных гостей, не обращая внимания на непогоду и грязь. Как-то раз одна косуля рассердилась и погналась за моей мамой через всю деревню до самого источника. Именно в тот день она встретила моего отца; он был просто случайным прохожим, остановившимся утолить жажду, – так говорит моя мама, ведь я не знаю своего отца. Я никогда его не видела. Из-за упрямства той косули судьбы моих родителей пересеклись, а образ тех прекрасных косуль из деревни, которую моя мать покинула после этой встречи, навсегда остался в ее памяти. Имя моему брату дал дед, но, когда мама увидела меня, она сказала: «Мою черноглазую девочку должны звать Караджа. Пусть глаза ее черные, а судьба будет светлой».

Теперь это единственный лучик, освещающий мне путь, потому что я одинока. А сегодня одиночество чувствуется еще острее.

Все детство я носила мешковатые рубашки, которые свисали с моих хрупких плеч, и тайком присваивала одежду из гардероба брата. Мое детство прошло незаметно, или, может быть, я слишком рано повзрослела. Шум в доме создавал только мой брат; он отличался вспыльчивым характером, и мы узнавали о его приходе домой по звуку громко хлопнувшей двери. Не заходя на кухню, где я делала уроки за столом, а мама фаршировала долму, уже из коридора он интересовался, что можно поесть, потом обыскивал холодильник, набирал в перекус столько, сколько мог унести, и уходил в свою комнату, откуда не показывался до самого вечера.

– Едой, которую ты утащил, можно как минимум сутки кормить голодных в Африке, – говорила я ему вслед.

Он шел в свою комнату, не останавливаясь, и отвечал, не оборачиваясь:

– Эта еда гарантия твоей безопасности как минимум на неделю.

Полицейский стал нашим постоянным гостем, еженедельно принося очередную жалобу. В округе не было ни одного парня, с которым бы не подрался мой брат; особенно попадало тем, кто заглядывался на меня. Мое имя было у всех на слуху, и все знали, что Караджа из дома с синей дверью – неприкосновенная. Все боялись моего брата, поэтому не осмеливались даже поздороваться со мной. Однажды, когда я училась в средней школе, в День святого Валентина один мальчик оставил на моем столе красную розу, которую сорвал в саду. Мой брат, узнав об этом, заставил его съесть эту розу вместе с шипами, а остальных – смотреть, как несчастный мучительно ее жует. Он был психопатом. Его воображение превращало любой невинный взгляд в мою сторону в назойливое домогательство, в каждом проходящем мимо дома человеке он видел потенциального вора, во всех женатых и разведенных мужчинах – коварных хищников, жаждущих заполучить мою мать.

Несмотря на недостатки нашего района и школы, я всегда считала, что его опасения были чрезмерными. Были.

Однажды брат сидел перед телевизором в тишине уютного вечера и следил за развитием событий в сериале, который с волнением смотрел каждую неделю. В момент напряженной сцены он внезапно бросил взгляд на мать, чистившую для него яблоки, и, как будто подгоняемый внезапной решимостью, произнес:

– Мама. Я буду драться.

На следующее утро ему предстояло сдавать экзамен в университете. Мама молча поставила на стол контейнер с очищенными фруктами и ушла в свою комнату.

– Я же просила его не делать этого, – прошептала я в пустоту, не в силах отвести взгляд от своих побелевших холодных рук.

– Что? – переспросила Октем, слегка повернувшись ко мне и немного наклонившись, чтобы увидеть мое лицо. – Караджа, что ты сказала?

Я просила его не делать этого. Я сказала ему, что утром он должен пойти и сдать экзамен, что нужно хорошо подготовиться и поступить в университет. Я знала, что брат интересуется боксом, ведь он ходил в спортзал и наблюдал, как тренируется молодежь. Он тоже занимался спортом и был крепкого телосложения; но ему не нужно было пробовать себя в боксе. Ему нужно было, получить профессию и устроиться на хорошо оплачиваемую работу – это единственное, чего хотела от нас мама.

– Вы должны учиться и твердо стоять на ногах. Тогда вы будете свободны и ваши решения будут зависеть только от вас самих, – всегда говорила она.

Это все, что от него требовалось.

В то утро он ушел из дома и больше не вернулся.

Говорят, что каждый шаг, который мы делаем, и каждая дорога, на которую мы ступаем, отражают сделанный нами выбор и определяют нашу судьбу. Этот выбор – темные улицы, где можно заблудиться, и безлюдные склоны, требующие от нас неустанной выносливости и определяющие темп нашего дыхания и ритм бьющегося сердца. У нас есть выбор. В наших силах сидеть с достоинством, словно на троне, или ссутулиться, словно под тяжестью невидимого груза. От нашего выбора зависит все. Наш выбор делает нас такими, какие мы есть.

