Царская невеста. Я попала!
Глава 1
– Марья Иванна, очнитесь! – я ощутила, как меня больно ударили по щекам и замычала. Просыпаться не хотелось, но больно любопытно стало, кто себе позволяет такое неуважительное отношение ко мне? Я сделала глубокий вдох и ощутила гадкий запах, отчего глаза раскрылись сами собой.
– Пришла, пришла в себя! Государыню зовите! – раздался многоголосый шёпот, а я дёрнулась и принялась озираться. Вокруг было темно – хоть глаз выколи, лишь где-то вдалеке подрагивали огоньки, как от множества свечей. Желудок внезапно скрутило и я, приподнявшись, выплеснула его содержимое прямо на юбку девушки, которая сидела у изголовья. Та с криком отскочила, а я с удивлением отметила длинную косу, до самого зада, и расшитый золотой нитью сарафан. Мои девятиклассницы нынче такие не носят! Где я? Почему выключили свет?
Между тем шёпот стих и перед моим лицом оказалась строгая женщина, по самые глаза укутанная в чёрный монашеский наряд. Соболиные брови нахмурились, а лицо скривилось в недовольной гримасе.
– А ну вышли все из покоев царевны Анастасии! – рявкнула величественная монашка и комната мгновенно очистилась. – Ишь, набились!
Я сама от страха распахнула глаза и стала искать выходы, чтобы ретироваться. Но чёрная женщина уже подошла ко мне, взяла за руку и строго спросила:
– Чего надумала? Расхвораться сразу после царственного освящения? Плохая примета то, – сурово произнесла она, а я стала судорожно думать, как оправдаться. – Ну чего молчишь? Язык проглотила?
Я кивнула. Язык действительно присох к нёбу, во рту остался кислый вкус.
– Пить, – хрипло выдавила я из себя и благодарно приподнялась с кровати, чтобы глотнуть воды, которую мгновенно поднесла услужливая рука. Зубы звякнули о тонкий металл, а я с удивлением обнаружила, что пью из чеканного серебряного кубка.
– Лекарей позвать, мне потом доложить, – распорядилась монашка и, круто развернувшись, выплыла из комнаты, оставив после себя удушливый запах ладана.
За одно я была ей всё же благодарна – помещение осталось пустым, за исключением той девки, которая приняла на свои колени содержимое моего желудка. Она уже успела переодеться и снова присела на мою кровать. А у меня снова начала кружиться голова, и я попросила:
– Окно. Открой, пожалуйста.
Та мгновенно сорвалась с места и открыла ближайшее ко мне окно. Стекло было витражное и по виду очень дорогое. Ты, Марья Ивановна, как здесь вообще оказалась?
Пока девушка в красном сарафане и расшитом кокошнике возилась с окном, я заглянула под одеяло. Слава Богу, хотя бы не голая. Белая хлопковая сорочка приятно облегала тело, а накрыта я была вышитым покрывалом с меховой оторочкой.
– Как тебя зовут? – спросила я девушку. Та вытаращила глаза и сказала:
– Так Дуняша я, царевна, – и пристальнее вгляделась в моё лицо. А я поняла, что мне лучше помолчать, чтобы не выдать себя ещё каким-то вопросом. Я умная, разберусь. Если это сон – то даже интересный. Если б ещё так не крутило живот…
Дверь распахнулась так же внезапно, как и в прошлый раз, и в покои вошли двое мужчин. Они были в средневековых костюмах: простые чёрные мантии, мягкие кожаные башмаки, на голове у одного круглая шапочка. В руках каждый держал большую полотняную сумку, а следом за ним семенил молодой мальчик в сюртуке и обтягивающих штанах, который еле удерживал на весу большой деревянный ящик.
Тот, что в шапочке, быстро спросил что-то на непонятном языке. Я уловила знакомое слово patiens. Латынь? Он, не дожидаясь ответа, гаркнул что-то еще. Какой-то там «фенестрам». Я хлопала глазами и с удивлением смотрела на этот спектакль.
Второй мужчина с непокрытой головой перевёл Дуняше:
– Закройте окно, вы впускаете нездоровые пары к царевне!
Какие пары, вы чего? Тут задохнуться можно! Сперва толпа надышала, потом свечи начадили. Я протестуще замычала, но отвлеклась на иностранца. Он быстро подошёл к кровати и схватил меня за руку ледяными пальцами. Что-то бормоча на своём, прикрыл глаза. Ага, считает пульс.
Дуняша тем временем закрыла окно и подошла к мальчику в лосинах, который стал выдвигать маленькие полочки из огромного деревянного ящика. Там что-то позвякивало, и я догадалась, что это врачебный кофр с пузырьками и снадобьями. Ну надо же! Как всё аутентично! Надо запомнить получше, и потом всё рассказать в девятом «А». Там у меня одни девочки, они точно оценят!
Дальше начался медицинский осмотр. Тот врач, что владел русским языком, пощупал мне лоб, заглянул в рот. Дуняша по его просьбе принесла свой испачканный наряд, и он тщательно обнюхал его содержимое. Я скривилась.
Потом меня подняли с кровати и ощупали сквозь сорочку, ну а я на самом деле еле держалась на ногах. Мутило, ноги подгибались, и я с удовольствием нырнула в тёплую постель при первой же возможности.
На этом осмотр закончился, и иностранец важно произнёс что-то на латыни. Я была уверена, что это она. Наш лекарь перевёл:
– Расстройство желудка у благочестивейшей Государыни Царевны Великой княгини Анастасии Ивановны. Надобно пить отвар из порошков, голодать три дня и постель не покидать. Как выйдет здоровою, так помех для венчания не будет.
«Анастасия Ивановна, что за царевна?» – соображал тем временем мой мозг. Я перебирала многочисленные имена, даты, титулы. На ум приходила только Анастасия Романовна, жена царя Ивана Грозного. Но Ивановна? Такой я не помнила. Да уж, дипломированный историк и преподаватель, приплыли. Что за эпоха? Как узнать?
Лекари тем временем удалились, отсыпав из пузырьков разных порошков и оставив нас с Дуняшей вдвоём. И я решилась.
– Дуняша, где я? – спросила я слабым голосом. – Я что, падала?
– Да, Марья Иванна, я тебя на полу нашла, – прошептала горестно девка.
– Так я головой что ли ударилась? Ничего не помню, – обрадованно воскликнула я. – Почему ты кличешь меня Марья Ивановна, а они все – Анастасия Ивановна?
– Дык нарекли вас Анастасией по царскому обычаю, а крестили при рождении Марьей, – ответила она. – А я по привычке вас кличу, простите меня.
Дуняша вдруг хлопнулась на колени и поклонилась в пол моей кровати. Боже, какой прекрасный сон! Завтра обязательно запишу во всех деталях и выложу в свой блог.
– Встань, что ты! – опомнилась я. – Ты мне лучше расскажи, что случилось. Я сильно головой ударилась, половины не помню.
Дуняша поднялась, принесла небольшую скамеечку к моей кровати, присела и начала рассказ:
– Так, а нечего рассказывать! Зашла я к тебе, значица, перед сном помочь, а ты на полу лежишь, словно мёртвая. Я испугалась, кликнула девок, мы на кровать затащили, душегрею тяжёлую стащили, лекарей да матушку Государыню позвали…
– Какую Государыню? Ту, в чёрном?
Дуняша распахнула глаза и воскликнула во внезапном озарении:
– Дак ты, что ли, совсем-совсем не помнишь ничего, государыня?
Я замотала головой и умоляюще посмотрела на неё.
