Вольные мореходы. Книга вторая: Проклятый меч

I. Песнь аэда в таверне Ревена

Отблески костра освещали угрюмое лицо Кану. Ветер шевелил его распущенные волосы. Мореход сидел на большом камне. Внизу, между скалами, в защищенном от ветра разломе резвилось пламя. На коленях Кану, отражая алые отблески огня, покоился клинок аарасцев.

Взор разноцветных глаз морехода был устремлен вдаль, на беспокойное море. Волны глухо били в стойкие спины скал, взрывались брызгами, отступали и снова бросались на штурм берега, пробираясь в проточенные за много веков расщелины.

Над головой Кану распростерлось темное небо со множеством звезд, но не такое красивое, каким он увидел его на острове Ваан. Иней Дракона поблек и стал почти неразличим, а многие звезды пропали. Небо стало таким, каким он привык видеть его с глади Пустынного моря. Веледак не желал в эту ночь показывать свое белое око, и мореход довольствовался скудным мерцанием костра под своими ногами. Рядом, свернувшись темным комком, спал Нер. Кану повернул голову и посмотрел на него.

Нер зашевелился, поднял голову и прищурился от пламени. Кану нагнулся, сгреб рукой сухие ветки, которые им удалось собрать между скалами, и кинул в костер. Огонь встрепенулся, брызнул искрами, дерево затрещало.

– Где Лувина? – спросил Нер, осматриваясь.

– Она ушла, – безжизненным голосом ответил Кану, снова обратив взгляд на море.

– Как ушла? – недоуменно спросил Нер. – Надолго?

– Насовсем… – был ответ. Море грохотом волн поглотило эти слова.

– Как это случилось? Почему ты не разбудил меня? Почему не остановил ее?

– Она звала своего Хозяина. Она произносила имя Мелькартара. Наверное, она ушла к нему…

– Жаль… – Нер опустил голову. – Это из-за меня. Я дал ей выпить кровь богов… Это моя вина…

– Не вини себя, – тихо произнес Кану. – Она уже была мертва. Ее тело не принадлежит ей…

– Может, ты когда-нибудь еще увидишь ее? – с надеждой спросил Нер. Кану не ответил, он продолжал смотреть на волны. Он ни о чем не думал.

– Ее глаза горели серебром… – тихо проговорил он. – Она опиралась на Бадигар и поднялась на гору. Там она протянула руку к небу и позвала Мелькартара… Она теперь принадлежит ему…

– Где мы сейчас? – спросил Нер.

Кану вдруг встрепенулся от неожиданного вопроса и повернул голову:

– Ты что-то сказал?

– Я спросил, где мы? – повторил Нер.

– К западу от Ревена, судя по очертаниям берега. Полдня пути по скалам…

– Что ты будешь делать, когда попадешь в Ревен?

Кану пожал плечами, но потом ответил, немного подумав:

– Я поплыву в Налрад и поквитаюсь с Гестедом… Он отнял у меня корабль и женщину, подарил этот проклятый клинок и солгал про золото…

– А меня он проклял… – задумчиво произнес Нер, но запнулся, вспомнив про Красных Демонов. В голове снова раскатились слова колдуна: «Вспомни! Вспомни Красных Демонов! Они придут за тобой!»

Нер посмотрел на фигуру Кану, черной громадой возвышавшуюся на фоне темно-синего неба. Он, Нер, должен был исполнить свою клятву. Но не сейчас.

Они должны прийти вместе в Ревен, Кану поможет ему, безрукому калеке, сесть на корабль до Налрада. А там, может, он встретит Лектиэла. Неужто капитан снова не возьмет его в свою команду? Хоть и без одной руки…

Жаль, что сабля осталась на том проклятом острове. Сколько людей она отправила к богам! И как ему быть теперь? Учиться биться левой рукой? Искать себе другое оружие? Нер был уверен, что ни один клинок не станет слушаться его пальцев так, как потерянная сабля…

С первыми лучами солнца, заплескавшими огненным блеском по кромке воды, мореходы снялись со своего места и двинулись к Ревену. Выросшему в горах Кану было привычно взбираться на скалы и спускаться в расщелины. А вот для однорукого Нера это оказалось тяжелым испытанием. Он часто оступался и падал, но Кану всякий раз выручал его.

Наконец скалы отступили от воды, а берег усеяли круглые камешки разной величины и цвета. С хрустом прижимая их сапогами, Кану быстро шел вперед. Нер, спотыкаясь, ковылял за ним, глядя на его широкую, затянутую кольчужной сеткой спину.

К полудню, когда солнце уже начало припекать, они увидели хижины рыбаков, а через несколько сотен шагов их взгляду открылись стены возведенного на высокой скале Ревена. Внизу у моря теснились захудалые рыбацкие лодки, тихоходные торговые галеры и статные военные триеры с наклоненными мачтами. К берегу от воды вели грубо сколоченные деревянные мостки, по которым рабы тащили тюки с товарами и катили бочки с вином.

Стоял шум и гам. Мореходы вслушивались в слабо знакомую речь. Впрочем, в порту можно было услышать и более понятный филитянский говор. Раздавались резкие удары кнутов и громкая брань. В толпе виднелись и белоснежные тоги жрецов Мелькартара, и коричневые туники охранявших порт воинов, и рваные хитоны бедняков. Темнолицые кейлы носили темную одежду – синюю или черную, а бледные эрны выбирали более светлые ткани.

На гору, к городу вела широкая, но очень кривая дорога с прорубленными кое-где каменными ступенями. Справа и слева от дороги к скале лепились низкие дома крестьян, возделывавших виноград и оливки. Вдоль дороги стояли лавки. Громкие голоса предлагали вино и рыбу, зазывали поменять золото или взять его под заклад. Кану подошел к одному из менял – толстому кейлу с пышной черной бородой и, прищурившись, спросил на языке Эрнона:

– Сколько дашь за два золотых из Налрада?

Меняла окинул морехода с головы до ног оценивающим взглядом, чуть задержавшись на проглядывавшей сквозь пальцы рубиновой рукояти меча, и ответил:

– Одну…

– Одну? Да ты что, спятил? Три! Не меньше! Золото Налрада чище золота Ревена! Вы туда подмешиваете медь!

Кейл даже не вздрогнул от оскорбления. Выслушав Кану, он произнес:

– Хорошо, две монеты. Но не больше.

Кану выудил из кошеля шесть монет и бросил их на стол перед менялой. Монеты, сверкнув на солнце, рассыпались искрами и загремели по дереву. Кейл сгреб их пухлой рукой, попробовал каждую на зуб и кинул в один из висевших у него на поясе кошелей. Потом он развязал другой кошель, тугой и полный, вывалил на стол медные, серебряные и золотые монеты, отсчитал Кану шесть золотых кругляшей и сдвинул их на край стола. Мореход осмотрел монеты и потребовал заменить одну из них. Получив свое золото, Кану пошел вверх по дороге, в город. Нер последовал за ним…

Ревен поражал великолепием. Почти все его дома были возведены из камня и имели не менее двух ярусов, а выстроенные на самом высоком в городе месте храмы сияли ослепительным мрамором. Они были круглой или прямоугольной формы, с покатыми крышами, поддерживаемыми резными колоннами с искусно выточенными продольными канавками.

– Почему они не расписывают их? – спросил Нер, прикрываясь от солнца ладонью. – Они так были бы красивее.

– Эрны не любят яркость в отличие от филитян и естихарцев. Они думают, что много цветов и золота – это дикость.

Нер рассмеялся:

– По-моему дико оставлять стены белыми…

Кану пожал плечами и направился к высокому дому с колоннами, изображавшими полуобнаженных воинов, подпирающих крышу. Он слышал предание эрнов о могучем герое, вечно обреченном держать небесный свод на самом краю севера.

Кану представил себе этого воина и ужаснулся – какой он должен быть высоты и силы, если птицы парят за облаками и не ударяются о небо…

Птицы… Да разве он сам не побывал в заоблачном царстве?

