«Присутствие и временность» Хайдеггера глазами читателя

Введение

В фундаментальной онтологии Мартина Хайдеггера центральное место занимает понятие Dasein, которое в русскоязычной философской традиции, благодаря переводу Василия Бибихина, прочно укоренилось как «Присутствие». Этот термин обозначает не просто человека как биологический вид или объект среди объектов, но специфический способ бытия, присущий человеку. Уникальность Dasein заключается в том, что его бытие (экзистенция) всегда является для него вопросом и делом заботы. Оно всегда расположено «здесь» и «вот», вовлечено в мир и озабочено своим собственным бытием, что и позволяет ему ставить вопрос о смысле бытия как такового.

Структура этого бытия раскрыта Хайдеггером в «Бытии и времени» как «Бытие-в-мире» – неразрывное и первичное единство человека и мира, где мир предстает не как совокупность нейтральных объектов, а как поле значений, забот и проектов. Целостность Dasein выражается в феномене Заботы (Sorge), которая представляет собой единство трех моментов:

1. «Впереди-себя» (экзистенциальность, проектирование собственных возможностей);

2. «Уже-в-мире» (фактичность, «заброшенность» в определенную реальность);

3. «При-внутримировом-сущем» (поглощенность повседневными делами).

Сущностью Dasein является экзистенция – понимающее бытие-возможность. Это означает, что человек не обладает заранее заданной сущностью, как вещь, а постоянно ее созидает, делая экзистенциальный выбор и неся за него ответственность. Однако в повседневности Dasein, как правило, пребывает в неподлинном модусе, теряя свою индивидуальность в безличном «Man» («Люди»), где решения и мнения навязаны обществом.

Для достижения подлинности (аутентичности) Dasein должен осмыслить себя как целое. Эта целостность обретается через осознание своей конечности. Подлинное Бытие-к-смерти – это не панический страх, а принятие смерти как собственной, самой главной возможности, которая придает жизни конечность, целостность и остроту. Призывом к подлинности выступает «зов совести», который вырывает Dasein из анонимности «Man» и пробуждает в нем решимость – готовность осознанно принять свою свободу, конечность и ответственность.

Объединяющим смыслом и основой бытия Заботы является временность (Zeitlichkeit). Это не физическое, линейное время («время мира»), а изначальная экзистенциальная структура самого Dasein. В Zeitlichkeit приоритет принадлежит будущему (проекту себя), которое определяет настоящее и прошлое. Из этой первичной временности, основанной на конечности, проистекает историчность человека и, как ее производная, рождается обыденное понятие линейного времени («внутривременность»).

Итоговая цель хайдеггеровского анализа – показать, что понимание бытия вообще конституируется для Dasein в горизонте времени. Таким образом, время становится трансценден-тальным горизонтом для вопроса о смысле бытия. Dasein – это не человек, а бытие человека, поскольку оно, будучи временным и конечным, активно и ответственно вопрошает о бытии.

Аргументы и интерпретации зарубежных и отечественных исследователей.

Зарубежные исследователи:

1. Ханна Арендт, ученица Хайдеггера, развивала идею Dasein как «бытия-в-мире» в политическом ключе. Она подчеркивала, что человеческая жизнь обретает смысл не в изоляции, а в «публичной сфере», через действие и речь среди других, что перекликается с хайдеггеровской «вовлеченностью», но придает ей коллективное измерение.

2. Жан-Поль Сартр, экзистенциалист, взял за основу тезис Хайдеггера о том, что «существование предшествует сущности». Он сделал еще больший акцент на радикальной свободе и выборе Dasein, утверждая, что человек «осужден быть свободным» и полностью ответственен за то, кем он становится.

3. Юбер Дрейфус, американский философ, в своей работе «Бытие-в-мире» дал глубокий аналитический комментарий к Хайдеггеру. Он аргументирует, что хайдеггеровский анализ Dasein предвосхитил идеи в философии сознания и искусственном интеллекте, показав, что человеческое понимание основано не на ментальных репрезентациях, а на непосредственном, практическом навыке («know-how») и вовлеченности в мир.

4. Критики (например, Теодор Адорно) видят в концепции Dasein опасный иррационализм. В работе «Жаргон подлинности» Адорно критикует хайдеггеровские понятия «зов совести», «заброшенность» и «подлинность» как мистифицирующие социальные проблемы, переводя их в абстрактно-онтологический план и уводя от конкретной социальной критики.

Отечественные комментаторы:

1. Василий Бибихин, чей перевод Dasein как «Присутствие» стал классическим, аргументировал свой выбор тем, что этот термин лучше передает онтологический статус человека как «места» («вот»), в котором раскрывается бытие, происходит «событие» понимания бытия. Он подчеркивал, что «Присутствие» – это не субъект, а открытость, просвет, в котором являются вещи.

2. Владимир Бибихин в своих лекциях акцентировал, что временность (Zeitlichkeit) у Хайдеггера – это не поток переживаний субъекта, а само устройство экзистенции, где будущее (проект) имеет примат, потому что Dasein по своей сути есть бытие-к-возможности, а значит, и бытие-к-концу.