В ту ночь прямая дорога, по которой я так долго шла, разветвилась на две, а небо, всегда казавшееся далеким и недоступным, обрушилось на мою голову. Оцепенев на ледяном и мокром асфальте, я была не в силах решить, какой путь выбрать.

В ту ночь вдруг осознала, что даже уклонение от выбора – это тоже выбор, а шипастые ветви терновника, укоренившегося в груди, обвили мое сердце. Говорят, что кладбище манит к себе тех, в чьих сердцах угас огонь жизни. Каждый день, проходя мимо морга, я невольно бросаю взгляд на это мрачное здание. Я знаю, что однажды и меня привезут сюда на носилках под белым покрывалом. Размышляя об этом, я понимаю, что жизнь можно прожить даже с оледеневшим сердцем, ведь человеческий дух способен выдержать невообразимые испытания и невзгоды. Сейчас, после всего пережитого, я осознаю это с предельной ясностью.

Об этом не пишут в школьных учебниках.

Образование, которое мы получаем, не способно подготовить к жизненным испытаниям; мы познаем все на собственном опыте. Каждое пережитое событие подобно семени, посеянному в саду нашего сознания. Его можно полить и, если посчастливится, вырастить из него прекрасный цветок опыта. Но мой сад сожгли. Моя некогда плодородная почва превратилась в бесплодную пустошь. Материнское молоко, когда-то согревавшее меня, превратилось в горький ком, застрявший в горле. Каждое утро я просыпаюсь, ошеломленная тем, что снова наступил рассвет, земля продолжает вращаться, а жизнь идет своим чередом.

Жизнь не измеряется количеством потерь. Жаль. Я первая начала бы рыть себе могилу.

Подняв взгляд, я увидела протянутые ко мне теплые изящные руки Октем. На указательном пальце левой руки была татуировка, напоминающая о ее любимой собаке, ушедшей в лучший мир.

– Караджа, – произнесла она голосом нежным, как шелест листвы. – Нам пора выходить. Сейчас начнется погребение. Все ждут тебя.

Будучи свидетелем множества хирургических вмешательств, я видела пациентов, покидавших этот мир прямо на операционном столе; я не раз наблюдала, как мои преподаватели, стоя в конце коридора и засунув руки в карманы белого халата, без тени сострадания сообщали родным страшные новости. Я никогда… никогда ничего не чувствовала. Я была свидетелем того, как люди падали на колени, сотрясаемые отчаянными рыданиями, но оставалась безучастной, не в силах разделить их боль.

А теперь в глубине души я сама стою на коленях в безмолвном отчаянии.

– Смотри, – прошептала мне жизнь. – Я снова лишила тебя любимого человека. И я могу сделать это еще много раз. Теперь ты как хрупкое здание, разрушенное землетрясением и обреченное на снос.

– У тебя есть обезболивающее? – спросила я хриплым голосом.

В отчаянной попытке найти что-то Октем перебрала содержимое сумки, а затем повернулась ко мне с нескрываемым беспокойством. Она нахмурилась, но затем выражение ее лица смягчилось.

– Думаю, у тебя есть, – сухо произнесла она, показывая на мою черную сумку. Расстегнув молнию, Октем просунула руку внутрь. – Я положила таблетки для твоей мамы вчера вечером, на случай если ты забудешь. Кажется, там были и обезболивающие. – Из кучи пузырьков с разноцветными этикетками она достала тот, что был из темного стекла; звук ударяющихся друг о друга таблеток нарушил тишину, царившую в микроавтобусе.

Я взяла холодный пузырек и пробежалась глазами по надписи на нем. Это был сильный обезболивающий препарат, отпускаемый по рецепту. Я понимала, что не должна принимать его, но в ту минуту ничто другое не могло облегчить пульсирующую боль в голове, поэтому я отвинтила крышку, вытряхнула одну из бело-желтых капсул и проглотила.

Я наивно полагала, что если смогу пережить этот день, то хуже уже не будет.

Не оглядываясь на Октем, я протянула руку и открыла дверь микроавтобуса. Осень в этом году была суровая. Я поднялась с кресла и вышла на улицу. Сильный порыв ветра ударил в лицо, замораживая слезы в острые кристаллы, царапавшие кожу. Мои волосы и тюлевый платок быстро растрепались. Следом за мной вышла Октем. Шмыгая носом от холода, она встала передо мной, поправила сползший с моей головы платок и закрепила его заколкой, которую вытащила из волос.