Толкнув дверь, он вошел в таверну. Бритоголовый кейл – раб с белой простыней на согнутом локте – услужливо поклонился Кану и Неру и провел их за свободный стол. Таверна была изнутри отделана мрамором. Потолок пестрел мозаикой, изображавшей битву какого-то героя с многоголовым чудовищем. В нишах вдоль стен стояли мраморные статуи воинов с мечами, копьями и щитами в руках. Некоторые были полностью обнажены, а кого-то ваятель облачил в доспехи. Казалось, они вот-вот сойдут со своих постаментов и двинутся на гостей таверны – настолько точно сумел скульптор вырезать их из камня.

– Что желаете? Вино? Рыбу? Оливки? – улыбнулся раб.

– Принеси две чаши вина, – повелел Кану. Раб снова поклонился и ушел.

Нер улыбнулся, вдохнул полной грудью воздух и сказал:

– Здесь прекрасно!

В таверне сидело совсем мало людей. Большинство из них были неторопливые эрны, поэтому здесь не ощущалось привычной суеты, обычной для подобных мест в Налраде или Шадале.

Распахнулась дверь, и на порог вступил ведомый под руки двумя сильными эрнами старик. На нем был длинный дорогой хитон, а поверх него – вышитая золотом тога. Маленькие глаза старца были мутными, с белыми зрачками.

– Слепой… – прошептал Нер. В это время раб принес два широких черных кратера, на которых красной краской были изображены лошади, тянущие за собой колесницы. Они словно бежали вокруг чаши, настигая колеса своих же повозок. Нер залюбовался рисунком, поворачивая на весу кратер растопыренными пальцами. Кану не отрывал взгляда от слепца.

Старик шевелил перед собой руками, ощупывая воздух и осторожно ступая плитам. Один из молодых эрнов рядом с ним нес подмышкой кифару. Старца бережно усадили за большой стол в середине таверны, и раб поднес ему в золоченом кратере пряное вино первого отжима.

– Мелесигет… Мелесигет… – пробежал по таверне шепоток.

– Кто этот слепец? – спросил Нер, оторвавшись от кратера.

– Аэд…

– Певец? – переспросил Нер.

Кану кивнул. Он несколько раз слышал о песнях Мелесигета. Говорили, будто равных ему еще не рождалось во всей ойкумене. Таверна стала постепенно заполоняться людьми, желавшими послушать песни аэда.

Старик огладил длинную седую бороду, поднес дрожащими руками ко рту кратер и пригубил вино. Затем отставил его и повелел:

– Кифару…

Эрн взял Мелесигета за руки и вложил кифару в сухие ладони.

Мгновенно все смолкло. Все взгляды устремились на слепого старика. Он вскинул пальцы над струнами и, задержавшись лишь на миг, стал играть. Мелесигет вобрал в стесненную старческую грудь воздух, и запел. Голос его был сильным и громким, словно пел вовсе не старик, а могучий муж. Кану вслушался в его мелодичную эрнонскую речь и понял, уловив первые слова сказителя:

– Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который,

Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен,

Многих людей города посетил и обычаи видел,

Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь

Жизни своей и возврате в отчизну сопутников; тщетны

Были, однако, заботы, не спас он сопутников: сами

Гибель они на себя навлекли святотатством, безумцы…

– О чем он поет? – тихо спросил Нер, наклонившись к самому уху Кану.

– Об Одиссее…

Нер вскинул брови и восторженно произнес:

– О прародителе вольных мореходов?..

Кану кивнул, неотрывно глядя на медленно качавшего головой в такт своей речи слепого аэда.

– …Ветер от стен Илиона привел нас ко граду киконов,

Исмару: град мы разрушили, жителей всех истребили.

Жен сохранивши и всяких сокровищ награбивши много,

Стали добычу делить мы, чтоб каждый мог взять свой участок.

Я ж настоял, чтоб немедля стопою поспешною в бегство

Все обратились: но добрый совет мой отвергли безумцы;

Полные хмеля, они пировали на бреге песчаном,

Мелкого много скота и быков кривоногих зарезав.

Тою порою киконы, из града бежавшие, многих

Собрали живших соседственно с ними в стране той киконов,

Сильных числом, приобвыкших сражаться с коней и не менее

Смелых, когда им и пешим в сраженье вступать надлежало.

Вдруг их явилось так много, как листьев древесных иль ранних

Внешних цветов; и тогда же нам сделалось явно, что злую

Участь и бедствия многие нам приготовили боги.

Сдвинувшись, начали бой мы вблизи кораблей быстроходных,

Острые копья, обитые медью, бросая друг в друга…

Мелесигет вскинул голову к мозаичному потолку и с таким сильным чувством произнес последние слова, что из его незрячих глаз скользнули по щекам две слезы. Слушатели одобрительно зашумели и стали метать к его ногам монеты.

Кану развязал кошель и бросил аэду золотой.

– Этот старик – лучший, – промолвил мореход. – Я слышал много сказаний об Одиссее и его странствиях, но так, поверь мне, Нер, еще никто не пел.

Они слушали Мелесигета долго – до самого вечера, пока лик Веледака не скрылся за холмами. Нер совсем захмелел и уснул, упав лицом в тарелку с недоеденным мясом, обложенным по краям светлыми оливками. Старик устал петь, и эрны повели его отдыхать в одну из комнат. Кану почувствовал, что ему душно, а голова кружится от терпкого вина. Он с трудом встал и вышел на воздух. С горы перед его взором расстилалась темная гладь моря, накрытая синей пеленой с точками звезд, словно множеством мерцающих глаз.

Серебря воду, над морем медленно всходило Веледаково око. Мореход долго думал, почему днем Веледак показывает миру свое слепящее лицо, столь яркое, что никто никогда не видел на нем ни губ, ни бровей, а ночью глядит на ойкумену единственным оком и при этом не знает отдыха. А потом вдруг Кану осознал – у бога бодрствует только один глаз, а другой все же дремлет. Но времени сна недостает даже богу, и поэтому с каждой ночью глаз все больше и больше сощуривается, пока, наконец, от него не остается тонкая полоска. Несколько ночей Веледак спит, не следя за миром, а потом уже с новыми силами глядит за людьми.

Мореход вернулся в таверну, расплатился и повелел рабу уложить Нера в одной из комнат. Затем Кану спустился к морю, в обезлюдевший порт. Подойдя к воину, одиноко прогуливавшемуся по деревянному мостку, мореход спросил:

– Который из этих кораблей на рассвете отходит в Налрад?

Воин сощурил глаз и окинул взглядом крепкую, высокую фигуру Кану:

– На что тебе?

– Я знаю, что мой вид не внушает тебе доверия, – мореход усмехнулся и прикоснулся пальцем к черному кружку, скрывавшему левый глаз. – Мне надо попасть в Налрад. Хочу сесть на корабль.

Воин повернулся и указал наконечником копья на небольшую галеру, стоявшую у самой скалы, позади других кораблей.

– Вроде этот. Я отведу тебя.

Они проследовали по мосткам вдоль колыхавшейся воды, Кану хлопнул ладонью по влажному борту галеры и крикнул:

– Есть кто на палубе?

– Есть! Чего тебе? – над фальшбортом показалась кудлатая голова.

– Хочу поговорить с капитаном.

– О чем?

– Я должен ему золото… – соврал Кану.

Воин усмехнулся про себя, но ничего не сказал и, повернувшись, побрел прочь. Капитаном галеры оказался крепкий коротковолосый детина со смуглым лицом, густой черной бородой и большим серебряным кольцом в ухе. Его звали Фаррух, он был уроженцем далекого города Менхора, находившегося на южном берегу Пустынного моря, в могучем Естихаре. Капитан неплохо изъяснялся по-филитянски, хуже – на эрнонском языке, но со своими людьми переговаривался на неизвестном Кану естихарском наречии. Фаррух настороженно отнесся к предложению вольного морехода, чего, впрочем, тот и ожидал. Но все же естихарец согласился отвезти Кану и Нера в Земли Филитян за двадцать налрадских золотых.