3. Михаил Маяцкий в своих работах указывает на сложность перевода и понимания Dasein. Он отмечает, что термин «Присутствие» хотя и устоялся, но может вести к овеществлению, в то время как немецкое Dasein указывает на динамический процесс «бытия-здесь». Эта дискуссия подчеркивает, что само понятие сопротивляется окончательной объективации, оставаясь «в движении».

4. Сергей Хоружий проводил параллели между хайдеггеровским анализом заботы, решимости и бытия-к-смерти и практиками «умного делания» в исихастской традиции православной аскезы. Он видел в обоих случаях радикальный поворот к собственному бытию, хотя и с разными конечными целями: у Хайдеггера – к подлинной конечности, в исихазме – к обожению и преодолению тленности.

Симпозиум

Давайте создадим этот симпозиум, собрав всех указанных вами мыслителей вокруг стола, чтобы обсудить сердцевину хайдеггеровского проекта – Dasein как временной феномен, сфокусировавшись на §59—60 о совести и §65 о временности.

Место действия: Условное пространство мысли, где время является не формой, а самим содержанием диалога. Участники: Мартин Хайдеггер, Платон, Аристотель, Рене Декарт, Иммануил Кант, Георг Вильгельм Фридрих Гегель, а также «читатель» как собирательный образ рефлексирующего сознания. Тема: Dasein как временность: онтологический сдвиг или метафизический тупик?

(Диалог открывается. Фигуры emerge из тумана своих текстов.)

Читатель: (Обращаясь ко всем) Мы собрались здесь, пройдя через тернистый путь медленного чтения. Центральный пункт нашего спора – утверждение господина Хайдеггера, что сущность человека, Dasein, заключена не в разуме, не в душе, а во временности. Что даже совесть – это не моральный судия, а «зов заботы», голос нашей собственной конечности, зовущий из будущего. Это кажется мне одновременно освобождающим и ужасающим. Я прошу вас, отцы-основатели нашей традиции, высказать свои возражения.

Аристотель: (Спокойно и методично) Позвольте мне начать. Мой уважаемый коллега строит свою башню на зыбком песке. Он отрицает субстанциальную основу сущего. Для меня сущность (ousia) человека – быть разумным существом, zoon logon echon. Его «временность» – это акциденция, а не субстанция. Его описание «заботы» (Sorge) – это прекрасный анализ душевных движений, но он описан в терминах возможностей и действительности, которые я же и разработал. Зачем изобретать новые онтологические категории, когда можно уточнить старые? Ваша «совесть», молодой человек, – это не «зов бытия», это голос практического разума (phronesis), который судит о поступках в контексте добродетельной жизни.

Хайдеггер: (Сухо, почти резко) Вы подтверждаете мой диагноз, господин Аристотель. Вся западная метафизика, чьим отцом вы и являетесь, понимает бытие как присутствие (Anwesenheit), как постоянное наличие (Vorhandenheit). Вы спрашиваете о что сущего, но забываете спросить о как его бытия. Dasein – это не что иное, как это самое «как». Его бытие – это существование (Existenz), возможность быть, а не реальность присутствия. Ваш «разумный субъект» уже является производным от изначального бытия-в-мире.

Декарт: (Холодно и четко) Это ведет к хаосу. Моё cogito ergo sum – единственная несомненная точка опоры. Вы же растворяете мыслящее «Я» в каком-то потоке «заботы» и «настроения». Ваша «временность» уничтожает субъект как самотождественную субстанцию. Как возможно вообще познание, если нет устойчивого «Я», которое является его основанием? Ваш анализ совести как «молчаливого зова» есть не что иное, как описание смутного, спутанного модуса мышления, который нуждается в прояснении через intellectio.

Хайдеггер: Ваша несомненная точка, господин Декарт, – это вершина забвения бытия. Вы изолировали мыслящее сознание от мира и превратили мир в объект противо-стояния (Gegen-stand). Но Dasein никогда не является «голым субъектом». Оно всегда уже есть бытие-в-мире. Ваша «несомненность» – это онтологическая нищета, забвение изначальной вовлеченности, которая всегда раньше любого противопоставления субъекта и объекта.

Кант: (Строго, поправляя очки) Мне видится здесь фундаментальное недоразумение. Я разграничил сферу явлений, где царствуют априорные формы чувственности – время и пространство, и сферу ноуменов, вещей-в-себе. Время для меня – это форма внутреннего чувства, условие возможности опыта. Вы же, господин Хайдеггер, пытаетесь сделать время онтологической характеристикой самого сущего. Это категориальная ошибка! Ваша «совесть» может быть соотнесена с «категорическим императивом», который есть факт разума, но он принадлежит к ноуменальному миру, а не к временному потоку. Вы пытаетесь онтологизировать трансцендентальное!

Хайдеггер: И вы, господин Кант, остаетесь пленником картезианской традиции. Вы спрашиваете: «Как возможны синтетические суждения a priori?». Я спрашиваю: «Как возможно вообще что-то вроде суждения?». И ответ лежит не в трансцендентальном субъекте, а в конечном, заброшенном бытии-в-мире, чье устройство есть временность. Ваш «трансцендентальный субъект» – это последний потомок субстанциального субъекта, лишенный крови и почвы. Он не есть кто, а есть что.