– Мы в стольном граде Москве, в верхних царских палатах. Тебя сюда поместили после того, как наш Царь-батюшка Михаил Фёдорович выбрал в невесты на царских смотринах. Уж больно полюбилась ты ему! Велели тебе почести оказывать, как царице, одежды подарили, приданое стали готовить. Было царственное освящение, где тебя нарекли Великой княгиней Анастасией Ивановной. А потом вот, поплохело тебе, да ты головушкой и стукнулась, – горестно покачала головой Дуняша, светлая душа.
– Царь Михаил Фёдорович, говоришь, – начала вслух размышлять я. В российской истории был только один царь с таким именем. Первый из Романовых, основатель династии, которого выбрали бояре и царствованием которого закончилось страшное Смутное время. Если царю ищут невесту, значит сейчас где-то между 1613 и 1645 годом, когда он умер. Да-а, большой разброс в датах.
А вот про невесту его Анастасию я что-то ничего и не помню. Вроде как было у него больше одной жены, но сейчас голова гудела и вспомнить точнее я не могла. Вообще, как историк, я специализировалась не на семнадцатом веке, а на начале двадцатого. Революция, Гражданская война, слом и становление систем. Ну а потом работа в школе, повторение школьной программы по кругу год за годом. Отупляет, если честно. Знания стираются, остаются только крупные мазки и значимые даты.
Дуняша тем временем притащила откуда-то горячую воду и заварила порошок, который оставил иноземный лекарь. Аккуратно приподняла мою голову, дала выпить. На вкус это варево было похоже на мерзкую глину, а может быть, глина и была. Если у меня расстройство желудка, то логично было меня поить адсорбентом. А глина – один из них.
Но после питья опять замутило, и я решила лежать не двигаясь. Моё самочувствие – это единственное, что омрачало такой прекрасный сон. Сколько раз я представляла себя на месте цариц, императриц, придумывала, что бы я сделала в той или иной ситуации. Иногда я даже давала ученикам такое задание – пофантазировать, как бы они поступили на месте царственных особ. И иногда детская фантазия ставила меня в тупик! А сейчас меня все вокруг зовут царевной, и суетятся-волнуются, зовут лекарей. Это прекрасно! Если бы самочувствие позволяло, велела бы я принести сейчас пирогов, блинов, разносолов, и устроила бы полночный пир! А потом покопалась бы в царских сундуках, рассматривала бы вышитые золотом наряды и вертелась перед зеркалом. Кстати, у них тут уже есть зеркала или ещё нет?
С этими мыслями я незаметно провалилась сон и уже где-то на краю сознания подумала, что будет жаль завтра проснуться из-за проклятого будильника и снова идти под моросящим дождём в школу, а потом допоздна проверять тетради и готовить план уроков на следующий день.
Но наутро я не проснулась. Словно сквозь толщу воды я слышала, как меня окликают по имени «Марь Иванна!», как что-то вливают в рот, как пустой желудок содрогается в спазмах. Болело всё тело, и я будто бы плавала где-то на краю сознания, но вынырнуть на поверхность не хватало сил.
Наконец, я сделала над собой усилие и открыла глаза. Мутный свет наполнял богато расписанную комнату с круглыми сводами. Я будто бы спала в музейном помещении Кремля, потому что стены были украшены витиеватой византийской росписью, по бокам вдоль них помещались лавки с меховыми покрывалами. В углах стояли кованые деревянные сундуки, на столе – множество свечей и склянок. В этот раз помимо Дуняши в комнате находилось ещё две девки, которые сидели у самого окна и вышивали. В воздухе витал запах дождя, который приносил с собой ветерок из приоткрытого в дальнем углу окна.
– Дуняша, – слабым голосом позвала я и она тут же встрепенулась.
– Что, Марь Иванна? Воды?
Я отрицательно помотала головой.
– Я всё ещё здесь? – растерянно пробормотала я.
– Да куда ж мы тебя денем-то, – растерянно пробормотала Дуняша. – Ты, царевна, последние три дня совсем плохая стала. Думали, Богу душу отдашь. Ан нет, как перестал твой желудок заморские порошки принимать, так ты вроде как на поправку пошла.
Я почувствовала, как желудок забурлил, и сразу ощутила, как голодна.
– Дуняша, неси пироги, блины, всё что есть съестного. Я готова слона проглотить!
– Кого? – не поняла девка, а я резко осеклась. Она не знает про слона. Самочувствие паршивое, но я не могу столько времени спать и видеть сны. Я что, реально нахожусь здесь, это не бред? А может быть, я в коме?
Пока Дуняша отдавала распоряжения вышивальщицам и те унеслись, сверкая башмаками, я старательно вспоминала, что я видела и чувствовала прямо перед тем, как проснуться здесь. Но голова была пустой и гулкой, в черепной коробке будто бы гуляло эхо и ни единой мысли не просачивалось сквозь музейную тишину. Я незаметно ущипнула себя под одеялом, и вздрогнула от боли. Нет, Маша, не спишь ты. Либо ты перечитала книг про попаданок, либо ты сама попала. И, судя по твоему самочувствию, попала по полной программе.
Я села в кровати и невольно поморщилась. Сил не было совсем. Осторожно спустила ноги и задела ногой деревянную ночную вазу, которая с глухим стуком откатилась к стене. В царских покоях нет достойного отхожего места?!
Мысль свою я не додумала, потому что дверь снова открылась и давешние девки внесли два подноса с едой.
Дуняша придвинула к моей кровати столик и прислужницы водрузили на него свою ношу. Мм, я почувствовала аромат рисовой каши и свежевыпеченного хлеба. Рука потянулась к кувшину и я увидела там мутную белесую желеобразную массу. Желудок протестующе заурчал.
– Овсяный кисель, государыня-царевна, – быстро пояснила одна из девушек.
Рядом с кувшином на серебряном блюде лежали блины и варёные яйца. Я сглотнула слюну. Тут же в маленьких мисочках золотился мёд и сметана. Боже, я в раю!
Пока Дуняша наливала кисель, я взяла рукой блин, но на полпути застыла, подумав о моих немытых руках.
– Дуняша, у вас тут руки перед едой моют? – спросила я. Та удивлённо на меня посмотрела.
– Сейчас велю принести, – пробормотала она, а я так и не поняла. Моют или нет? Если едят грязными, то неудивительно, что потом желудками маются.
Пока я ждала миску с тёплой водой, то нетерпеливо хлебала овсяной кисель. Он был безвкусной массой, пока я не догадалась добавить туда мёд. Вот так-то гораздо лучше!
Ну а потом помыла руки крошечным пахучим мыльцем, вытерла вышитым рушником и набросилась на еду. Подчистую съела и кашу, и яйца, и блины. А потом ещё кусочком хлеба вытерла миску и допила кисель. Думала, меня разорвёт, но нет. Никогда в жизни я не ела такой еды! Лучше, чем у бабушки в деревне!
Я довольно откинулась на кровать и почувствовала себя намного лучше. Теперь можно и подумать, на сытый-то желудок. Я сделала знак рукой, чтобы все вышли, и осталась в комнате с Дуняшей. Та села у окна и сделала вид, что вышивает. Я же прикрыла глаза и притворилась, что дремлю. Если бы ещё дверь не открывалась, как в метро, пропуская всех, кому не лень, я бы чувствовала себя намного лучше.
Итак, что я знаю про царя Михаила Фёдоровича. Его избрали на царство Земским собором в 1613 году, потому что он был молод, слаб здоровьем и удобен боярам. Те хотели править сами от его имени и не видели в том препятствий. Было ему тогда около семнадцати лет. Его мать, инокиня Марфа (так вот что за строгая чёрная женщина приходила в мои покои в первый день!) была против и отговаривала сына, опасаясь за его жизнь. Но потом смирилась и благословила на царство.