Заплатив капитану пять монет, Кану вернулся в таверну, приказал рабу, чтобы тот разбудил его, когда начнут гаснуть звезды, и крепко уснул.

Галера отплыла на рассвете, когда солнце еще не выглянуло из-за края моря, но его первые лучи уже позолотили перья легких облаков. По воде стелился прозрачный утренний туман. Море, казалось, дышало, вздымая синие волны и вбирая их в себя.

Гребцами на корабле были рабы – восемнадцать человек, прикованные тяжелыми цепями к скамьям. За ними следил толстый помощник Фарруха, Асан, подвязывавший свой живот черным кушаком, из-за которого выглядывал кривой сабельный клинок. В руке толстяк всегда сжимал свитый тугим кольцом кнут, готовый в любой миг распрямиться на спину ленивого или усталого раба. Асан часто стегал гребцов, оставляя на их загорелых спинах рваные шрамы. Помимо рабов, капитана и помощника на галере было всего пятеро матросов – все естихарцы: барабанщик, кормчий со своим помощником и двое сильных молодых парней, следивших за парусом.

Фаррух вел корабль каботажным способом – вдоль берега, мимо Авира, разделенного на Западный и Восточный Пегенскими горами, выдававшимися далеко в море Срединным мысом. Это был единственный морской путь в Налрад. И очень опасный. Кану часто промышлял здесь с Лектиэлом на «Удаче». Вольные мореходы даже устроили три убежища на скалистых берегах и островах Авира, называя их про себя гнездами. Из них-то они и совершали свои кровавые набеги на торговые галеры.

Команда Фарруха сама по себе сильно походила на шайку морских головорезов, но естихарец все же занимался честным делом. Или почти честным делом. Галера шла в Налрад пустой, с высоко поднятыми над водой бортами, что уже выглядело странно. Решив не вмешиваться в дела Фарруха, Кану не стал докучать его расспросами.

Вольных мореходов Фаррух отправил в кубрик к матросам – благо там нашлись два свободных гамака. Едва только корабль отчалил, Кану завалился спать и продрых до самого вечера. Мореход и не думал, что за несколько дней соскучится по сну на корабле. Привычно покачиваясь в грязном гамаке, он набрал больше сил, чем в любой даже самой мягкой постели Налрада или Ревена.

Пробудившись, Кану разыскал Фарруха и попросил еды. Капитан молча кивнул, позвал Асана, и тот принес из трюма кусок копченого мяса и кружку нацеженного пива, старого и кислого. Мореход поблагодарил толстяка кивком и быстро съел все в кубрике.

Нер, тем временем, разгуливал по палубе между скамьями гребцов, глубоко вдыхая грудью соленый морской воздух. Золотой шар солнца погружался в изумрудные воды Пустынного моря. Для Нера теперь во всей ойкумене существовали лишь море и горы слева по борту. Его голову кружило от дыхания родной стихии, он желал сейчас сидеть среди вольных мореходов на веслах и под мерный бой догонять военную галеру, везущую на своем борту драгоценный груз. Нер надеялся разыскать в Налраде Лектиэла, выучиться биться левой рукой и снова взяться за опасное ремесло морского разбоя. Оставалось малое – убить Кану и исполнить, наконец, клятву. Но как сделать это незаметно, втайне от естихарцев? Можно было, конечно, перерезать ему горло его же мечом и выбросить тело за борт. Но Кану был силен, и если рука дрогнет, то зеленоглазый демон сам отправит туда же, в море, его, Нера…

Кану вышел на шаткую палубу. В уключинах скрипели весла. Слышалось громкое, ритмичное дыхание рабов и монотонный глухой барабанный бой. Между скамей медленно вышагивал Асан, поглядывая на рабов. Он поднял голову, увидел в дверях кубрика Кану и замер. Вольный мореход нагнулся под парусом и прошел на нос корабля. Взявшись руками за борта, он стал следить, как нос режет стремительные волны. У кормила стоял Фаррух, подменивший кормчего. Он каменным взором смотрел на море, иногда поднимая глаза на постепенно темнеющее небо. К Кану подошел Асан и сказал на ломаном эрнонском:

– Капитан зовет тебя…

Мореход опустил взгляд на кушак толстяка и заметил, что пальцы помощника капитана легли на рукоять сабли. «Они меня боятся… Но с чего вдруг?» – подумал Кану.

Асан подвел Кану к Фарруху и замер за спиной вольного морехода. Капитан глядел на покрытые огненными блестками волны – отражение заката. Шумно пенилась загребаемая веслами вода.

– Я пришел.

– Это правда, что твое имя Кану? – спросил Фаррух.

– Я не скрываю своего имени…

«К чему столь странные вопросы? – лихорадочно соображал Кану. – Чем я мог вызвать недоверие, если весь день торчал в вонючем кубрике и не появлялся на палубе?»

Услышав ответ, Фаррух кивнул и, немного подумав, задал еще один вопрос:

– Какое твое ремесло?

– Я и мой друг – наемники… – не сморгнув, солгал мореход, и тут почувствовал у своего горла саблю Асана. Над ухом раздалось его громкое дыхание:

– Лжешь…

Кану с удивлением посмотрел на Фарруха, капитан бесстрастно взирал на море.

– Ты лжешь… – спокойно произнес он, не оборачиваясь к Кану. – Я слышал от одного из рабов, что ты был помощником главаря пиратов с галеры «Удача». Вы называете себя вольными мореходами, так?..

Кану похолодел. Откуда Фаррух узнал все это? Как? И неужто теперь этот угрюмый естихарец прикажет сбросить их вдвоем с Нером в море, на корм рыбам? Или выдаст в Налраде Гестеду? Прямо в руки колдуну? Чтобы тот отправил их вдвоем к Красным Демонам…

Кану хотел было рвануться, но ощутил холодное металлическое прикосновение к своему горлу. Сильная рука Асана схватила его за плечо…

– Кроме того, – продолжал Фаррух. – Я слышал о тебе в тавернах Шадала и Авахарна. Говорят, ты силен и жесток. Вас было три десятка отчаянных головорезов, когда сто ночей назад вы сумели проникнуть в Менхор, мой родной город, вырезать всех стражников, которые охраняли берег, и разграбить три храма. Вы вынесли из них столько золота, что все оно не поместилось на маленькой галере, и вам пришлось захватить торговый корабль, чтобы вывезти награбленное. Менхор потом полыхал три дня. Это правда? – он вперился взглядом в Кану.

Мореход молчал, стиснув зубы. Конечно, они тогда разграбили Менхор, но их было не три десятка, а полсотни, и двадцать мореходов после той страшной ночи так и остались на берегу Естихара.

– …Поговаривают, будто ты сын не то демона, не то морского духа, но это уже бабские сплетни, и я в них не верю. Зато охотно могу поверить в то, что ты плавал под коричневым парусом. Это так?

Кану не отвечал. Его лоб серебрился от мелкого пота. Полным ненависти взглядом он смотрел на Фарруха. Что естихарцы сделают с ним, с вольным мореходом? Неужто он так и не отомстит Гестеду? Где же справедливость богов? Или колдун своей магией затмил их взоры?

– Молчишь? Значит, это все правда? Твой друг тоже с «Удачи»?

Кану помотал головой:

– Нет, он ничего не знает о моем прошлом.

По лицу Фарруха проскользнула легкая усмешка:

– Ты опять лжешь, вольный мореход… Он – действительно твой друг.

Кану огляделся, но Нера на палубе не увидел. Вместе с ним исчезли двое естихарцев. «Увели… – подумал мореход. – Боятся нас…»

– Что ты собираешься с нами делать? – спросил Кану.

– У меня нет выбора. Сейчас запру вас в трюме, а в Налраде сдам стражникам…

Кану опустил взгляд и произнес:

– Я готов отдать тебе все золото?