Гегель: (Величественно, с ироничной улыбкой) Все это весьма трогательно. Прекрасная феноменология отчаяния конечного духа. Но вы, коллега, абсолютизируете момент негативности, момент разорванности. Для меня время – это само понятие, которое есть, форма инобытия духа. Дух «падает во время» на пути к абсолютному знанию, где время будет снято. Ваш «ужас» (Angst), ваша «заброшенность» – необходимые, но преодолеваемые моменты в диалектике самопознания Абсолюта. Вы описали тезис, но не видите синтеза. Вы застряли в негативности.

Хайдеггер: Вы, господин Гегель, – вершина этой метафизики присутствия. Вы довели вульгарное понимание времени как последовательности «теперь-точек» до уровня спекулятивной концепции. Но вы мыслите время из вечности духа. Я же мыслю из временности конечного Dasein. Ваша система тотальна, но она объясняет все, кроме одного: почему вообще есть вопрошание о бытии? Это вопрошание возможно только потому, что бытие вопрошающего есть время.

Платон: (Спокойно, с легкой грустью) Все это разговор о тенях в пещере. Вы спорите о модусах временного, преходящего мира. Но разве цель философии не в том, чтобы обратиться к вечному, неизменному миру Идей? Истина, Благо, Справедливость – вне времени. Ваша «совесть», молодой человек, если она и есть голос подлинный, то лишь постольку, поскольку она напоминает душе о ее истинной родине среди идей. Она – смутная память (анамнесис), а не «зов будущего». Вы свели философию к трепету твари перед лицом ничто, забыв о ее тяге к свету вечного.

Хайдеггер: Ваш мир идей, господин Платон, – это первый и решительный шаг к тому забвению бытия, которое будет определять всю метафизику. Вы поместили подлинное бытие в сверхчувственное и тем самым обесценили мир становления, в котором мы экзистируем. Но бытие – это не высшая сущность. Это событие (Ereignis), раскрытие, которое происходит в просвете, открытом временностью Dasein. Ваш свет ослепляет, а не просвещает, ибо он скрывает сам вопрос о смысле бытия здесь и сейчас.

(Возникает напряженная пауза. Кажется, диалог зашел в тупик.)

Читатель: (Вставая, обращаясь ко всем) Я слышу ваши возражения. Они мощны и системны. Но позвольте мне, как тому, кто проделал работу медленного чтения, выступить в защиту. Господин Хайдеггер не просто предлагает новую теорию. Он предлагает иной способ мышления. Он не отрицает ваши открытия, но показывает их онтологический фундамент.

Вы, Аристотель, говорите о душе. Но Хайдеггер показывает как эта душа есть – а именно, как забота, уходящая корнями во временность. Вы, Декарт, ищете опору. Хайдеггер показывает, что единственная подлинная опора – это принятие своей бес-основности (Unergründlichkeit), своей заброшенности. Вы, Кант, устанавливаете условия познания. Хайдеггер показывает, что условием возможности познания является конечное бытие, которое уже понимает бытие. Вы, Гегель, описываете великий путь духа. Хайдеггер описывает скромный, но единственно доступный нам горизонт – горизонт нашей собственной смертной временности. Вы, Платон, зовете к вечному. Хайдеггер зовет к подлинному принятию временного.

Его синтез – это не синтез понятий, а синтез экзистенциалов. Он синтезирует:

· Ваш логос, Аристотель, превращая его в Rede (речь), укорененную в расположенности и понимании.

· Ваше cogito, Декарт, превращая его в Sorge (заботу), которая всегда уже в мире.

· Ваше трансцендентальное единство апперцепции, Кант, превращая его в Zeitlichkeit (временность) как смысл бытия заботы.

· Ваш диалектический процесс, Гегель, показывая его экзистенциальную подоплеку в «пред-бегущей решимости».

· Ваше воспоминание, Платон, превращая его в Wiederholung (повторение) – не память о прошлом, а ответ на возможность бывшего.

Его Dasein – это не новый субъект, а место (Da), просвет, в котором только и может состояться встреча с сущим и с бытием. Это синтез, который не упраздняет различия, а показывает их изначальное единство в структуре бытия-в-мире. Это тревожный, но честный синтез, который возлагает на человека небывалую ответственность: не следовать вечным идеям или моральным законам, а быть своим бытием, то есть времянить подлинно.

(Все молчат. Даже Хайдеггер смотрит на читателя с безмолвным, почти уважительным удивлением.)

Хайдеггер: (Наконец, тихо) Вы поняли. Дело не в том, чтобы быть правым против традиции. Дело в том, чтобы совершить шаг назад (Schritt zurück) к ее основанию, которое она сама забыла. Время – не объект и не форма. Оно – горизонт, позволяющий нам вообще что-либо понимать о бытии. Dasein – это тот, кто стоит в этом просвете и хранит его. Это скромная, но единственная задача мысли.

Диалог не заканчивается. Фигуры медленно растворяются, оставляя читателя наедине с текстом «Бытия и времени» и с бездонной глубиной вопроса, который теперь звучит в нем с новой силой: Что значит – быть?

Реконструкция Dasein как Единого Феномена

Продолжим диалог, подключив указанных интерпретаторов к прямому обсуждению. Финал диалога – попытка синтеза, реконструкции Единого Феномена.

Диалог: Реконструкция Dasein как Единого Феномена

Участники: В. Бибихин, М. Маяцкий, Ю. Дрейфус, Х. Арендт, Ж.-П. Сартр, С. Хоружий, Т. Адорно.