– Осторожно, не урони, хорошо? Земля мокрая. Вчера был такой ураган, хорошо, что дома не снесло крышу.

Я едва заметно кивнула, вытерла тыльной стороной ладони нос и осмотрелась. Со стороны кладбища доносились голоса людей; их едва можно было разобрать, но мне было безразлично. Я сделала несколько шагов в сторону от машины и попыталась разглядеть господина Хильми, тренера моего брата. Впереди, среди раскачивающихся ветвей деревьев и белых мраморных надгробий, я увидела скопление незнакомых лиц, собравшихся вокруг имама[7]; без сомнений, это были друзья моего брата и члены его команды.

Потом я увидела три венка, лежавшие на грязной дороге; они были огромными, на их лентах чернели слова соболезнований от Федерации профессионального бокса. Я почувствовала жар в груди. Несмотря на мороз, внутри меня бушевало пламя. Пока Октем закрывала дверь машины, я повернулась и направилась в сторону венков. Пока микроавтобус не остановился у ворот кладбища, я не подозревала, что его прислали из федерации. У входа стояло несколько журналистов. Они стремились запечатлеть сенсацию для своих новостных сюжетов, а лицемерные представители федерации фальшиво выражали мне сочувствие, желая утихомирить шквал критики в СМИ. Это они прислали прессу к воротам кладбища. Я точно знала.

В приступе гнева я перевернула два венка, а затем, стиснув зубы, изо всех сил ударила третий. Я сознавала, что все собравшиеся вокруг холодной ямы, которая станет новым домом для моего брата, устремили на меня изумленные взгляды, но меня это не волновало.

– Караджа, прошу тебя, не делай этого. – Октем схватила меня за руку и потянула прочь от венков, которые я безжалостно топтала. Она встала передо мной и положила руки мне на плечи. – Не надо, прекрати. Это бессмысленно.

– Я знаю, Октем, – прошептала я сухим голосом, потерявшись в своих мыслях. – Но в чем вообще есть хоть какой-то смысл? Где этот смысл? – Я убрала ее руки и пошла дальше; вокруг были разбросаны цветы, оторвавшиеся от венков. Я снова пнула один из них, ударившись ногой об дерево. – Ну и кого я смогла защитить в этом беспощадном мире?

– Караджа, пожалуйста, не надо…

– Что не надо, Октем?

– Не загоняй себя в могилу вместе с ним.

Развевающиеся волосы хлестали меня по лицу, кожу обжигал ледяной ветер, в глазах померкло, мир погрузился во тьму. Я хотела смочить пересохшие губы, но не было сил даже сглотнуть. Тело стало тяжелым, ноги не могли нести его дальше, а легкие отказывались впускать воздух.

– Пойдем, – сказала Октем, протягивая мне руку. – Пойдем, и покончим с этим. Нас ждут. Тебя ждут, Караджа. Давай. – Она сделала шаг в мою сторону. – Ну же, возьми меня за руку.

Я взглянула на ее руку, потом на ее глаза, призывающие идти дальше; но я не хотела идти дальше. Покончить с этим? О чем говорит Октем? Кто меня ждет? Все, кого я мечтала видеть рядом с собой на жизненном пути, покинули меня. Больше нет такой руки, за которую я хотела бы ухватиться.

Горячая слеза скатилась по огрубевшей от холода коже. Соль обжигала кожу, а вода оставляла за собой пустоту.

– Пойдем, малышка, – со слезами на глазах пробормотала Октем, взяла меня за руку и потянула к себе. Она нежно обняла меня, а мои руки болтались, как сломанные ветки. – Мы встретились не так давно и еще не до конца знаем друг друга, но тем не менее мы уже выбрали общий путь, верно, Караджа? Мы решили жить под одной крышей. Я не люблю обниматься и знаю, что ты тоже, но отныне мои объятия всегда будут открыты для тебя. Ты можешь в любое время лить слезы мне в жилетку. Я обещаю, что не буду злиться.

Я резко выдохнула, издав нечто похожее на смех, однако выражение моего лица не имело ничего общего с радостью. Октем обладала такой же силой духа, как и я. При каждом ее появлении я улавливала тонкий аромат духов. Несмотря на то что мы уже некоторое время жили под одной крышей, мы никогда не говорили по душам, поэтому ее приезд сюда и поддержка имели для меня огромное значение.

Люди, которые остаются рядом в момент, когда никого больше нет, заслуживают особого места в наших сердцах.

Встряхнув головой, я отступила, высвободилась из ее объятий, наклонила голову, шмыгнула носом и глубоко вдохнула.