Асан прошептал ему на ухо:

– Твое золото – наше золото, – с этими словами он срезал кошель с пояса вольного морехода. Затем забрал ножны с мечом аарасцев.

– Твой корабль будут грабить все мореходы из братства, – процедил Кану сквозь зубы, со злостью глядя на Фарруха. Асан толкнул морехода в спину рукоятью сабли и повел по палубе между скамьями гребцов к лазу трюма. Откинув крышку, толстяк пихнул Кану в темноту. Мореход еле удержался на высоких ступенях лестницы, едва не скатившись вниз.

– Это ты, Кану? – послышался голос Нера.

– Я… – он поднял повязку, и трюм слабо осветился зеленоватым сиянием его глаза. Вдоль бортов Кану заметил пять или шесть бочек с мясом, рыбой и пивом.

– Хоть с голоду не помрем… – мрачно пошутил он. Слышались глухие монотонные удары волн в борта, словно кто-то колотил в дверь.

– За что они нас кинули сюда? – спросил Нер.

– Фаррух узнал меня и решил сдать нас в Налраде как пиратов.

– Зачем это ему?

– Наверное, хочет получить награду, – задумчиво пробормотал Кану.

– Но он и так забрал золото… – заметил Нер.

– Этого ему мало. Да он и не может отпустить нас – мы станем мстить. Зря я доверился естихарцу…

– Стражники отведут нас к Гестеду.

– Точно. И он будет безгранично рад, – усмехнулся Кану.

– Особенно если мы появимся перед ним связанными и без оружия, – глухо произнес Нер и уткнулся лицом в колени.

– Надо выспаться, – сказал Кану. – Может, нам удастся бежать с этого проклятого корабля – здесь близко Авир…

Они еще долго не могли уснуть. Каждый думал о том, что ждало их в Налраде. Наступила ночь, корабль шел по морю, рассекая носом упругие спины волн…

II. Возвращение корабля мертвецов

Утро встретило галеру Фарруха густым туманом. Белые клубы стлались по мертвой, недвижной воде, скрывая все впереди на два десятка локтей. Стояла глухая тишь. Асан вышел на темную от сырости палубу и щелчком кнута разбудил рабов.

– Работать, собаки! Хватит дрыхнуть! Уже утро. Хозяин и так дал вам много времени для сна! – он хлестнул двоих гребцов, и они, негромко переговариваясь и посылая сквозь зубы проклятья Фарруху и Асану, взялись за весла.

Очень медленно заколотил барабанщик – капитан не желал посадить корабль на подводный риф. Фаррух встал на носу галеры и принялся вглядываться в туман, стараясь распознать в его молочной пелене очертания скал и успеть предупредить кормчего.

– Вот и угораздило тут быть туману… – прошептал он себе под нос.

– Может, пристанем к берегу? – предложил Асан, подойдя к капитану.

Фаррух в ответ лишь помотал головой. Стоять на носу утром было зябко. Легкий морской ветерок, казалось, забирался под одежду, пробирая холодом до самых костей. Капитан потер руками плечи, но это ему не помогло. Что-то колотило его изнутри. Не то предчувствие, не то страх…

Впрочем, плыть сквозь туман было не впервой. Всегда это казалось трудным, но сейчас почему-то особенно тяготило. Фаррух желал как можно скорее добраться до Налрада, чтобы передать Совету Вельмож своих пленников и, возможно, получить награду…

Нечто пугающее было в одноглазом пирате – то ли он действительно был сыном демона, то ли обладал колдовской силой. Этого, конечно, Фаррух точно не знал, да и не мог знать, он лишь чувствовал…

Отогнав тревожные мысли, капитан стал пристальней смотреть на клубы тумана, из-под рвущихся клочьев которых выступала свинцовая морская вода. Скрипели весла, откидывая тяжелую пену, и корабль двигался вперед.

– Скала! Впереди скала! – вдруг неожиданно для себя крикнул Фаррух. – Левый борт, суши весла! Ритм втрое!

Галера стала медленно поворачивать. Скала же не отошла левее, она продолжала расти. Внезапно из тумана вынырнул нос корабля.

– Это галера! Пираты! – заорал Асан.

– Ритм еще вдвое! – взревел Фаррух.

Барабанщик яростнее заколотил по туго натянутой коже. Корабли сближались, показался изодранный парус, длинными лоскутами намотанный на рею. За выплывшей из тумана галерой, свисая с бортов, волочились по воде концы канатов. В уключинах скрипело несколько весел, часть из них была обломана, но гребцы продолжали бесполезно работать ими. Корабль плыл, подчиняясь какой-то неведомой Фарруху силе.

На носу галеры стоял капитан. Он держал свою голову в руке, прижимая ее к груди. За его спиной столпились матросы и воины. Все они были вооружены. Их лица были бледны, а кожа имела зеленоватый оттенок. На телах были заметны глубокие, залитые высохшей кровью раны.

Фаррух испуганно стиснул пальцами фальшборт так, что побелели ногти. Он безмолвно смотрел на корабль и чувствовал, как по телу расползается дрожь.

– Помоги нам, всемогущий Рон… – все, что сумел прошептать естихарец бескровными губами.

– Это корабль мертвецов, – пробормотал за его спиной Асан.

Колотушка смолкла, но рабы в ужасе продолжали грести вразнобой. Весла ударялись друг о друга, и галера резко замедлила свой ход. Корабль с мертвецами приближался.

– Что нам делать, капитан? Они настигают нас.

Фаррух не отвечал, его словно всего сковало льдом, и он не мог шевельнуть ни одним мускулом. Позади послышался отчаянный крик, а затем – громкий всплеск. Фаррух повернул голову и увидел матроса, отчаянно плывшего к берегу.

– Останови матросов, – уточнил он. – Я хочу сохранить корабль. Обещай свободу рабам, если они станут сражаться…

– Но…

– Это приказ! – рявкнул Фаррух.

Толстяк не сдвинулся с места.

– Может, стоит освободить пленников? – тихо предложил Асан, не отрывая взгляда от стремительно несущейся к ним галеры мертвецов. Он уже видел доски залитой кровью палубы.

– Это явно дело рук Кану, – произнес Фаррух. – Он – колдун. Я поговорю с ним, а ты раздай оружие матросам. Пусть дерутся.

– Но это же мертвецы…

– Я так сказал… – тихо проговорил Фаррух и, шатаясь, направился к лазу в трюм.

Кану пробудился от слабого белого света, сочившегося сквозь квадратное окно. По деревянным ступеням застучали чьи-то сапоги. Он поднял голову и прищурился. Толкнув в плечо Нера, Кану медленно встал. На ступенях стоял Фаррух, на его лице отпечатался испуг. Колени капитана дрожали, он готов был упасть.

– Это ты призвал мертвецов? – безжизненным голосом спросил Фаррух.

Кану взглянул на естихарца и переспросил:

– Чего?

Нер продрал глаза и, увидев Фарруха, спросил:

– Что там такое?

– Это ты призвал корабль с мертвыми? – повторил вопрос Фаррух. – Ты ведь – колдун?

– Корабль мертвецов? Он здесь? – воскликнул Нер и побледнел.

– Ты знаешь о нем? – обернулся к нему Кану.

– Да… – прошептал Нер. – Они пришли за мной. Они уведут меня к Красным Демонам!..

Внезапно галеру сотряс сильный удар. Фаррух не удержался на ногах и упал на дно трюма. Кану оперся ладонью о стену и устоял, Нер откатился к бочкам. Наверху зазвенело оружие, и раздались крики.

– Что там происходит? – Кану метнулся наверх и выглянул на палубу. Галера столкнулась борт о борт с другим кораблем, и на ее палубу прыгали бледные воины с обнаженным оружием. Асан и еще четверо естихарцев старались сдержать их. Напавших на галеру было, по крайне мере, вчетверо больше. Барабанщик, хрипя, бился на палубе в предсмертных судорогах, прижимая окровавленные пальцы к рассеченному чьей-то саблей горлу.