Марфа, Марфа… Что-то крутилось в голове связанное с ней, что-то личное… Ага! Когда я в институте изучала этот период, там была какая-то история, которая меня неприятно удивила. Потому что изначально судьба матери первого русского царя из рода Романовых казалась мне очень романтичной. Она вышла замуж по любви за Фёдора Романова, потом царь Борис Годунов разлучил их и сослал в монастыри, где обоих насильно постригли в монахи. Сделано это было для того, чтобы лишить Фёдора Романова прав на престол, потому что по закону монах не может претендовать не власть. Но в этом был и личная трагедия для супругов, потому что, будучи живыми и здоровыми, они не могли более вступать в супружеские отношения. И не могли вместе растить сына Михаила, будущего русского царя. И эта трагедия одной знатной семьи меня очень тогда поразила.
А неприятно стало тогда, когда я узнала, что инокиня Марфа сделала всё, чтобы разлучить своего сына с его невестой, которую он выбрал на больших официальных смотринах всех российских красавиц и в которую был сильно влюблён. И я тогда подумала, как коротка оказалась её женская память. Неужели она очерствела от жизненных невзгод и не захотела брака по любви для своего сына? И чем не угодила её будущая невестка?!
И звали эту неудачливую невестку, как раз, Марья Хлопова, дворянская дочь. И тут меня осенило. Вот оно! Марья Ивановна, которую нарекли Анастасией, – это и есть царская невеста Хлопова. То есть я. И, возможно, прямо сейчас Земский собор принимает решение о моей высылке в Сибирь!
Глава 2
Неведомая сила подкинула меня над роскошным царевниным ложем. Дуняша от неожиданности выронила рукоделие, воззрилась на меня, а я, хватая ртом воздух, никак не могла успокоить сбившееся дыхание и сказать, чего желаю.
– Одеваться, Дуняша! – только и выдавила сиплым горлом, а потом, почувствовав, что силы снова покидают, повалилась обратно на кровать. Да что за чёрт?! Чем меня опоили? Почему трое суток спала беспробудно, а потом сил нет на ногах стоять?
Дуняша кликнула сенных девок и они принесли ворох какой-то одежды.
– Да сдюжишь ли, царевна? – с опаской проговорила Дуняша, помогая снять пропахшую потом сорочку, в которой я в беспамятстве провалялась три дня.
– Сдюжу! Спасаться надо мне, а не тут разлёживать! – зло прикрикнула на неё и потянула руки вверх, чтобы девки накинули свежую, пахнущую травами и солнцем рубашку. Нежная ткань ласково облепила тело, а сверху уже накидывали красную рубаху с длинными рукавами до пят. Роскошно расшитые манжеты собирали рукав красивыми складками, и они создавали богатый объем от локтя до запястья. На рубаху, наконец, накинули последний предмет одежды – расшитый серебряными нитками летник, сшитый из белой и голубой ткани. Он напоминал длинное платье с рукавами до пола, в которых на уровне локтей были сделаны прорези. Получалось, что летник открывал рукава от красной рубахи с расшитыми манжетами, и сам был богато расшит от горловины до пят тесьмой, драгоценной нитью, жемчугами и бусинами.
Одеяние было свободное, но тяжёлое. Как в таком передвигаться? Я терпеливо ждала, когда сверху ещё накрутят три ряда тяжёлого белого жемчуга, и под конец не выдержала:
– Это всё? Я могу идти? – и даже притопнула ногой.
– Да куда ж ты с непокрытой головой, Марь Иванна, – запричитала Дуняша и начала споро расплетать мою косу. Я только вздохнула. Пока она бережно расчесывала и перезаплетала косу, я разглядывала свою одежду. Но не она меня поразила. Я поднесла к лицу свои руки и не узнала их. Вместо сухих от мела и воды коротких пальцев я увидела длинные тонкие пальчики, унизанные кольцами с кабошонами. Кожа на них была гладкая и бархатная, не знавшая ни стирки, ни тем более ученической доски. Какое же у меня лицо?
– Дуня, подай зеркало! – нетерпеливо проговорила я, а она вскинулась:
– Чего тебе, боярышня, подать?
– Ну зеркало! Куда смотреться! Я же должна знать, как выгляжу?!
– Зерцало тебе? – переспросила Дуня, и я кивнула. Ударение она ставила на букву «а», оттого и не поняла моего названия.
Одна из девок метнулась к сундуку и достала маленькое серебряное зеркало на длинной ручке, искусно украшенное чеканкой и витой проволокой. Я поднесла его к глазам и несколько минут изучала своё лицо. Мысли все выветрились из головы, и даже острое чувство опасности, которое владело мной до этого, покинуло. Даже в свои прекрасные двадцать лет я не выглядела так… изысканно.
На меня смотрели миндалевидные глаза глубокого янтарного цвета. Или медового… Тёплый золотистый оттенок радужки напоминал кошачий, как у бурманской породы. Светлая кожа напоминала топлёное молоко, а надо лбом гладкой тяжёлой волной лежали волосы цвета спелой соломы. И вся моя внешность была тёплой, золотистой, как сливки с мёдом. Я невольно залюбовалась. Тёмно-русые брови, длинные ресницы… Мария Хлопова, царская невеста, была чудо как хороша!
Сама я, к сожалению, к своим сорока годам приятной внешностью так и не отличилась. Серые мышиные волосы, водянистые голубые глаза и бледная кожа с постоянными кругами под глазами – вот и всё моё природное богатство. А школьная жизнь ещё и заставляла убирать волосы в строгий пучок, на глаза со временем пришлось надевать очки, а бесцветное лицо знало только тушь и иногда розовую помаду. Если бы я обладала такой внешностью, как Маша, то, может, и жизнь моя сложилась бы по-другому?
Я вздохнула и тут же вспомнила, что никакая внешность не помогла Маше оказаться на вершине этой жизни. Сначала её выслали в Сибирь, а потом и вовсе забыли, когда царь Михаил женился сначала на одной невесте, а потом, после её смерти, на другой. Так и сгинула в безвестности такая красота!
Но теперь эта красота – я, и покуда я тут, не желаю прозябать в неволе! И если я попала сюда с какой-то целью, то возможно, она в том, чтобы изменить не просто судьбу царской невесты, а целой династии Романовых? Или России? От такой перспективы захватило дух.
В любом случае, нельзя рассиживаться просто так. Мне на голову водрузили инкрустированный белым жемчугом по голубому шёлковому полю кокошник, и я порывисто встала со своей старинной кровати.
– Дуняша, проводи меня к царю Михаилу Фёдоровичу! – требовательно сказала я. Моя наперсница подала мне руку и осторожно повела вон из покоев.
За тяжёлыми деревянными дверями обнаружилась сводчатая гостиная. Там стоял большой стол, вокруг – деревянные резные стулья. Канделябры для свечей, резной шкаф с керамической и металлической посудой. Больше заметить я не успела, потому что двери гостиной распахнулись и двое стрельцов в красных одеяниях с поклоном застыли по обеим сторонам.
Тяжело ступая, я прошла в двери и оказалась в сводчатом коридоре, по обеим сторонам которого виднелись узкие полукруглые оконца. В самом конце по резным перилам угадывалась лестница. Я устремилась туда, с каждым шагом ощущая прилив сил. Глаза рябило от богато украшенных стен, от витиеватых росписей и цветных стёклышек на окнах. Где-то внутри меня трепыхала от восторга училка истории, но я решила полюбоваться всем этим великолепием позже.