Место: Условное пространство мысли, «просвет» (Lichtung), где бытие приходит к слову.

(Диалог начинается)

Бибихин: Мы собрались здесь, в этом «Вот», чтобы помыслить само это «Вот». Dasein – это не человек, а событие присутствия, благодаря которому нечто вроде «человека» и «мира» становится возможным. Это просвет, Clearing, где сущее является как сущее. Всё иное – производно от этого фундаментального обстоятельства.

Маяцкий: Согласен, но важно подчеркнуть: это «Вот» – не точка на карте и не статичное состояние. Немецкая приставка «Da-» – это указание на процесс, на непрестанное полагание-себя-в-открытость. «Бытие-здесь» – это глагол, а не существительное. Оно есть постоянное осуществление, и любая попытка схватить его в статичную категорию убивает его, подменяет сущим.

Дрейфус: Именно так! И это осуществление происходит не в головах, а в мире. Ваше «Вот-Бытие», Владимир Вениаминович, – это не созерцательный разум, а мой «know-how». Первично – это вовлеченность в мир, умение обращаться с вещами, которые являются нам не как объекты для изучения, а как подручное, как молоток, который «указывает» на гвоздь, а гвоздь – на полку, полка – на уют дома… Это и есть сеть значимостей, тот самый мир, в котором только и может присутствовать Dasein.

Арендт: И этот мир, Мартин [Хайдеггер], к сожалению, часто забывал, – это прежде всего мир между людьми. Ваше «Со-бытие» (Mitsein) – это не дополнение, а конститутивная черта Присутствия. Dasein изначально публично. Его подлинность раскрывается не в уединённой тревоге перед смертью, а в совместном действии и слове, в публичной сфере, где мы являемся друг другу в своей уникальности. Без этого «между» нет ни истории, ни политики, ни, в конечном счёте, полностью раскрытого человеческого бытия.

Сартр: Совместность – да, Ханна, но не оправдание! Другой – это всегда взгляд, который объективирует меня, крадёт мою свободу. Да, я заброшен в мир с другими, но это лишь усиливает моё одиночество в свободе. Dasein – это прежде всего проект, постоянный выбор себя. «Существование предшествует сущности» – это и есть его кредо. Оно не имеет алиби. Ни Бог, ни природа, ни «Они» не могут снять с него бремя абсолютной ответственности за тот проект, которым оно является. Его подлинность – в признании этого ужаса и этой славы свободы.

Хоружий: Вы оба правы, и это напряжение между публичным и индивидуальным снимается – но не теоретически, а практически – в работе над собой. Структура Заботы (Sorge) требует «решимости» (Entschlossenheit). Это не просто выбор, это экзистенциальный поворот, аскеза. Здесь я вижу глубокое сходство с исихастскими практиками: и там, и здесь требуется радикальное усилие, «умное делание», чтобы прорваться через слои неподлинного, привычного бытия – к своему собственному, подлинному устроению. Для Хайдеггера – к бытию-к-смерти, для святых отцов – к обожению. Но антропологическая механика сходна: это практика самопреобразования.

Адорно: (Скептически) И вот мы дошли до самого опасного места! Этот возвышенный язык «подлинности», «решимости», «бытия-к-смерти» – это всего лишь жаргон, господа! Он мистифицирует реальность. Пока вы говорите о тревоге и заброшенности как об онтологических категориях, вы молчите о конкретной заброшенности рабочего у станка, о тревоге безработного, об отчуждении в обществе товарного фетишизма. Ваша «аскеза» и «решимость» предлагают индивидуальное решение социально-исторических проблем! Это тонкая форма примирения с ужасом status quo: не меняйте мир, меняйте свое отношение к нему. Подумайте о смерти – и вам станет легче в вашем рабстве. Это философия капитуляции.

Бибихин: Теодор, ваш упрёк серьёзен. Но он возможен лишь потому, что уже есть это «Вот», это пространство смысла, где ужас и несправедливость могут явиться как ужас и несправедливость. Онтология не отменяет социологию, но делает её возможной. Да, можно использовать мысль о бытии для оправдания сущего, но в этом вина не бытия, а того, кто так его употребляет.

Маяцкий: И кроме того, сам ваш критический пафос, Адорно, – разве он не коренится в том самом измерении возможности, которое открывает Dasein? Ваше «недолжное» состояние общества предполагает возможность «должного». Эта возможность – тоже часть онтологического устройства Присутствия.

Арендт: Значит, задача не в том, чтобы отвергнуть онтологию, а в том, чтобы не дать ей уйти в дурную бесконечность индивидуального спасения. Политическое действие – это тоже способ быть подлинным, более того, это тот способ, при котором наша конечность преодолевается через начало нового, через нарратив, который складывается между людьми в истории.

Сартр: И каждый акт такого действия – это акт моей свободы и моей ответственности. Даже бунт.

Хоружий: Который требует аскезы и мужества.

Финал диалога: Синтез – Реконструкция Единого Феномена

Единый Феномен Dasein предстаёт не как неразрешимое противоречие, а как многоуровневое напряжённое единство, живая структура, чьи измерения взаимообусловлены.