– Мертвецы… – прошептал Кану. – Нелен, помоги мне упокоить их!

Он кинулся вниз, в трюм, схватил Фарруха за ворот хитона и прохрипел ему в лицо:

– Верни мне мой меч, иначе твой корабль обречен!

Капитан кивнул, с трудом поднялся и на мягких, словно тряпичных, ногах стал выбираться на палубу.

– Быстрей! – рявкнул Кану, стиснул железной хваткой горло Фарруха и рванул на себя, наверх. Капитан кое-как вылез на палубу. Мертвецы уже захватили весь нос корабля, но естихарцы упорно оборонялись. Холодные ступни нежити давили труп помощника кормчего – парня лет шестнадцати – его живот был распорот, а вокруг тела на досках валялись алые внутренности.

– Их не берет оружие! – с ужасом заорал Асан, обрушивая свою саблю на плечо безголового капитана. Клинок словно ударил в дерево, лишь прорвав одежду.

Голова в руке мертвеца захохотала:

– Отдай мне Нера и Кану… Я уйду и не трону вас!

Фаррух замер и обернулся.

– Что? Что ты сказал?

– Он хочет наши жизни, – произнес Кану. – Так отдай же нас ему, принеси нас в жертву! Только позволь нам умереть с оружием в руках, как вольным мореходам, и я клянусь, что ты сохранишь жизни своим людям!

Асан прохрипел:

– Делай, как он говорит, Фаррух! Они убили двоих наших!

Неожиданно капитан мертвецов ударил мечом в плечо одного из естихарцев, разрубив до самого живота.

– Во имя Веледака, чьей силой мы заговорены! Возьмите Нера, который предал свою клятву, и Кану, который обрек вас на вечное скитание между жизнью и смертью! Освободим наши души! – прокричала отсеченная голова капитана, и мертвецы стали рубиться еще яростнее, оттесняя естихарцев к корме.

– Освободи нас, Фаррух! Освободи! – взвыли прикованные к скамьям рабы.

Кану с силой тряхнул Фарруха за плечи:

– Верни мне меч, иначе будет поздно!

Над палубой из лаза трюма показалась бритая голова Нера. В его глазах застыл ужас, когда он увидел безголового капитана.

– Вот Нер! – заорал мертвец, указав на морехода клинком.

Фаррух махнул Кану рукой следовать за собой и побежал в каюту. Там в сундуке лежал упрятанный в ножны меч аарасцев и два кожаных кошеля – Кану и Нера.

Мореход схватил меч и, с грохотом распахнув дверь, стремительно вырвался на палубу. Клинок с лязгом вылетел из ножен, сверкнув голубоватой сталью.

– Я пришел к тебе! – прокричал Кану и, подняв голову к серым небесам, прошептал:

– Будь в этой битве со мной, отец!

Он подбежал к Асану и кормчему – из всей команды, кроме капитана, в живых остались только они вдвоем. Мертвецы уже сносили головы несчастным рабам, которые даже не могли сопротивляться. Палуба стала скользкой от ручьев крови, слышались отчаянные вопли гребцов и звон оружия. У кормчего на левой руке не хватало трех пальцев, но он, превозмогая боль, продолжал сражаться. У Асана было глубоко ранено правое плечо, и он бился левой рукой.

Кану, как разъяренный лев, влетел в гущу мертвецов. Словно молния клинок аарасцев замелькал в руках вольного морехода. Оружие вырвалось из пальцев мертвого матроса и, перелетев дугой через борт, с всплеском исчезло под водой. Кану замахнулся из-за спины и сильным ударом снес мертвецу голову. Тот полыхнул столбом яркого пламени и исчез.

– У него проклятый клинок! – завизжала голова капитана. – Отправьте Кану к Красным Демонам, прежде чем он сгубит ваши души в горниле Хейги!

Мертвецы издали стон и двинулись на морехода, который крутился как вихрь между скамьями гребцов. Вокруг него часто вспыхивали столбы огня. Двух воинов Кану пронзил насквозь и провернул меч в твердых, как мерзлая земля, телах. Вспышка отразилась в его черном глазу. Внезапно обернувшись, он остановил сабельный удар, который грозил снести ему голову…

– Разведи огонь! – заорал Кану Асану. – Надо запалить их галеру! Беги, я здесь справлюсь!

Асан кивнул и кинулся в каюту капитана. Фаррух глядел на Кану осоловелыми глазами, не в силах сдвинуться с места, он будто прирос к палубе. Капитан встрепенулся и пришел в себя лишь после того, как его толкнул Асан. Естихарцы вдвоем побежали раздувать пламя.

Нер следил за боем, высунув голову из трюма. Он сжимал кулак и шептал молитвы Нелену. Нер желал, чтобы Кану победил. Ведь тогда не придется убивать его… А если мертвецы расправятся с Кану? Тогда они доберутся и до него, Нера. Вот если б была цела рука…

Удары сердца молотом отдавались в висках Нера. Он каждый раз холодел, когда над Кану взвивался вражеский клинок, и всякий раз переводил дух, как только рядом с мореходом вспыхивал огненный столб. В настиле палубы оставались неглубокие черные впадины – следы огня.

Стиснув зубы, Кану один за другим отражал мощные удары мертвецов и с силой разрубал бледные тела, щурясь от пламени. Одному из матросов он рассек живот и отпихнул мертвеца сапогом. Матрос перевалился через борт и взорвался огнем над водой, вспышка отразилась в волнах…

Кану не чувствовал усталости. Меч словно стал продолжением его руки. Воину с тяжелым щитом вольный мореход прорубил шлем и до самого носа расколол череп. Ударил пламенный столб, опалив концы распущенных волос Кану, и воин исчез.

Неожиданно для себя мореход обнаружил, что из мертвецов на галере Фарруха остался только капитан, прижимавший к себе голову со слипшимися от крови волосами. На галере мертвецов трое матросов отковывали гребцов и давали им в руки оружие, готовясь к новому сражению. Галеры были сцеплены между собой веслами, но усилия рабов Фарруха хватило бы, чтоб оттолкнуть злосчастный корабль.

На палубе показались Фаррух и Асан, в каждой руке они несли по факелу. Кану перевел взгляд на мертвого капитана. Тот медлил. Меч в его руке замер, как змея перед броском.

– Левый борт! – крикнул Кану гребцам. – Гребите! Раз… Два… Три… Четыре… Раз… – громко начал он отсчитывать ритм.

Рабы охотно взялись за весла, послышался скрип и громкий треск. Двоих гребцов ударило вырвавшимся из рук веслом, и они повалились в зазор между скамьями. Галеру шатнуло, Асан и Фаррух едва удержались на ногах, опершись о фальшборт.

– Напряглись! – приказал Кану гребцам.

Что-то хрустнуло, и галера пошла вперед, оставляя в стороне корабль мертвецов.

– Бросайте факелы! Подожгите корабль! – заорал Кану, и в этот миг на него прыгнул капитан.

– После смерти тебя разорвут Красные Демоны! Ты не встретишься со своим отцом! – процедила голова.

– Кто тебя послал? Гестед? – спросил Кану и звонко парировал удар. – Я так и решил.

Факелы, оставляя за собой дымные хвосты, упали на палубу галеры мертвецов, один из них попал в изодранный парус. Ткань быстро занялась пламенем.

Над морем несся звон мечей.

– Я убил тебя один раз, убью и второй! – с этими словами мореход парировал удар и пригнулся. Сталь прочертила над ним невидимый серп, и в тот же миг Кану отсек руку, державшую голову. Волосатый ком покатился по палубе, и вольный мореход пинком отправил его за борт. Над водой полетел протяжный вой. Обезглавленное тело обратилось в столб пламени, Кану отпрянул назад и услышал далекий крик Нера:

– Пригнись!