После лестницы оказалась на первом этаже царского терема, и потеряла счёт переходам и поворотам. Ноги в мягких кожаных башмачках неслышно ступали по длинным ковровым дорожкам, а двери бесшумно распахивались и закрывались за моей спиной. Наконец, меня впустили в просторную залу и оставили с Дуняшей одну.
Я прикрыла глаза и приготовилась ко встрече с женихом. Руки мелко подрагивали, к горлу подкатила дурнота. Нет, соберись! Ты даже перед первым педсоветом так не робела, и в школе тебя боялись даже самые отчаянные засранцы. А тут человек, который четыреста лет уже как умер, и ты знаешь всю его судьбу. Ты справишься!
Где-то на задворках сознания мой ум корчился от хохота и ужаса, отказываясь принять ситуацию. Вот ты попала, Марьиванна! Но я загнала подальше любые мысли, которые могли мне помешать поправить собственное положение.
Двери распахнулись и навстречу мне поспешил невысокий мужчина в роскошных золотых одеждах. Под тёмными соболиными бровями ярко выделялись умные карие глаза, на лице красовалась небольшая тёмная бородка. Он быстрым шагом подошёл ко мне и взял в свои руки мою ладонь.
– Марьюшка, государыня-невеста, рад видеть тебя в здравии! – тепло приветствовал он меня, и тёмные, почти чёрные глаза тепло сощурились. – Всё ли хорошо у тебя?
Царь! Сам царь Михаил Фёдорович! Сердце заколотилось, тут же захотелось расплакаться. Встретиться с ним оказалось так просто! Не верилось, что я вживую вижу первого из Романовых.
– Царь-батюшка, Михаил Фёдорович! Не губи меня, не вели отсылать. Я здорова! – воскликнула я, от всей души надеясь, что мои речи выглядят уместными.
– Да кто же тебя отошлёт, душа моя? Ты царская невеста, тебя перед всем честным народом объявили будущей Государыней. Нечего тебе переживать! – он улыбнулся и повёл меня за руку к скамьям, покрытым мехами.
Я немного опешила, но всё равно решила предупредить его:
– Если будут тебе наговаривать на меня, на моё женское здоровье, не слушай их! Я совсем здорова. Не позволяй отослать меня! Стой на своём!
Михаил Фёдорович улыбнулся и сразу стало заметно, что никакой он не батюшка, а очень молодой парень не старше двадцати лет. Глаза его были добрыми, а улыбка – открытой.
– Марьюшка, ты же меня с детства знаешь. Мы и на смотре невест всех перехитрили, и сейчас выстоим. Как пройдёт положенный срок, повенчаемся и будет у нас всё, как предписано. И детки будут, и счастье. Что с тобой приключилось? Или кто что сказал нелестное?
Я смотрела в эти добрые глаза и не верила, что всё так легко решится. Судя по тому, что я изучала на курсе истории, царь Михаил Фёдорович во всём слушался свою матушку, инокиню Марфу, а та во всём советовалась со своей роднёй, с братьями Салтыковыми. Они-то и организуют ссылку для бедной Марьи Хлоповой.
– Пришли ко мне ещё лекарей, пусть хоть сто раз осмотрят! Ох, чую я беду, Мишенька, – уже чуть не плакала я, а что делать – не знала.
– Успокойся и пойди приляг. Не дам я тебя в обиду, – пообещал царь и встал. – А мне пора идти, Земский собор нынче собрали бояре, нужно совет держать. Как освобожусь, я к тебе приду.
Мы вместе поднялись со скамьи, и я проводила взглядом царскую спину, удаляющуюся в услужливо распахнутые двери. Увижу ли я тебя ещё раз? Но сердце молчало, даже ни разу не трепыхнулось.
Зачем я здесь? Не для того же, чтобы разделить судьбу царевны-изгнанницы?
Тем же путем, но уже гораздо медленнее, поплелись с Дуняшей обратной дорогой, в покои. Задыхаясь под тяжёлыми одеждами, я уже с вожделением смотрела на высокие двустворчатые двери, за которыми спрятались царские покои. Хотелось прилечь, глотнуть водички. Ноги не держали совсем.
Но внутри, на царевниной постели, восседала будущая свекровь – суровая инокиня Марфа. Поджидает, змеюка, – почему-то мелькнуло в голове. Она мне ещё ничего не сделала, но от всей её позы и нахмуренных бровей добра ждать не приходилось.
– Земским собором принято решение от звания царской невесты тебя освободить, Марья Хлопова, – надменно восстала она, поправив чёрные одежды и царственным жестом махнув прислуге. – Подарки царские можешь оставить себе, девки уложат в дорогу.
– Как? За что? – только и сумел выдавить я, чувствуя, как краска бросилась в лицо. Вот оно! Не уберегла себя!
– За то, что неплодна и в государыни-царицы не годна! – отчеканила непреклонная Марфа.
– Как неплодна?! Да кто это постановил? – вскрикнула я в отчаянии.
– Лекари, что тебя осмотрели, доложили царю, что ты не годишься для брака, – процедила сквозь зубы несостоявшаяся свекровь и припечатала взглядом. – Сегодня же выезжаешь в Тобольск с бабкой и тёткой Желябужскими. Сопровождать вас будет дворянский сын Елизар Орлов. Так постановили бояре, так и сделаем.
– Но как же… Царь Михаил Фёдорович обещал, что…
– Царь батюшка волен делать то, что соизволит! И не тебе его решения обсуждать! Обещал одно, а решил по-другому. Негоже ему царство без наследника оставлять, Смута только закончилась. Поэтому неплодной царице не бывать!
Я отвернулась, чтобы скрыть злые слёзы. Вот же сука! За что она так невзлюбила свою будущую невестку? Где ты, Марьюшка, ей поперёк горла стала?
– Могу я увидеть царя? – глухо спросила я, не оборачиваясь.
– Нет, ты больше ничего не можешь. Живи тихо, смирно, тогда царь женится на достойной, и тебя, быть может, помилует.
Сказала, как отрезала. Ненавижу.
– К чему такая спешка? Пусть меня осмотрят ещё лекари, пусть покажут под присягой, что я здорова! Оклеветали меня!
Чувствовала, что надобно преклонить колени, просить, умолять, целовать руки царственной стерве, но не могла. Ну не могла я переступить через себя! Не глупая семнадцатилетняя девица перед ней. Чувствовала, что мольбы не помогут. Я таких сук за свою школьную учительскую жизнь перевидала. Одинокие, лишённые мужской ласки, самоутверждающиеся за чужой счёт гадины живут ради вот таких моментов славы. Не дождётся!
Я сжала губы в тонкую полоску, подняла подбородок повыше и процедила:
– Это заговор. И я этого так не оставлю! Я докажу, что здорова и что лучше царицы, чем я, вам не сыскать!
Развернулась и на твёрдых ногах вышла в гостиную, услышав, как за спиной захлопнулись тяжёлые деревянные двери. Сердце колотилось где-то в горле, колени мелко подрагивали. Я подошла к окну и грудью оперлась о высокий подоконник. Внизу запрягали красный, расшитый золотистыми узорами, возок с крошечными оконцами. Я видела такие в Оружейной палате Кремля на экскурсии. Так значит, вот в таком и повезут меня в ссылку?