1. Онтологический уровень (Бибихин/Маяцкий) является фундаментальным. Dasein – это событие раскрытия бытия, динамический просвет. Без этого измерения всё остальное теряет свой фундамент и превращается в разговор о свойствах некоего готового существа – человека.

2. Экзистенциально-феноменологический уровень (Дрейфус) – это способ осуществления этого просвета. Он раскрывается не в мышлении, а в практической, заботливой вовлечённости в мир значимостей.

3. Временнóй уровень (Бибихин) – это модус этого осуществления. Dasein есть временность, оно эк-статично, оно есть постоянное трансцендирование себя к своим возможностям, укоренённое в конечности.

4. Социально-этический уровень (Арендт/Сартр) – это контекст и imperative этого осуществления. Dasein всегда уже находится с другими, и его проект свободы разворачивается в пространстве взаимной ответственности и потенциального конфликта. Здесь его бытие становится политическим.

5. Практико-аскетический уровень (Хоружий) – это техника этого осуществления. Подлинность не дана, она достигается через работу над собой, через «решимость», требующую усилия и мужества.

6. Критическое измерение (Адорно) – это необходимая самокоррекция всей конструкции. Оно напоминает, что любое онтологическое построение должно постоянно сверяться с конкретно-исторической реальностью страдания и отчуждения, дабы не стать идеологическим инструментом их оправдания.

Таким образом, Единый Феномен Dasein – это напряжённое, динамическое целое: Заброшенное в мир и к другим, практически вовлечённое Присутствие, которое, будучи ориентированным на свою конечную возможность-к-смерти, обретает (или теряет) себя в актах свободного проекта, требующего аскезы и ответственности перед лицом Другого, – и всё это при постоянной угрозе соскальзывания в неподлинность как индивидуального бегства, так и социальной мистификации.

Его целостность – не в спокойной гармонии, а в удерживании этого напряжения. Реконструировать Dasein – значит увидеть эту сложную архитектонику и признать право каждого измерения на голос в этом непрекращающемся споре.

Ключевые следствия такого прочтения Dasein

§45. Итог подготовительного фундаментального анализа Dasein и задача изначальной экзистенциальной интерпретации этого сущего

Что было получено в ходе подготовительного анализа Dasein и что остается искомым?

Что мы обрели? Мы обнаружили основную конституцию исследуемого сущего – Бытие-в-мире. Его сущностные структуры центрируются в открытости (Erschlossenheit). Целостность этого структурного целого раскрылась как забота (Sorge). В ней заключено бытие Dasein. Анализ этого бытия руководствовался тем, что было предварительно определено как сущность Dasein – экзистенция. Этот термин в формальном указании означает: Dasein есть понимающая возможность бытия (Seinkönnen), для которой в её бытии важно это самое бытие. Сущее, которое так существует, – это всегда я сам. Проработка феномена заботы дала взгляд на конкретную конституцию экзистенции, то есть на её изначальную связь с фактичностью (Faktizität) и заброшенностью (Verfallen) Dasein.

Что мы ищем? Ответ на вопрос о смысле бытия вообще. И прежде всего – возможность радикальной проработки этого основного вопроса всей онтологии. Выявление горизонта, в рамках которого нечто like бытие вообще становится понятным, равнозначно прояснению возможности понимания бытия как такового, которое само принадлежит к конституции сущего, именуемого Dasein. Однако понимание бытия как сущностный момент бытия Dasein можно радикально прояснить лишь в том случае, если это сущее, чьим бытием оно является, изначально интерпретировано в нём самом в отношении его бытия.

Можем ли мы считать онтологическую характеристику Dasein как заботы изначальной интерпретацией? По какому критерию следует оценивать экзистенциальную аналитику Dasein на её изначальность? Что вообще означает изначальность онтологической интерпретации?

Онтологическое исследование – это возможный вид интерпретации (Auslegung), которая характеризуется как проработка и присвоение понимания. Всякая интерпретация имеет свою пред-структуру: свой задел (Vorhabe – то, что мы уже «имеем в виду»), свой взор (Vorsicht – угол зрения, перспективу) и свой концептуальный проект (Vorgriff – понятия, которыми мы схватываем явление). Чтобы интерпретация стала эксплицитной задачей исследования, вся эта структура, именуемая герменевтической ситуацией, должна быть заранее прояснена и обоснована в фундаментальном опыте «предмета» раскрытия.

Изначальная онтологическая интерпретация требует не просто какой угодно феноменально обоснованной герменевтической ситуации. Она должна expressly удостовериться, что захватила в свой «задел» (Vorhabe) целое тематического сущего. Также недостаточно лишь феноменально обоснованного предварительного наброска бытия этого сущего. «Взор» (Vorsicht) на бытие должен схватывать его в отношении единства принадлежащих ему и возможных структурных моментов. Только тогда вопрос о смысле единства целостности бытия всего сущего может быть поставлен и ответ на него может быть обретен с феноменальной достоверностью.

Соответствовала ли наша прошлая аналитика таким требованиям? Вела ли нас наша герменевтическая ситуация к требуемой фундаментальной онтологией изначальности? Можем ли мы, отталкиваясь от полученного результата («бытие Dasein есть забота»), продвинуться к вопросу об изначальном единстве этого структурного целого?