В несколько широких шагов Нер пересек палубу и сшиб Кану с ног. В тот же миг над ними просвистела стрела и, дрожа древком, впилась в мачту. Мертвый матрос на своей галере опустил лук. Кану поднял голову и посмотрел на удалявшийся корабль мертвецов. Его парус ярко полыхал, огонь уже охватил мачту и расползался по палубе.

– Ты спас мне жизнь, Нер, – прошептал Кану и потряс его за плечо. – Нер!

Но Нер был мертв. Он лежал на спине, и из его груди торчал проклятый клинок аарасцев. Его глаза слепо глядели в небо…

А меч втягивал в себя кровь жертвы…

– Не-е-е-ер! – громко заорал Кану, став на колени над его телом. Отчаянный крик морехода эхом отразился между далеких, скрытых туманом скал. – Не-е-е-ет! Будь проклят тот миг, когда я взял в руки этот меч! Нелен, почему ты не уберег Нера?! – воскликнул Кану, подняв лицо к небу.

Он схватил клинок рукой и стал шатать его из стороны в сторону. По голубоватой стали из разрезанной ладони потекла кровь. К Кану подошел Асан и, схватив сзади под руки, оттащил от тела Нера.

– Он случайно напоролся на твой меч… – тихо сказал толстяк. – Это была не твоя вина. Исполнилась воля богов…

– Воля богов? – крикнул ему в лицо Кану. – Как бы не так! Этот меч – проклят! Он сам моими же руками убил моего единственного друга! Нер столько раз спасал мне жизнь! Он никогда не предал бы меня! Я верил ему! Ты хоть понимаешь, что случилось? – Кану в исступлении схватил Асана за синий хитон и стал трясти. Ткань затрещала и, разойдясь, обнажила смуглую, в курчавых волосах, грудь естихарца.

– Он спас тебе жизнь, и боги взяли его собственную вместо твоей! Это была жертва…

– Жертва?! – Кану ринулся к Неру и выдернул из его тела меч аарасцев. – Ты сказал – жертва? Так пусть духи воды получат эту жертву! Пусть на них падет древнее проклятье!

С этими словами он подбежал к фальшборту и швырнул меч в море. Клинок несколько раз перевернулся в воздухе, и волны, плеснув, схватили его.

Обессиленный, Кану рухнул на палубу рядом с еще теплым телом Нера. Дрожащей рукой он потянулся к его лицу и закрыл мертвые глаза. Мореход не умел рыдать. Он лишь тихо лежал над телом Нера. Долго, очень долго…

В последний раз он так горевал над телом матери, когда она перед смертью подарила ему серебряный амулет.

Уже настали сумерки, когда завернутые в полотна тела погибших опустили в море, и вода, расступившись, приняла их. Кану еще долго стоял у фальшборта и смотрел вниз, на растворявшиеся в волнах светлые пятна.

Асан отковал рабов и заставил их вымыть палубу. Они без ропота исполнили его приказ. Их осталось только десять – мертвецы убили восьмерых.

Туман к вечеру рассеялся, и слева возникла стена высоких, вздыбленных к самому небу скал Западного Авира. Повсюду из воды выглядывали гладкие, обтертые волнами, спины камней. Волны взрывались пеной, ударяясь о них. Ветер усилился, и парус, выпятив свою упругую грудь, быстро понес корабль по водам.

Кану стоял на носу галеры и глядел вперед, туда, где затянутое туманной дымкой темно-зеленое море сливалось с бордовым небом. Солнце давно погрузилось в волны за кормой корабля, и о нем напоминали лишь позолоченные перья редких облаков. Ветер развевал вороньи волосы Кану и бил в лицо сильными струями. Асан отправил рабов на скамьи, спать, подошел сзади к вольному мореходу и положил руку ему на плечо:

– Иди, выпей вина, сколько хочешь, и усни. Сон будет тебе на пользу.

Кану молчал, он глядел черным глазом впереди себя, не видя ничего, он словно смотрел в пустоту.

– Я тоже потерял сегодня друзей и, если б не ты, встретился бы сегодня с Роном на его суде… Я хочу вернуть тебе золото. Твое и твоего друга. Хотя я знаю, что золото не поможет тебе. Фаррух обещает высадить тебя в Налраде и не возьмет с тебя ни медяка за плавание. И, тем более, не сдаст стражникам.

Кану повернул голову и тяжелым взглядом посмотрел на Асана так, что естихарец отпрянул.

– Передай Фарруху, – глухо сказал мореход, – я не нуждаюсь в его милостях. Я заплачу ему, как мы договаривались, и заберу свое золото. И пусть он помнит, что я спас сегодня ему жизнь и корабль.

Асан сплюнул на палубу и ушел. Кану еще долго стоял, глядя на постепенно темневшее море. Когда на небосклоне появилась первая звезда, он повернулся и пошел в кубрик…

Очнулся он ранним утром, едва лик Веледака выглянул из-за кромки моря перед носом галеры, слепя кормчего. Гамак скрипнул, покачнувшись. Кану скользнул взглядом по темным доскам пола.

Его прошиб пот. Он протер глаза, но наваждение не покинуло его. На полу лежал меч. Его клинок тускло поблескивал перламутром, а выкованная из стали лапа дракона сжимала большой кровавый рубин…

Мореход вытянул руку и поднял оружие. У меча был тот самый великолепный баланс, которым он восхищался еще у оружейника. Кану повернул клинок и увидел, как в его глубине шевельнулись две переплетенные змеи. У морехода больше не осталось сомнений – в руках он держал проклятый меч аарасцев.

Но как? Как он снова оказался на галере? Кану отчетливо помнил, как оружие несколько раз перевернулось в воздухе и, срезав гребень небольшой волны, ушло под воду. Клинок на мгновение вынырнул и исчез, утянутый тяжелой рукоятью…

Но ведь это был тот самый меч! И он, Кану, снова держал его в руках. Еще один такой сделать было невозможно – контуры змей в глубине клинка мог повторить своей магией только кузнец, единожды вынувший меч из раскаленного горнила кузницы. А если кто-то выловил клинок из воды? Но зачем? Чтобы посмеяться над ним, над Кану? Вселить страх в сердце? Да и каким опытным должен быть пловец, чтобы нашарить оружие на глубине моря!

Может, было два меча? Нет, Кану знал, что сжимал в руке тот самый клинок, который выбросил в море с борта галеры. Именно этот меч убил Нера, упокоил нежитей и пронзил оружейника, оставшись в его теле… А потом вдруг возник у него, у морехода, в лабиринте Призрачного Стража. Так же внезапно этот клинок лег в его ладонь на дне реки острова Ваан, когда он, Кану, отбивался от речных дев. Это было проклятье, которое пало на него, на морехода. Проклятье творца меча.

Кану вдруг вспомнил смуглое лицо Вельды, освещенное огнем с блюда. Она держала клинок в руках, на нем горели алые, почти кровавые письмена, а глаза старухи были полны страха. Наверное, она поняла, что проклятье меча настигнет всех, кто к нему прикоснется. «Все люди, которые исторгнут этим мечом хоть одну живую душу, сами погибнут от него. Да будет так, пока жив кузнец, выковавший его». Может, кузнец уже мертв, и проклятье не действует. Но думаю, меч тогда бы переломился…»

Стало быть, кузнец жив. Много сотен лет он бродит по ойкумене, даруя жизнь проклятьям своих творений. Но где искать его? В вечных льдах к северу от Дамана? В крутых Пегенских горах? Или в жаркой пустыне Ална-Стаге? Где же? Где он может ковать свое черное оружие, нацеженное ядом проклятий?

В древних землях аарасцев! Только там! Значит, надо плыть туда и ожидать воли богов. Если Веледак и Нелен рассудят, что он, Кану, должен погибнуть от этого меча – пусть так и будет, лишь бы скорее.

Мореход спрыгнул с гамака, выбежал на палубу и замер, прищурившись от восходящего солнца.

– Где Фаррух? – крикнул он Асану.