Мне, потомственной москвичке, и в двадцать первом веке Сибирь казалась необитаемой Вселенной. А сейчас, в веке семнадцатом, там вообще глушь. Без электричества, центрального отопления, без телефона и даже телеграфа! Любые вести из Москвы будут идти туда месяцами, и чтобы обменяться письмом хоть с кем-то, нужно будет ждать минимум год. Горячий лоб коснулся цветного витражного стекла, чтобы хоть как-то охладить голову. Если решение уже было принято на момент моей встречи с царём, значит, с этим пока ничего поделать нельзя. Остаётся только одно – бежать где-то на полпути. И?
Что дальше? Как в семнадцатом веке доказать своё плодородие? В моём времени есть УЗИ, анализы крови, врачебные консилиумы. Здесь же, чтобы доказать, что ты здорова, нужно родить ребёнка. И если я рожу его от кого-то другого, да ещё и не в браке, то путь в царицы мне точно будет закрыт. Куда ни плюнь – везде засада.
Значит, должен быть другой выход. Я и в своём времени не использовала свой шанс и не завела ребёнка до сорока. Может быть, я здесь для этого? Познать радость материнства? Но зачем так сложно? Не проще ли было в настоящей Москве толкнуть меня под колёса какого-нибудь миллионера, и я бы с радостью родила ему хоть десятерых. Но закидывать в семнадцатый век?!
В покои вошли два статных молодца с довольными улыбками. Увидев меня, осеклись, замолчали. Но веселье из глаз не исчезло.
– Здорова будь, Мария Ивановна, – сказал один из них. Кто они? Как ему отвечать?
Я холодно кивнула и отвернулась. Хорошо бы вместе с телом юной царевны мне бы досталась и её память. Но та молчала, и мне приходилось наощупь разбираться, кто есть кто.
А два придворных, судя по дорогой одежде, зашли в мою спальню и вышли оттуда с богато инкрустированными деревянными ящичками. Следом за ними уже спешили мужики покрепче. Двое тащили сундук, а третий – большой мягкий узел с чем-то объемным. Перина? Кровать? Шустро они.
Наконец, из покоев вышла Дуняша и за ней, торжественно чеканя шаг, инокиня Марфа. Она затворила двери и объявила:
– Возок уж собрали, изволь занять своё место, – и глаза радостно засверкали от удачной фразы, двусмысленно ставившей меня на место.
Я задрала подбородок и молча пошла по ковровой дорожке к выходу. Нужно успокоиться и покопаться в памяти. Что я вообще знаю про это время? Ну наверняка же есть что-то, что я могу использовать на пользу себе?
Дуняша подошла ко мне и попыталась подхватить под руку, чтобы я не упала. Но я держалась на гордости и бешеной злости, которую срочно надо было куда-то вылить. Когда мы дошли до возка и я увидела услужливо приоткрытую дверь, план в голове уже созрел. И я даже отточила прощальную фразу, которую намеревалась выплюнуть в лицо ненавистной Марфе. Надо же, а я когда-то сочувствовала её судьбе и романтизировала эту стерву!
Рядом с возком собралась небольшая толпа. Тут стояли два дюжих молодца, что тащили мои шкатулки, еще пара мужиков попроще. Поодаль прикрывали лица платочками сенные девки, которые вечно торчали в моих покоях. Но несостоявшегося жениха нигде не было видно. Струсил? Не вышел даже проводить свою Марьюшку? Я улыбнулась про себя и приготовилась кинуть в них свою гранату.
Поднялась на ступеньку возка, развернулась вполоборота, насколько позволяло просторное платье. Повела бровью, оглядела всех присутствующих и провозгласила:
– Как началось царствование Романовых с гибели невинно убиенного младенца, так и закончится гибелью их невинно убиенных отпрысков! И срок царствования уж отмерен! На небесах записаны все ваши грехи, погубите вы государство Российское и утопите в крови! Вот вам крест, так и будет!
Я с чувством размашисто перекрестилась и нырнула в возок. Сзади послышался шум и возня. Надеюсь, что это Марфа грохнулась в обморок и хорошенько приложилась головой! Аминь!
Глава 3
Я привалилась к твёрдой стенке возка и вздохнула. На ухабистых московских улицах эту тарантайку трясло нещадно, а вместе с ней и мои внутренности. Пусть она и была обита шёлком изнутри, и занавеси колыхались из дорогого плотного бархата, но никто о моём комфорте не озаботился. Никто не постелил мягкую перину на жёсткие деревянные сиденья, не приготовил мне воды и еды. Никому не интересна опальная царская невеста.
Но зато я злорадно улыбнулась, вспомнив мёртвую тишину в ответ на мои жуткие слова. И ведь не соврала я! Правду сказала. Эту легенду нам рассказывала преподша на третьем или четвёртом курсе истфака.
Марина Мнишек, венчанная русская царица, которую возвёл на царство Лжедмитрий Первый, оказалась той ещё пройдохой. Когда русские войска взяли Москву и её супруга убили, Марина улизнула из столицы и спряталась там, где её никто не найдёт.
Но вот поляки привели в нашу страну Лжедмитрия Второго. И уже никто не верил, что он истинный царевич Дмитрий, но под его знамёнами собрался разный сброд, который хотел поживиться с русских земель за чужой счёт. И тут объявилась красотка Марина, которая «узнала» убитого несколькими годами ранее мужа, и стала женой уже и этого самозванца.
От этих отношений родился сын – царевич Иван Дмитриевич. А в народе – «Ванька-ворёнок», по прозвищу его отца, которого обзывали «Тушинский вор». И когда царь Михаил Фёдорович, первый из династии Романовых, взошёл на престол, то распорядился убрать трёхлетнего «царевича», как возможного конкурента.
И всё бы ничего, но бедного малыша приговорили к повешению и казнили на лобном месте. Верёвка на тонкой шейке ребёнка не затянулась до конца, и еще несколько часов приговорённый мучительно умирал на глазах у всего города.
Когда об этом узнала его мать, Марина Мнишек, она, по преданию, прокляла всю царскую династию и сказала почти ту же фразу, которую я и произнесла на весь царский двор. Что убийством ребёнка царствование началось, детским убийством и закончится. И все мы знаем, что спустя 305 лет всю династию выкосили пули палачей в подвале Ипатьевского дома. И там было пять невинно убиенных детских душ, и среди них один маленький мальчик – царевич Алексей.
Это страшное проклятие довлело над семьей Романовых триста лет, а я озвучила его вслух, пустив волну, которая должна что-то изменить в ходе той истории, которую я знаю.
Я устало откинулась на спинку неудобного сиденья и снова вздохнула. Дуняша пялилась на меня во все глаза, но заговорить не решилась. Если уж и на эту болтушку я произвела впечатление, то уж проклятую Марфу и вовсе пронзила насквозь. Так ей и надо.
Тем временем мы выехали за границы города. Выглянув в мутное окошко, я убедилась, что вокруг расстилаются поля и вдалеке уже темнеют верхушки деревьев – любимые мною подмосковные леса, которые ещё не пошли под снос, уступая спальным районам и серым лентам МКАДа. Почему-то стало легче дышать. Но тяжёлые царские одежды всё равно мешали, тело затекло. Я спросила у Дуняши:
– Где моё домашнее платье? Попроще?
Та отмерла и сказала:
– Я сложила в сундук на самом верху. Переодеться хочешь?
– Да, душно мне, Дуняша…
Та стукнула в крышу возка, и через несколько минут тряска прекратилась. Дверь распахнулась и в дверь просунулась голова молодого мужчины:
– Чего изволите, Марья Ивановна?
Вот так значит, да. И не Анастасия я уже, и не Государыня царевна, а простая Марья Ивановна. Ладно хоть не Машка-холопка, и на том спасибо. Зубы об меня обломаете!