– Хорошо, – сказала я хриплым голосом, не понимая, когда успела охрипнуть. Октем обхватила меня за плечи; мы пошли бок о бок, сошли с тротуара, вошли на кладбище и двинулись по каменной дорожке. Опавшие листья под ногами хрустели, словно эхо шагов тех, кто покинул нас, когда пришло их время. Происходящее казалось каким-то безумием.

Когда пришло их время? Нет. Время для моего брата еще не пришло. Его туда отправили. Оторвали от жизни. Уничтожили. Убили.

– Проходи, девочка, проходи, – сказал господин Хильми, отступая в сторону, чтобы я могла пройти между остальными. Рядом с пустым гробом, прямо перед могильной ямой, стоял имам в белом одеянии. На голове у него был тюрбан, а в руках – книга.

Охваченная ужасом, я опустила взгляд и заглянула в глубину могильной ямы – под деревянными досками виднелась белизна савана. Они мне его не показали. Или, может быть, я не захотела его видеть, не помню. Я не помню того проклятого утра. Я не помню даже своего имени.

– Мой брат был крупным парнем, он не поместился бы в этой узкой яме, – сказала я дрожащим голосом, не отрывая взгляда от могилы. – Вы хороните не того человека.

Отстранившись от Октем, которая нежно гладила меня по спине, я перевела взгляд на имама, а затем на господина Хильми. Товарищи по команде, окружавшие нас, смотрели только вниз.

– Почему вы ему не сказали? – прошептала я. Хотелось кричать, но мой голос был слаб и тих. – Почему вы не сказали ему идти домой?

Ноздри господина Хильми расширились, он отвел от меня взгляд, уставившись в землю.

– Смотрите мне в глаза, – я пыталась сказать как можно увереннее, но голос дрогнул. – Пожалуйста, смотрите на меня, – пробормотала я. – Почему вы не сказали ему сдаться?

– Твой брат был очень гордым человеком, – ответил господин Хильми, сцепив руки перед собой. – Он не хотел прекращать бой, потому что считал это позором.

– Господин Хильми, – перебила его Октем. – Не стоит говорить об этом здесь и сейчас.

– Пожалуйста, не лезь в это, Октем. – Мой голос звучал как удар молотка, вгоняющий гвоздь в уже треснувшую стену. – Чего вы ждете? – спросила я, повернувшись к товарищам брата по команде, двое из которых держали лопаты и стояли рядом с кучей земли. – Разве не вы убили моего брата? Почему бы не закопать его прямо сейчас?

– Госпожа Караджа, – сказал господин Хильми, сдерживая себя. – Что это за слова? Если они в чем-то и виноваты, то только в том, что до конца поддерживали вашего брата.

– И что же произошло в конце? – Испытывая жгучий гнев, я перевела взгляд с господина Хильми на друзей брата, державших лопаты. Я старалась дышать носом. – Что стало результатом вашей поддержки? Гроб, который вы принесли на своих плечах?

Один из его друзей, не отрывая взгляда от земли, закрыл глаза, вдохнул холодный октябрьский воздух и сухо произнес:

– Мы ждали, чтобы вы первой бросили землю. – Он не смотрел на меня.

Я понимала, что мои обвинения очень серьезны и что брат выбрал эту профессию на свой страх и риск, но мне было трудно мыслить здраво!

Я зажмурилась, пытаясь взять себя в руки, и, повернув голову, сделала глубокий вдох. Смогу ли я? Мои руки дрожали, я сжимала и разжимала кулаки, впиваясь длинными ногтями в ладони, пытаясь сосредоточиться. Я прикусила нижнюю губу и почувствовала металлический привкус крови.

Я подняла руку, как бы говоря «Дай», и взялась за деревянный черенок лопаты.

– Ты заставил меня делать это, – прошептала я. – Вы заставили меня делать это.

Звук мокрой земли, падающей на доски, эхом отдавался в моем сознании. Он напомнил мне звук дождя, стучащего в окно летним вечером, когда я сидела за письменным столом в гостиной… Каждый вторник, перед тем как уйти на рынок, мама ставила на плиту кастрюлю и говорила мне приглядывать за ней. А я упорно забывала. За ужином мой брат по подгоревшему вкусу еды понимал, что мама снова доверилась не тому человеку, и ругал меня.

– Я не говорю тебе не учиться, Караджа, учись, но пока ты ищешь квадратный корень из икс, могла бы и за едой присмотреть…

– Я вообще не слышу, как мама уходит из дома, как же я вспомню, что надо выключить плиту?

– Разве я не говорила тебе заниматься на кухне? – говорила тогда моя мама.

А я отвечала:

– Стол в гостиной шире и удобнее

Продолжить чтение