· Взор (Vorsicht) был неполон: Мы определяли идею экзистенции как понимающую возможность бытия. Но эта возможность бытия свободна для подлинности (Eigentlichkeit) или неподлинности (Uneigentlichkeit). Наша предыдущая интерпретация, исходившая из усредненной повседневности (durchschnittliche Alltäglichkeit), ограничивалась анализом безразличного или неподлинного существования. Хотя мы и достигли конкретного определения экзистенциальности, онтологическая характеристика конституции экзистенции осталась с существенным изъяном. Пока экзистенциальная структура подлинной возможности бытия не включена в идею экзистенции, нашему «взору» не хватает изначальности.

· Задел (Vorhabe) был неполон: Можем ли мы утверждать, что, начиная с повседневности, мы захватили целое Dasein – это сущее от его «начала» до его «конца»? Повседневность – это как раз бытие «между» рождением и смертью. Но если сущностью Dasein является экзистенция (то есть его бытие всегда впереди себя), то Dasein, пока оно существует, всегда еще не что-то. Сущее, чья сущность заключается в экзистенции, по своей сути сопротивляется возможности схватить его как целое сущее. Таким образом, наша герменевтическая ситуация не только не захватила целое сущее, но и становится сомнительным, возможно ли это вообще.

Вывод: Предшествующая экзистенциальная аналитика Dasein не может претендовать на изначальность. В «заделе» у нас было лишь неподлинное бытие Dasein, и притом как не-целое.

Новая задача: Чтобы интерпретация бытия Dasein как фундамента для проработки основного вопроса онтологии стала изначальной, она должна предварительно вывести бытие Dasein на свет в его возможной подлинности и целостности.

Это означает: необходимо поставить вопрос о том, как это сущее может быть целым. В бытии Dasein, пока оно есть, всегда есть что-то «еще не», то, чем оно может и станет. К этому «незавершенному» принадлежит и само «окончание» – смерть. Это «окончание», принадлежащее к возможности бытия (экзистенции), ограничивает и определяет всякую возможную целостность Dasein.

· Чтобы адекватно феноменально обсудить возможную целостность, нам нужен онтологически адекватный, то есть экзистенциальный, понятие смерти.

· Смерть, как она есть для Dasein, раскрывается только в экзистенциале (existenziell) – в бытии-к-смерти (Sein zum Tode). Экзистенциальная структура этого бытия-к-смерти оказывается онтологической конституцией возможности-бытия-целым Dasein.

· Таким образом, целое экзистирующее Dasein можно захватить в экзистенциальный «задел». Но может ли Dasein вообще существовать подлинно и цельно?

· Свидетельство о подлинной возможности бытия дает нам совесть (Gewissen). Её экзистенциальная интерпретация приводит к insight, что подлинная возможность бытия Dasein заключается в воле-иметь-совесть (Gewissen-haben-wollen).

· Эта экзистенциальная возможность, по своему смыслу бытия, тяготеет к экзистенциальной определенности через бытие-к-смерти.

Ключевой итог: С выявлением подлинной возможности-бытия-целым Dasein, экзистенциальная аналитика удостоверяется в конституции изначального бытия Dasein. И эта подлинная возможность-бытия-целым проявляется как модус заботы. Тем самым обретается феноменально адекватная основа для изначальной интерпретации смысла бытия Dasein.

Финальный прорыв: Изначальным онтологическим основанием экзистенциальности Dasein является временность (Zeitlichkeit). Расчлененная структурная целостность бытия Dasein как заботы впервые становится экзистенциально понятной именно из временности.

Дальнейший путь анализа таков: все ранее обретенные структуры Dasein должны быть «обратным ходом» проинтерпретированы на предмет их временного смысла.

· Повседневность раскрывается как модус временности.

· Из временности становится понятно, почему Dasein в основе своего бытия исторично (geschichtlich) и может формировать историю (Historie).

· Поскольку Dasein «пользуется» временем и «считается» со временем, временность Dasein образует исчисление времени (Zeitrechnung). Переживаемая в нем «время» – это ближайший феноменальный аспект временности, из которого вырастает обыденное, вульгарное понимание времени, развившееся в традиционное понятие времени.

· Выяснение происхождения этого времени, «в котором» встречается внутримирное сущее, готовит понимание для еще более изначального проявления временности. В ней коренится понимание бытия, конститутивное для бытия Dasein. И проект смысла бытия вообще может осуществляться в горизонте времени.

Трактовка и контекст для читателя

Вся экзистенциальная структура Dasein (забота, совесть, решимость) есть модус временности. §45 – это мост, который подводит итог первому разделу («Подготовительный фундаментальный анализ Dasein») и задает программу всего второго раздела («Dasein и временность»).

1. Проблема целостности и подлинности: Хайдеггер показывает, что анализ повседневного, «неподлинного» Dasein (который доминировал в первом разделе) принципиально неполон. Dasein нельзя понять до конца, пока мы не схватим его как целое (от рождения до смерти) и в его подлинном модусе существования (когда оно осознает свою конечность и берет на себя ответственность за свое бытие). Без этого забота остается формальной структурой.

2. Смерть как экзистенциал: Решение проблемы целостности – не в том, чтобы посмотреть на труп, а в том, чтобы понять смерть как способ бытия Dasein. Бытие-к-смерти – это не прекращение существования, а осознание своей радикальной конечности как конститутивной возможности. Это осознание «вырывает» Dasein из безличности «Man» и делает возможным подлинное существование.