– Ножки размять хочу да по нужде, – с вызовом сказала я.
– Не положено. Государыня велела без остановок до ночи ехать, – спокойно сказал сероглазый стражник. Только… стоп… да не сероглазый он! Один глаз серый, другой зелёный! Надо же!
– Ну мне что теперь, в окно свои дела делать? – усмехнулась я, впившись в его лицо взглядом и разглядывая необычные глаза.
– Хорошо. Только я вас провожу, – не отвёл он прямого твёрдого взгляда.
– Проводи, – примирительно сказала я и со вздохом разогнулась, чтобы спуститься со ступенек. Пока шла до кустов, разминала рук и ноги. Махала восьмёрки, крутила головой. Потом остановилась и повиляла бёдрами. Им всё равно не видно, а у меня всё седалище затекло!
Пока я шмыгнула в кусты и оправлялась, Дуняша слазила в сундук, привязанный к возку, и достала какую-то одежду. Мы одновременно залезли внутрь и когда мой разноглазый спутник уже закрывал дверь, я осведомилась:
– Как звать-то тебя, мой тюремщик?
– Я не тюремщик. Я сопровождающий. А зовут меня Елизар Григорьевич Орлов, я состою на службе у бояр Салтыковых.
Я кивнула, а мозг уже перебирал, что я знаю о Салтыковых. Да ничего толком не знаю! Салтычиху кровавую помню, но она жила намного позже. Возможно, что-то ещё про них вспомню, но сейчас в голове было пусто.
Ладно, подумаю об этом потом, а пока нужно обзавестись минимальным комфортом. Я скомандовала Дуняше снять с меня тяжёлый царевнин летник и надеть лёгкое льняное платье, не предназначенное для посторонних глаз. Та снова вытаращилась на меня, но приказ исполнила. В итоге мой наряд полегчал на пару-тройку килограмм, коже стало легче дышать. А мне, если уж понадобится, будет проще улизнуть и затеряться среди людей.
Чтобы немного скоротать время, я расплела и заплела заново косу. Было очень приятно ощущать гладкий плотный шёлк волос между пальцев. Свои родные волосы я не любила, они были жидкие и пушистые, и я сначала вытягивала их щипцами, а потом гладко закалывала, чтобы не мешались. А тут я невольно залюбовалась медовыми прядями – в полумраке возка они поблёскивали приятным тёплым цветом, переливались и ласкали кожу. Приятно вдруг стать красивой!
Дуняша сидела, насупившись, и смотрела в окно. Небось не хочется со мной в ссылку! А куда она денется? Приказ есть приказ. Меня разобрал смех. Попала ты, конечно, Марья Ивановна, так попала. «Тайны Дворцовых переворотов» смотрела? Мечтала побыть там Елизаветой Петровной? Или, на худой конец, женой Петра Первого – Екатериной? Вот и получи все прелести пребывания около властного мужа. Промямлил что-то царственный подросток и спрятался за маменькину юбку. Эх, как же так!
Может быть, он сам не знал, что против меня затевается? Не ожидал, а Салтыковы уже дело обтяпали между собой? Что, если нежданно-негаданно явиться пред светлые очи да в ноги пасть, руки целовать? Просить повторного медицинского освидетельствования? Собрать врачебный консилиум?
Я громко вздохнула. Дуняша покосилась на меня и произнесла:
– Нам даже еды в дорогу не дали, – и в её глазах я прочитала обвинение. Ну а я в чём виновата? Меня вообще почти выволокли из покоев…
– Стучи Елизару, как там его, пусть кормит. Не было же у него приказа голодом нас морить! – приказала я ей.
Та неохотно стукнула, но ничего не произошло. Возок как мчался во весь опор, так и продолжал трястись по средневековому бездорожью. Может дождь призвать? Чтобы дорогу развезло да остановило наше продвижение к Тобольску?
Ясно одно – надо улучить момент и бежать. Пробираться к царю в Кремль, предавать огласке мою тёмную историю и просить заступничества у жениха. Насколько я помню по курсу истории, царь после ссылки Хлоповой долго не женился, влюблён был. Значит, надо это использовать!
Пока я размышляла, возок внезапно замедлил ход и начал останавливаться. Донеслись голоса, где-то прокричал петух. Мы у какого-то жилья! Интересно, как далеко уехали?
Дверь отворилась, и Орлов сразу же подал мне руку. Я осторожно оперлась на неё и спустилась по неудобным ступенькам складной лестницы. Хорошо, что у меня тело семнадцатилетней девушки, а не моё родное, сорокалетнее. Я бы точно неуклюже бухнулась прямо в грязь. А Марья лёгкая, как воробышек, скакать с её сноровкой легче лёгкого.
Прямо перед лицом был высокий деревянный забор и распахнутая калитка с двускатной крышей по верху – обвершкой. Я быстро оглянулась, но толком увидеть, где мы, не успела. Орлов невежливо ткнул меня в спину и пришлось прошмыгнуть в калитку, за которой открылся большой двор, в глубине которого виднелось много деревянных построек. Тусклый свет лился из окна избы, и дальние углы усадьбы тонули в темноте. Значит, здесь нам и предстоит ночевать?
Желудок громко заурчал, но, когда я вошла в горницу, сразу ухнул вниз от страха. Сзади громко хлопнула дверь, и я неожиданно подпрыгнула. В дальнем углу слабо освещённой лампадкой комнаты на коленях молилась знакомая чёрная фигура. А когда я вошла, она не торопясь поднялась, повернулась и я с ужасом узнала инокиню Марфу.
Что ей здесь надо?!
Как она успела тут очутиться? Не телепорт же, в самом деле, у неё в рукаве?
Между тем Марфа, нахмурившись, разглядывала моё лёгкое платье, а потом недовольно буркнула:
– Ты чего это разгонешалась?
На секунду мне показалось, что она приехала вернуть меня обратно, раз её волнуют условности и мой внешний вид. Но потом я поняла, что ею двигало не желание меня спасти, а вечная неприязнь будущей свекрови к невестке, пусть и опальной.
– И вам добрый вечер, – съязвила я. Ну а чего стесняться? Все всё тут уже знают друг про друга.
Внезапно чёрная фигура метнулась ко мне и сухие жилистые пальцы с неожиданной силой схватили меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза обманчиво спокойной монахини:
– Что ты там бормотала про невинно убиенных младенцев? – сквозь зубы прошипела она, и весь лоск божьей невесты враз слетел с её лица. – Кто рассказал? Где подслушала?
Я вытаращила глаза и впилась в неё немигающим взглядом. Так вот что тебя волнует?! То, что в моём времени может узнать любой ребёнок, пролистав Википедию, в твоём времени – государственная тайна? Хотя, если Марина Мнишек произнесла своё проклятие, будучи в тюрьме, откуда простому люду знать о том? Молодец, Марья Иванна, это ты её неслабо зацепила. Теперь она либо будет с тобой договариваться, либо прикажет убить тут же, у дороги. Хороша ты, нечего сказать!
– Ну?! – угрожающе крикнула она прямо мне в лицо, не выпуская его из своих лапок.
– Ни от кого не слышала! Никто не рассказал! Приснилось мне! – только и нашлась я, что сказать. А мозг тем временем метался внутри черепной коробке в поисках решения.
– Ворожила что ли?! – повысила голос милая свекровь.
А в этом веке уже казнили за колдовство? Все мои исторические знания провалились куда-то и упорно не хотели помогать выпутаться из идиотской ситуации. Язык всегда был моим врагом!