– Он спит… – угрюмо ответил толстяк.

Кану рванул дверь и очутился в каюте капитана. Растолкав Фарруха, мореход ему, сонному, сунул к носу меч.

– Ты видишь это? Видишь? – спросил Кану.

Фаррух с трудом пытался сообразить, что нужно мореходу.

– Я выбросил этот меч, выбросил! Все это видели: и ты, и твой кормчий, и он, – Кану указал на стоявшего в дверях Асана. Тот мрачно глядел на оружие в руке морехода.

– Да, это тот самый меч. Я признаю. Ты швырнул его море, и мы стояли рядом, смотрели. Как он оказался у тебя снова? – спросил толстяк.

Кану поднял на Асана угрюмый взор и пробормотал:

– Это – проклятье. Ты еще не понял? Если б меч не был проклят, он не превратил бы мертвецов в огонь, он не убил бы Нера, он не появился бы снова на галере…

– И как избавиться от этого проклятья? – спросил Фаррух.

– Я должен найти того, кто его выковал…

– Неужели он еще жив? – удивился Асан. – Этому клинку, поди, несколько сотен лет…

– Жив, – уверенно сказал Кану. – И я даже знаю, где он…

– И где?

– В древних землях аарасцев. Я должен попасть туда.

– И что? – вскинул брови Фаррух.

– Ты вернул мне все золото. И я дам тебе столько монет, что ты сможешь и залатать свой корабль, и купить много новых рабов. Только позволь мне отвести галеру к землям аарасцев.

– Что значит – «позволь отвести»? – громыхнул Асан.

– Вы ходите вдоль берега или от острова к острову, а я умею вести корабль по звездам и положению лика Веледака напрямик.

– Это сложно? – Фаррух с интересом посмотрел на Кану.

– Нет, не так сложно. За пять ночей я, думаю, смогу обучить тебя этому искусству. Главное – надо знать небо и движение узора звезд…

Фаррух взглянул на Асана и улыбнулся:

– Мы сможем плавать во все земли Пустынного моря за столько дней, сколько пальцев на твоих руках, Асан. Мы быстро разбогатеем.

– Я много слышал про вольных мореходов. Они как морские демоны всегда могут отвести корабль, куда пожелают, и никогда боги морей не поворачиваются к ним спиной, – ответил толстяк.

– Я согласен сделать по-твоему, Кану, – сказал Фаррух. – Ты отдашь мне половину своего золота и откроешь тайны небесных узоров.

Кану кивнул, и ни один мускул не дрогнул на его лице, хотя в душе он возликовал. Мореход ожидал, что Фарруха придется долго уговаривать.

На солнечной палубе ветер взвил волосы Кану и бросил их на плечи. Мореход оглядел своим черным глазом небеса и, подойдя с Асаном к кормчему, повелел отойти в сторону.

Взирая на лик Веледака, вольный мореход ухватился за кормило и стал разворачивать корабль. Ему казалось, будто он обуздывает стихию, будто он сам часть галеры и, что от него одного зависит, куда и как она поплывет.

Скалы остались по правому борту, лик Веледака глядел теперь в корму, а впереди корабля по волнам неслась его длинная тень. Над водой летали чайки, с громкими криками вырывавшие рыбу из тела моря. Кану любил глядеть на них, он почему-то вспоминал потерянных в стычках друзей, а сейчас вспомнил Нера…

Не слыша своего голоса, вольный мореход рассказывал Асану о лике Веледака и о небе, о полудне, о закате и восходе, указывал рукой на облака – истинные мысли Кану были далеки от хитрой морской науки. Он думал лишь о кузнеце, выковавшем проклятый меч.

Довольно скоро скалы скрылись за краем моря, и мореход почувствовал, что Асан испугался, но Кану сумел быстро его успокоить.

Незаметно пришел вечер. Кану прямо у кормила подкрепился вяленым мясом, запивая его водой. Мореход совсем не ощущал усталости, которая уже через полдня должна была сковать его тело. Не утомился даже глаз, следивший за солнцем и тенями. Лик Веледака висел над самым краем моря – крупный, оранжевый. Вокруг него сгрудились редкие облака, словно веки огромного глаза. По самым краям они блестели перышками солнечного золота. Упираясь в нос галеры, от края моря бежала сверкающая дорожка. Когда солнце до середины ушло в зеленую морскую гладь, на палубу вышел Фаррух и подошел к Кану:

– Расскажи про свою науку…

Мореход кивнул и начал говорить. Через некоторое время небо расписали звезды, и появилось наполовину сощуренное Веледаково око. Кану долго объяснял Фарруху значение звездного узора. Лишь к утру, когда небо за спиной морехода посветлело в преддверии рассвета, он подозвал к себе Асана, указал ему, как вести галеру, и, поев, лег спать.

На палубе Кану появился только на закате, когда огненные небеса вылизывали языком красного пламени золотой лик Веледака. Глаза слепила изрезанная волнами дорожка, вечно смеющаяся бликами. Асан, указывая на солнце, что-то говорил Фарруху на своем естихарском языке. Кану вновь заступил к кормилу и всю ночь растолковывал естихарцам значения тех или иных звезд. Лишь к утру мореход крепко уснул, выпив две чаши вина…

Так они плыли пять дней, прямиком через море, как могли плавать только самые отчаянные и смелые мореходы. Пять раз лик Веледака тонул в море, и пять раз он вновь выплывал, чтобы осветить ойкумену…

Духи моря и воздуха оказались терпеливы к галере Фарруха – ветер часто дул в корму, и не был слишком силен, чтобы заставить корабль раскачиваться на волнах.

Один раз Асан разбудил Кану, увидев над краем моря темный треугольник паруса. Вольный мореход понял, что это могли быть только пираты. Он приказал рабам грести во всю силу и даже заставил сесть на скамьи кормчего, Асана и Фарруха, а сам громко отсчитывал ритм, правя кораблем. Весла вытянули на борт лишь когда парус скрылся вдали.

На шестое утро мореходы не увидели лик Веледака. Небо за ночь затянули облака, а поверх волн летел бледный покров тумана, словно над морем стелился дым великанского костра.

Корабль стремительно рассекал беспокойные волны, и брызги, белой пеной взлетая над бортами, обрушивались на темную палубу. Кану хмуро посмотрел на небо и сказал:

– Быть сильной буре, но мы уже рядом – туман не бывает в море далеко от берега.

Через некоторое время в молочной показались серые очертания небольшого скалистого острова.

– Ты прав, Кану! – не сдержавшись, воскликнул Асан и захохотал, хлопнув его по плечу. – Ты великий мореход!

Остров рос на глазах, и вскоре все увидели его зеленые холмы. Кану обвел галеру вокруг острова, стараясь не посадить на мель. У самой воды столпилось стадо диких баранов. Животные пили воду из ручья, впадавшего в море.

За островом показался широкий пролив, на другой стороне которого виднелась полоса земли. Насколько хватало взгляда, берег всюду дыбился холмами, а много правее, слабо видимые в тумане, угадывались вершины невысоких гор. Днище заскребло по дну, и галера стала. Кану протянул Фарруху свой набитый золотом кошель и сказал:

– Пусть боги будут благосклонны к тебе.

– Да поможет тебе светлый Рон… – ответил естихарец.

– Помолись за меня Нелену, он скорее поможет, – ухмыльнулся мореход.

Кану кивнул Фарруху, крепко стиснул руку Асана и, поправив у пояса кошель Нера – все, что осталось от друга – спрыгнул в воду. Преодолевая по пояс в воде волны, он тяжело выбрался на берег и упал на жесткую гальку. Взяв в руку гладкий камень, мореход с силой и злостью метнул его. Камень упал где-то впереди и глухо загрохотал, прокатившись по спинам собратьев.