3. Иерархия понятий для читателя:

o Забота (Sorge) – это онтологическая структура бытия Dasein как такового (единство экзистенциальности, фактичности и заброшенности).

o Бытие-к-смерти и Воля-иметь-совесть – это экзистенциальные модусы, в которых забота проявляется подлинным образом.

o Временность (Zeitlichkeit) – это смысл бытия заботы. Это то, что делает саму заботу возможной и понятной. Это не «время часов», а изначальное, экстатическо-горизонтальное строение самого Dasein как «вне-себя-в-себе-бытия» (будущее-прошлое-настоящее). Все структуры Dasein коренятся в временности.

4. Цель второго раздела: Показать, что временность – это основа:

o Повседневности (как неподлинный модус: забвение времени, поглощенность настоящим).

o Историчности (Dasein как историчное существо, чье бытие есть «событие»).

o Обыденного понятия времени (которое производно от изначальной временности).

Библиографические источники для углубленного изучения

Отечественные специалисты:

1. В. В. Бибихин: Его перевод «Бытия и времени» и особенно лекционный курс «Дело Хайдеггера» являются классикой русскоязычной хайдеггерианы. Бибихин блестяще объясняет сложные места, включая проблему временности.

2. М. Хайдеггер «Время и бытие» (и другие работы позднего периода): Показывают эволюцию его мысли о времени.

3. П. П. Гайденко: Её работы по истории философии («Время. Длительность. Вечность», «Прорыв к трансцендентному») содержат глубокие анализы Хайдеггера в контексте европейской метафизики.

4. А. Г. Черняков: «Онтология времени» – сложная, но фундаментальная работа, где Хайдеггеру уделено центральное место.

5. С. А. Коначева: Современный исследователь, работы которой («Бытие и ничто», «Событие и вещь») expertly трактуют Хайдеггера, в т.ч. и проблему времени.

Зарубежные специалисты (классика):

1. William J. Richardson, S.J. «Heidegger: Through Phenomenology to Thought» – одна из самых авторитетных книг о Хайдеггере, одобренная им самим. Подробно разбирает переход от Dasein к временности.

2. Hubert L. Dreyfus: «Being-in-the-World: A Commentary on Heidegger’s Being and Time, Division I» – культовая книга, разбирающая первый раздел. Для второго раздела можно смотреть его лекции.

3. Stephen Mulhall: «Heidegger and Being and Time» (Routledge Philosophy GuideBooks) – отличное введение, краткое и ясное.

4. Francois Raffoul & David Pettigrew (eds.): «Heidegger and Practical Philosophy» – сборник статей, где рассматривается связь подлинности, решимости и временности.

5. Friedrich-Wilhelm von Herrmann: «Hermeneutics and Reflection: Heidegger and Husserl on the Concept of Phenomenology» – фон Херрманн был ассистентом и первым издателем Хайдеггера, его комментарии максимально близки к авторскому замыслу.

Диалог: Голос самого Хайдеггера

(После паузы, последовавшей за синтезом, в просвете возникает иная фигура мысли. Не та, что пишет «Бытие и время», но более поздняя).

Хайдеггер (обращаясь ко всем): Вы говорите о Dasein. Вы говорите верно, но… недостаточно изначально (anfänglich). Вы вслед за мной молодым ищете ответ в устройстве человеческого присутствия. Но сам вопрос – вопрос о смысле Бытия – остаётся в тени ваших споров.

Адорно: Вот! Я же говорил! Он уводит в абстракцию!

Хайдеггер: Нет, господин Адорно. Вы требуете говорить о конкретном страдании – и вы правы в своём требовании. Но неправы в том, что видите в онтологии бегство. Вы ищете причину страдания в экономике, в идеологии – и находите. Но разве сам горизонт, в котором несправедливость является как несправедливость, а вещь – как всего лишь товар, – разве этот горизонт не есть дело самого Бытия? Техника (Gestell), которая ставит всё на учёт и в наличие, – это не заговор капиталистов, это судьба Бытия (Geschick des Seins), забвение его истины как события (Ereignis).

Бибихин: Значит, «Вот» – это не свойство человека, а место, которое человек призван хранить для события истины Бытия?

Хайдеггер: Именно так. Человек – пастух Бытия, а не его господин. Dasein – это то, через что Бытие «даёт» себя, но и скрывается. Ваше «Присутствие» верно, Владимир Вениаминович, но его надо слышать как «При-сутствие» – стояние в просвете истины Бытия.

Маяцкий: Но это стояние – динамично. Это не статика.

Хайдеггер: Совершенно. Это «стояние» есть вхождение в Ereignis – событие-при-своение. Бытие присваивает человека для того, чтобы через него осуществляться. Время – не линия и не поток, о котором я говорил в связи с Temporality Dasein. Время-пространство (Zeit-Raum) – это про-странение, которое само Бытие даёт для своего просвечивания.

Дрейфус: Но как тогда быть с миром молотков и знаков? С моим «being-in-the-world»?