– Откуда я могла ворожить? Помилуйте, Марфа Ивановна! – взмолилась я, пытаясь выиграть время. – Во сне привиделось, как пани Марина проклинала всех и своей темницы! Вещий сон то был!
Марфа не сводила с меня глаз. Её чёрные зрачки перебегали с одного моего глаза к другому, выискивая проблески лжи. Но я смотрела прямо перед собой, в её страшные глаза, и представляла, что я на педсовете, а монашка – наша завуч по учебной части. Ох и грымза была! Но эта будет почище её.
Наконец, железные пальцы разомкнулись, и я отступила на шаг, потирая подбородок. Руки чесались врезать ей как следует, но я уже сделала один опрометчивый шаг, брякнув о словах Марины Мнишек. Несовершеннолетняя невеста царя не может поднять руку на его мать, поэтому нужно держать себя в руках. Хотя, признаться, я всё же струхнула. Даром что сорокалетний дух в этом тщедушном теле, а всё равно страшно.
Марфа быстро метнулась к двери за моей спиной, толкнула её и скомандовала:
– Позови Прохора, пусть тащит щипцы и дыбу!
Сердце пропустило удар. Как щипцы! Дыбу?! Она меня пытать собралась? Она серьёзно?! Я попятилась к тому углу в избе, где стояла икона и перед ней – зажжённая лампадка. В другом углу топилась большая русская печь. Марфа уловила движение и усмехнулась:
– Молиться собралась? Правильно, молись! Потому что скоро вряд ли сможешь хоть что-то сказать своим поганым языком!
Тем временем в избу притащили скамью, верёвки, деревянный короб с чем-то железным, бряцающим внутри. Дородный мужик с огромными лапищами поставил скамью прямо посреди избы, а потом поворошил огонь в печке огромной кочергой. Потом не спеша начал накидывать на верхнюю балку огромную серую верёвку.
Я решила схватить лампадку у иконы и устроить в избе пожар, но не успела. Неуловимым движением огромный Прохор метнул свою верёвку и заарканил меня, тут же затянув скользящий узел. Я почувствовала, что теряю сознание, и только успела подумать: «Хоть бы закинуло обратно домой!»
Но звонкий шлепок по щеке тут же привёл меня в чувство. Запах горячего металла разлился по избе, а страх гибкой змеей вонзился в сердце, не желая отпускать. Я открыла глаза и увидела, что вишу на руках посреди избы, рядом деловито возится Прохор с устрашающего вида железками. Прямо передо мной спокойно стоит Марфа и задумчиво щёлкает суставами пальцев. Терпеть не могу этот звук!
– Если будете так щёлкать, в старости даже ложку держать не сможете! – вырвалось у меня неуместное.
– Что?! – нахмурилась инокиня.
– Вредно пальцами щёлкать, государыня Марфа Ивановна, – почти шёпотом проговорила я. – Поберегите себя.
Та ухмыльнулась, а потом открыла рот и спросила:
– Сейчас ты мне расскажешь, откуда и от кого слышала последние слова Маринки. То большая тайна была, которая неведомо как долетела до твоих ушей. С кем заговор против царя устроила? Что затевали? Либо расскажешь, либо выйдешь отсюда одноглазой.
Её обманчивое спокойствие навело мысли о том, что всё происходящее мне только снится. Инокиня Марфа, мать первого русского царя, не могла быть столь безжалостной. Хотя, учитывая, что и её насильно лишили её судьбы, мужа, сына… Законы времени? Даже здесь твоя жизнь ничего не значит, если ты помешала кому-то влиятельному?
Я прикрыла глаза, мучительно соображая, что же ей ответить. Рассказать всю историю дома Романовых вплоть до 1917 года? Казнит меня за колдовство. Выдать кого-то наобум как сообщника? Так кого? Никого не знаю…
– Матушка, – жалобно проблеяла я. – Поклясться могу на всём, чём угодно! Опоили меня злобные завистники, кому я поперёк горла встала. Отравить хотели ядом сильным, и я пока в бреду лежала, слышала те слова от Маринки в темнице! Может быть, я на небе в то время побывала и всё могла видеть и слышать?
– А откуда вяла, что царствие закончится убийством младенца?! – грозно вопросила царственная монашка.
– Так тоже какой-то глас трубный произнёс над ухом. Не ведаю, кто это, – натурально захныкала я. Внутри сосало и тянуло от страха. Руки, вывернутые в суставах, болели.
– Брешешь, – уверенно проговорила Марфа Ивановна. – С чего начнём? Косу отрежем или сразу за глаз возьмёмся?
– Матушка-государыня, – внезапно вмешался низким басом великан Прохор. – Коли косу отрежем или глаз выколем, в гробнице прилично выглядеть не будет. Надо что-то другое отрезать, что из-под савана видно не будет.
– И то верно, – пробормотала Марфа. – Чего тебе меньше жалко? Палец на правой ноге или на левой?
Прохор тем временем взял раскалённую кочергу и вплотную подошёл к моей фигуре, висящей на манер окорока. А сам он, нацепивший грубый фартук, натурально походил на рыночного мясника. Жар от раскалённого металла я почувствовала даже сквозь платье.
– АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА, – заорала я дурным басом и вдруг всё перевернулось. Кто-то выбил дверь и набросился на Прохора. Тот выронил кочергу, она покатилась прочь и задымилась, прожигая деревянный пол. Чёрная фигура Марфы метнулась к окну, но нападавший подлетел ко мне с тускло сверкнувшим лезвием огромного ножа, и я позорно потеряла сознание. Наступила спасительная темнота.
Глава 4
Мне казалось, что кто-то рядом со мной прыгает на огромном батуте, а я подлетаю вверх и больно приземляюсь на пятую точку. Один раз мы с учителями пошли на день рождения нашей коллеги – молодой преподвательницы иностранного языка. Она организовала его в батутном центре и заявила, что «нам всем не хватает немного взбодриться». Инструктор в центре учил меня приземляться и тут же вскакивать на ноги, падать и вставать. А потом, когда я выдохлась и решила прилечь прямо на батуте, то испытала ровно такие же ощущения. Будто я подпрыгиваю по чужой воле.
Мгновенно вспомнив всё, что произошло в избе, я со страхом открыла глаза и обнаружила, что лежу без чувств на скамье в возке, который бешено несётся и подпрыгивает на ухабах. Вокруг темно и душно, воздух словно бы наэлектризован. Я руками начинаю ощупывать пространство вокруг себя и натыкаюсь на что-то неприятно влажное.
– Ай! – раздался Дунин крик. – Ты мне глаз выколола!
Дуняша! Слава Богу!
– Дуня, прости! Мне ничего не видно! Куда мы едем?
– А я почём знаю? Колдун этот оглашенный тебя приволок, меня затолкал в возок, и мы помчались. Небось мечтает быстрее до Сибири добраться, чтоб нас бросить, и скорее в Москву вернуться! – зло проговорила Дуняша.
– Подожди! Какой колдун? – не поняла я.
– Ну тот, с разными глазами! Мне мамка так говорила, что люди с глазами кошки либо колдуны, либо дети колдуна. А ты чего так орала-то? – перешла Дуня на шёпот.
– Ты про Елизара что ли? – облегчённо вздохнула я, игнорируя её вопрос. – Так это он нас везёт?
– Ну да. Телегу с вещами бросил, теперь у нас только то, что поместилось в сундук. Всё пропало, – продолжала сокрушаться Дуняша.
– Так куда он меня везёт?! Мне в Кремль надо! – закричала я в отчаянии.