– Я иду к тебе, древний кузнец, иду…

Волны громко ударялись о берег и разбивались, разлетаясь тучами белых пенных брызг. Они увлекали за собой в море мелкие камни, чтобы выбросить их снова, и, как преданные псы, вылизывали Кану сапоги…

III. Встреча с кочевниками

До самого вечера Кану брел вглубь берега среди невысоких холмов, пересеченных многочисленными ручьями. Все вокруг было пусто и уныло. Море осталось далеко за спиной и о нем напоминали лишь крикливые чайки, кружившиеся высоко в небе.

Кану не знал, куда шел. Он повиновался внутреннему зову, древнему чувству, какое помогало диким животным находить их добычу. Мореход ни о чем не думал, усталость не наваливалась на его тело. Ножны с мечом были привязаны к его спине, и крестовина рукояти торчала из-за его плеча.

Когда лик Веледака стал уходить за синие холмы, а небо приобрело фиолетовые оттенки, Кану услышал гул. Он лег на траву и приложил ухо к земле. Она дрожала от ударов многочисленных копыт. Что это было? Стадо диких быков? Или овцы, которых люди гнали к стойбищу?

Через некоторое время на холме, в паре сотен шагов показался отряд всадников на низкорослых конях. Мореход различил силуэты десяти воинов, вооруженных мечами, топорами и тяжелыми палицами. У каждого из них рядом с седлом покачивался лук и полный стрел колчан. На всадниках были легкие кожаные доспехи, а их головы защищали отороченные темным мехом шлемы. Выехав на холм и увидев Кану, они придержали коней и остановились.

«Кочевники», – подумал мореход. Он ждал, не двигаясь с места. Некоторое время воины громко переговаривались на лающем языке, потом вдруг громко заулюлюкали и пустили коней вскачь прямо на Кану.

Мореход с лязгом выхватил из-за спины меч. Его кольчуга отливала красным золотом в последних лучах уходящего солнца. Несколько всадников отстали, вскинув луки. Первую стрелу Кану резким взмахом разрубил у своей груди, вторая со свистом впилась в землю у его ног. Воины были уже близко. Мореход мог различить в сумерках их широкие скулы и раскосые глаза. Крепко упершись ногами в землю, Кану приготовился к бою. Первый всадник с высоко поднятым над головой мечом пронесся мимо морехода, но Кану первым нанес удар – с разворота, из-за спины. Воин не удержался в седле и повалился на землю с рассеченным животом. Конь помчался дальше. Следующий нападавший взмахнул топором – Кану пригнулся, увернувшись. Резко распрямившись, мореход отрубил всаднику кисть руки. Кочевник завизжал и затряс покалеченной конечностью, но остался сидеть на коне.

Трое воинов окружили морехода, и он уже с трудом отбивался от их сильных ударов. Одному из коней Кану зацепил мечом ногу, и животное грохнулось на землю, сбросив с себя всадника. Еще один воин вскинул топор, но мореход, нырнув под его руку, всадил свой клинок ему в горло, и топор тяжело упал на землю за спиной Кану. Всадник захрипел, изо рта у него хлынула кровь, и он рухнул на шею коня. Животное пробежало несколько шагов, и тело, соскользнув, выпало из седла. Всадников осталось шестеро, и Кану надеялся одолеть их, но неожиданно что-то сзади с силой обрушилось на его голову.

Падая, в мутном полузабытьи он заметил круглый край палицы, скользнувшей от его затылка к плечу. Все вокруг померкло, и меч Кану выпал из расслабленных пальцев…

Кочевники спрыгнули с лошадей, связали морехода и, изловив одного из убежавших коней, перекинули пленника поперек седла. Затем нестройной вереницей они поскакали в стойбище.

Мореход очнулся, когда ему в лицо плеснули холодной водой и несколько раз сильно ударили по щекам. Он открыл глаза и увидел склонившихся над ним смуглых широкоскулых людей. Они громко ржали, видимо над ним. Голова раскалывалась от нестерпимой боли. Кану застонал и попытался потянуться руками к вискам, но вдруг понял, что крепко связан.

Все его тело трясло от холода. Он чуть приподнял голову и увидел, что был совершенно гол. На нем осталась лишь черная повязка на глазу, которую, видимо, кочевники не осмелились тронуть. С досады стиснув зубы, он взвыл и напряг мускулы, чтобы ослабить веревки, но лишь задергался, как пойманный волк. Кочевники снова захохотали.

К Кану подходили женщины и маленькие дети, они боязливо глазели на него и быстро убегали прочь. Его, вольного морехода, выставили напоказ, словно диковинного урода, каких растили в Естихаре и любили показывать на площадях Налрада, Шадала и Ревена.

– Вонючие псы! – со злостью процедил Кану, бешено вращая глазами. Кочевники опять заржали.

Неожиданно кто-то сзади сильным рывком поднял морехода на ноги. Кану разглядел за спинами окружавших его людей с десяток больших круглых шатров, стены которых были сшиты из шкур. Неподалеку паслись кони, а в загородке из длинных жердей блеяли пышные овцы. Женщины носили яркие юбки и плотные шерстяные рубашки, поверх которых болтались звонкие побрякушки. Мужчины были облачены в кожи и шкуры, которые служили им и одеждой, и доспехами. Все племя было низкорослым, и Кану выглядел среди кочевников великаном.

В это время шкура, прикрывавшая вход в один из шатров, откинулась, и оттуда, пригнувшись, вышел седой старец с длинной, до пояса, тонкой бородой. Он казался одет богаче остальных. Его голову украшал золотой обруч с бриллиантом. Судя по величавому и напыщенному виду, этот старик был вождем. Кочевники расступились, позволив ему подойти к пленнику. Старик пристально оглядел Кану с головы до ног. Раздув в гневе ноздри, он нетерпеливо махнул рукой и что-то рявкнул стоявшим за спиной морехода воинам. Кану охнул от удара по икрам и невольно упал на колени. Старик нагнулся и, обнажив в ухмылке желтые, гнилые зубы, потрепал Кану своей морщинистой рукой по щеке. Мореход шумно втянул через нос воздух и харкнул прямо в рожу старику. Сразу же несколько ног пнули Кану под дых. Не устояв на коленях, мореход, тяжело дыша и истекая слюной, рухнул на траву, к обутым в белую шерсть ногам старика. Вождь двинул пленника носком в лицо, и голова Кану дернулась назад. Из рассеченной губы потекла струйка крови. Мореход сплюнул и прохрипел:

– Ты не знаешь моего языка, но я скажу, что ты – кусок конского навоза…

Старик махнул рукой, воин схватил Кану за волосы и приподнял его голову. Мореход застонал от боли и посмотрел на вождя кочевников. В кроваво-красных кругах плавало его худое сморщенное лицо. В руках старик держал меч Кану и его серебряный амулет. Сунув его под нос мореходу, он что-то спросил.

– Да пошел ты… Ублюдок! Пожуй свое дерьмо! – проскрипел зубами Кану.

Старик что-то гаркнул воинам, морехода несколько раз крепко ударили в ухо и по носу и куда-то поволокли. Весь подбородок Кану был в крови – она лилась изо рта и из ноздрей. В какой-то момент он почувствовал пустоту под ногами, его вдруг отпустили, и мореход упал в глубокую яму.

Подняв голову, он различил на собой узкое горлышко света. Сверху в яму сыпались плевки и послышались громкие выкрики. Вытянув ноги на влажном земляном полу, Кану забылся на долгое время. В какой-то момент на него вылилось что-то жидкое и вонючее, и сразу грянул гогот. Мореход с трудом разлепил заплывший глаз и огляделся. Он был весь перемазан в дерьме.

– Гады! – заорал он. – Твари! Вы поплатитесь! Чтоб вы подохли! Чтоб вас разодрали демоны и скормили мясо псам! – он закашлялся.

От затхлых паров закружилась голова, и Кану вырвало. Его глаз окончательно заплыл, ничего не было видно, а в голове сильно гудело. Вскоре хохот наверху стих. Мореход хотел уснуть, чтобы хоть как-то восполнить свои силы, но ему мешала нес