Хайдеггер: Мирность мира, о которой я тогда говорил, – это первый шаг от субъект-объектного отношения к месту обитания человека. Но теперь я скажу иначе: вещь – не подручное (Zuhandenes) и не наличное (Vorhandenes). Вещь собирает мир. Кувшин собирает в себе дар вина, небо, землю, смертных и богов. Ваша практическая вовлечённость – лишь отзвук этого изначального собирания-вещи-мира.

Арендт: А политика? Со-бытие? Публичная сфера? Разве это не то самое «между», где человек обретает себя?

Хайдеггер: «Они» (das Man) – это, конечно, неподлинность. Но и подлинное Mitsein… Оно возможно не в политике в её современном смысле, которая есть лишь часть той же техники. Оно возможно лишь там, где люди, прислушиваясь к голосу Бытия, становятся соседями по судьбе, обитателями одной местности духа. Мыслитель не может предписать, как должна выглядеть эта общность. Он может лишь подготовить для неё место, расчистив его от метафизических предрассудков.

Сартр: Но свобода! Выбор! Ответственность! Вы отрицаете их?

Хайдеггер: Ваш экзистенциализм, господин Сартр, читает мои работы как антропологию. Вы ставите человека в центр. Но вопрос не в том, свободен ли человек. Вопрос в том: что такое свобода? Я бы сказал сейчас: свобода – это отпущенность на открытость потаённого, позволение Бытию быть. Это не свойство воли человека, а дар Бытия. Ваша «ответственность» тогда – это ответ на зов Бытия, а не проекция себя на ничто.

Хоружий: Тогда наша «практика себя», работа над собой – это и есть настройка на этот зов? Подобно тому как в исихазме ум собирается в сердце для слышания Бога?

Хайдеггер: (После паузы). Мыслитель не молится. Но он делает нечто схожее: он внимает. Его «аскеза» – это аскеза мышления, отказ от расхожих мнений, готовность к удивлению. Мысль – это благодарность, ответ на дар Бытия.

Адорно: И всё же… эта онтологизация истории, судьбы Бытия… Она обезоруживает. Если всё – судьба Бытия, то какой смысл бороться с конкретным злом?

Хайдеггер: Мысль ничего не делает. Она ничего не производит. Она не может предотвратить гибель Освенцима. Но она может помыслить, что такое техника, приведшая к нему. Не действие, но осмысляющее вопрошание – её удел. Возможно, из этого вопрошания однажды произрастёт иное действие. Но мысль не может его гарантировать. Её задача – быть готовой к приходу нового Бога.

Ключевые библиографические источники для углублённого изучения (Дополнение к предыдущему списку)

Основные тексты самого Хайдеггера (кроме «Бытия и времени»):

1. «Кант и проблема метафизики» – ключ к пониманию связи между временностью и трансценденцией.

2. «Введение в метафизику» – мощное развёртывание вопроса о Бытии и ничто.

3. «Доклады и статьи» (например, сборник «Пути к не проторенной дороге») – содержит ключевые тексты позднего Хайдеггера: «Вещь», «Вопрос о технике», «Искусство и пространство», «Строить, жить, мыслить».

4. «Ницше» (в 2-х томах) – гигантский труд, где Хайдеггер прорабатывает свою позицию через диалог с Ницше, что критически важно для понимания его поздней мысли.

5. «На пути к языку» – центральный текст для понимания «поворота» и роли языка как «дома бытия».

Отечественные исследователи (дополнение): 6. Хайдеггер, М. «Цолликоновские семинары» – уникальный текст, где Хайдеггер практически разъясняет психиатрам свои ключевые понятия (Dasein, бытие-в-мире, забота) в диалоге, очень доступно. 7. Михайлов, И.А. «Ранний Хайдеггер: между феноменологией и философией жизни» – блестящий анализ генезиса мысли Хайдеггера. 8. Ахутин, А.В. «Поворотные времена» – содержит глубокие статьи о Хайдеггере и его диалоге с античностью.

Зарубежные исследователи (дополнение): 9. Richard Polt. «Heidegger: An Introduction» – одно из лучших кратких введений, охватывающее все периоды. 10. Mark A. Wrathall. «How to Read Heidegger» – отлично разбирает ключевые мотивы его мысли. 11. Julian Young. «Heidegger’s Philosophy of Art» и «Heidegger’s Later Philosophy» – очень ясные и глубокие работы. 12. Michael Inwood. «Heidegger: A Very Short Introduction» – гениально сжатое и точное введение из знаменитой оксфордской серии. 13. Peter Trawny. «Heidegger and the Myth of a Jewish World Conspiracy» – сложная, но важная работа, критически анализирующая связь его мысли с политическими заблуждениями (т.н. «Чёрные тетради»).

Для углублённого изучения временности: 14. David Farrell Krell. «Daimon Life: Heidegger and Life-Philosophy» – сложный, но фундаментальный разбор понятий времени, жизни и смерти у Хайдеггера. 15. William McNeill. «The Glance of the Eye: Heidegger, Aristotle, and the Ends of Theory» – прекрасное исследование о связи времени, восприятия и практики у Хайдеггера.

Этот список предоставляет путь от первоисточников через авторитетные комментарии к специализированным исследованиям, позволяя глубоко погрузиться в многослойную мысль Хайдеггера.

§46. Кажущаяся невозможность онтологического постижения и определения бытия Dasein как целого

§47. Почему смерть Другого не может раскрыть целостность моего собственного Dasein