– Всем в Кремль надо! – неожиданно съязвила Дуняша. – Мне думаешь охота с тобой в Сибири погибать?
– Ну так помоги! – сквозь зубы процедила я и стала нашаривать дверь рукой. Когда нашла деревянную ручку, стала сильно толкать от себя, и внезапно дверь распахнулась, запустив поток свежего воздуха в возок.
– Держи меня, чтоб не выпала! – скомандовала я Дуняше и положила её руку себе за горловину платья.
А сама, крепко держась за деревянный проём, высунулась из возка. Скорость оказалась вполне себе небольшой – на поезде было бы намного быстрее. Разбиться – не разобьюсь, если что.
– Стооой! – закричала я в сторону возницы. – Стооой!
Он меня не слышала, потому что стук копыт заглушал голос, который ветер относил назад. Сзади подключилась Дуняша – она начала колотить в крышу возка изнутри, и мы вместе смогли привлечь внимание Елизара Григорьевича.
Он оглянулся, мгновенно оценил обстановку и закричал:
– Куда собралась! Назад!
Но я высунулась из возка ещё сильнее и крикнула:
– Прыгать буду!
Тогда Елизар натянул вожжи и возок начал снижать ход. Не дожидаясь полной остановки, я поддалась панике и спрыгнула на землю. Прямо передо мной темнел лес, что по бокам тянулся вдоль дороги, и я отчаянно хотела в нём укрыться. Меня подстёгивал страх и нежелание подчиняться воле людей, которые оказались способны пытать юную девушку, кем бы она ни была. Случившееся не укладывалось у меня в голове. Как так?! Моя жизнь и здоровье внезапно оказались совершенно никак не защищены, и это потрясло меня больше всего.
Я бежала, спотыкаясь и хватаясь руками за ветви деревьев. Они хлестали меня по щекам, а ноги путались в просторном платье. Впервые в жизни я плакала навзрыд вслух, громко, с криком выпуская свой ужас наружу. Я всегда умела держать себя в руках, никто и никогда не видел моих слёз. Ну, невозможно было вести себя иначе с наглыми восьмиклассниками и даже с их родителями! Я гордилась своим самообладанием и умением одним словом уничтожить противника.
Сейчас же я была вся в соплях и слезах, а горло саднило от рыданий. Когда я выдохлась и остановилась у дерева, то меня накрыла такая волна отчаяния, что я тут же выплеснула её наружу:
– Господи, ну за что?! Зачем я здесь? Чтобы что? Дай мне хотя бы знак! Ну нельзя же так издеваться над людьмииииииииииииии, – выла я в голос, не боясь, что меня услышат. Вокруг было темно, и только полная луна освещала верхушки деревьев. Я не пугалась ночного леса, потому что в детстве много времени провела в прогулках с друзьями после заката. А вот людей начинала бояться. Всё перевернулось с ног на голову.
Сколько прошло времени – не знаю. Когда я обнаружила себя на коленях, обнимающую березовый ствол и тихонько всхлипывающую, то сил уже не было совсем. Я была совершенно одна в лесу. Кажется, психологи бы сказали, что у меня посттравматический синдром. Жаль, что я не психолог.
Мысли текли размеренно и вяло. Я, шатаясь, поднялась. В лесу пахло сыростью и травой. Лёгкий шум листвы создавал еле заметный фон, и я почувствовала родную стихию. Сделав два-три шага, я плюнула на условности и подняла длинные юбки, завязав их на талии. Ноги открылись до колен, идти стало намного легче. Тяжёлая коса змеилась по спине и мне захотелось её расплести. Хотелось максимальной свободы и комфорта. Поэтому я распустила ленты и тоже повязала их на поясе, чтобы не потерять. Теперь, чувствуя себя настоящей русалкой, я побрела наугад в ту сторону, откуда прибежала. Главное теперь – дождаться утра. А там я что-нибудь придумаю, соображу. Я выкручусь. Все сорок лет выкручивалась сама, и тут не пропаду.
Через несколько шагов я почувствовала запах дыма. Костёр? Пожар? Повернувшись в ту сторону, нюхала воздух, как дикий зверь, и пятилась, не решаясь выйти к людям. Но потом желание узнать, что там происходит, победило, и я устало побрела на запах дыма.
Недалеко от того места, где я выла и орала, оказалась полянка, а в середине её полыхал костёр. Настороженные лица Елизара и Дуняши были повернуты в мою сторону. Я мысленно ухмыльнулась – не такой они привыкли меня видеть. С задранной юбкой, распущенными волосами и наверняка вымазанная в грязи. Хороша, царевна.
Я молча побрела к костру и опустилась на траву прямо возле него. Елизар не мигая следил за мной своими разными глазами, Дуняша недовольно хмурилась. У нее в руках была длинная палка с насаженным на неё куском хлеба, который она совала прямо в пламя.
– Куда ты суёшь, дурында! – не удержалась я и отняла у неё палку. – Разве так жарят хлеб? Ты над углями держи.
И пока я показывала ей, как это делается, мой желудок громко булькнул. А потом ещё и ещё. Как же я, оказывается, хочу есть!
Дуняша голодными глазами следила за моими руками, а потом потянулась за палкой, чтобы отнять её. Но тут Елизар открыл рот и скомандовал:
– Оставь! Я тебе другой кусок дам.
Я же блаженно потянула носом и поворачивала аппетитно пахнущий кусок, мечтая только об одном – вонзить в него зубы. И когда это случилось, то я сама не поняла, почему он так быстро исчез. Раз – и не было уже никакого куска.
Я требовательно посмотрела на Елизара и произнесла:
– Дай ещё хлеба!
– Не извольте гневаться, боярышня, телегу с яствами не подвезли, – съязвил он, а я вытаращила на него глаза. – Я итак вам свой запас отдал. Больше нет. Утром пойду на охоту, может, птицу подстрелю. А сейчас – спать.
Я скорчила ему рожу, но осталась сидеть как есть, в позе Алёнушки у пруда. Не будет мне этот приказывать! Завесила лицо медовыми прядями, скрыла от него глаза. Думать буду.
А он-то хитёр! Зачем он меня спас? В чём его выгода? Марфа отправила меня конвоировать, потом задумала пытать, а этот отбил и увёз. Пожалел? Или расплаты побоялся? Царской-то мамочке ничего не будет, а ему головы не сносить. Наверное, так. Испугался ответственности.
Но вообще-то мужик хорош. Не стал меня по лесу догонять, не пошёл искать, силы тратить. Развел костёр, обустроил стоянку. Ждал, пока сама к нему выйду. Надо с ним поосторожнее, потому что непонятно, какие у него указания и чего он хочет.
Мягкие шаги раздались у меня за спиной и на плечи опустилось мягкое одеяло. Я обернулась и увидела Елизара, который нёс в руках ещё какой-то свёрток и вёл в поводу единственную лошадь.
– А где возок? – зевнув, спросила я.
– На дороге оставил, сюда он не проедет. Ложись, Марья Ивановна, прямо здесь. До утра немного осталось.
Елизар привязал лошадь, а потом взял оружие и ушёл в ночь.
Когда я проснулась, уже вовсю светило солнце. Ещё ночью я была уверена, что не смогу сомкнуть глаз. Но, видимо, у юной Марьи со сном было всё в порядке, потому что чувствовала я себя бодрой и отдохнувшей. Спиной ко мне привалилась Дуняша, видимо, пытавшаяся согреться холодным утром. Она тоже пошевелилась, а потом широко зевнула и села.
– Эх, сейчас бы велеть запалить самовару да с о