Дар рыбака

Размер шрифта: 13

Julia R. Kelly

THE FISHERMAN’S GIFT

Перевод с английского Анастасии Измайловой

* * *

Посвящается Оливеру, Калуму и Эмили

Так пойдем, дитя людей,

В царство фей, к лесной воде, —

Крепче за руку держись! —

Ибо ты не понимаешь, как печальна жизнь[1].
Уильям Батлер Йейтс

Пролог. Шотландия, 1900 год

Джозеф знает о приближении бури. Он замечает опоясавший луну желтый ореол и ледяные проблески в зимнем небе, когда поднимается с пляжа, то и дело останавливаясь, чтобы дать передохнуть ноющим скрипучим коленям.

Позднее ветер меняется с западного на восточный, и, проснувшись среди ночи, Джозеф чует затаившееся в открытом море чудище, его арктическое, непривычно солоноватое дыхание. Он мог бы и предупредить односельчан, разучившихся видеть знаки – низко парящих в воздухе чаек, ночное небо, поднявшийся ветер, – но зачем? Пусть буря разметает их дымоходы, перепугает собак, а рубашки с простынями взовьются над крышами, будто крылатые предвестники смерти. Ведь, если подумать, разве кто-нибудь из них хоть что-нибудь сделал, когда налетевшая много лет назад буря отняла у него нечто гораздо более ценное?

Шторм уже собирается над Вершинами, где в стойлах ютится скот, а в поле жмутся друг к другу овцы. Вихрь проносится вдоль домов и лавочек на улице Копс-Кросс, мимо окна на втором этаже над бакалейной лавкой, где миссис Браун, так и не сомкнувшая глаз, окидывает взглядом узенькую улочку и черное полотно посеребренного звездным сиянием моря. Почуяв перемену ветра, она затворяет ставни, возвращается к печи, подхватывает на колени собаку по кличке Рэб и садится ждать.

Дальше, вниз по холму, в домике возле ведущих к Отмели ступенек, Дороти зажигает фонарь и ставит его на карниз окна верхнего этажа – путеводный огонек для потерявшихся во тьме бушующего моря.

Разразившаяся буря отнимает кое-что у рыбацкой деревушки, притулившейся на утесе. Срывает с крыши черепицу, скрадывает овец; валит деревья, разбивает в щепки пару лодок о прибрежные скалы. Но кое-что и дает, что на утро обнаружит Джозеф, когда в блеклых рассветных лучах пойдет проверить собственную лодку.

Некий дар.

Сейчас

Дороти

Стремясь поскорее вернуться к домашнему очагу и кипящим кастрюлькам, женщины снуют по лавке миссис Браун, и слякоть затекает внутрь из-под двери с порывами пронизывающего ветра. Как обычно, Дороти не обращает ни малейшего внимания на нарастающий гул голосов у прилавка, но внезапное молчание тотчас замечает. Стоя с полупустой корзиной в руках – всего пара картофелин да луковиц, – она видит, как женщины толпятся у окна, и ее охватывает странное, неведомое чувство. Кожу на руках стягивает, а по затылку пробегают мурашки. Она ставит корзину на пол и подходит к окну. Протерев запотевшее стекло, выглядывает наружу. Дождь пополам со снегом оседает меж булыжниками мостовой, а небо словно наливается свинцом. Дороти смотрит вверх и видит сельчан, что взбираются на холм по узенькой улочке, сгрудившись, зажмурившись и пригнув головы; затем она переводит взгляд вниз, по направлению к Отмели, и тут замечает его.

Джозефа.

Он шагает прямо посреди дороги. Когда Дороти осознает, что он несет на руках, из груди у нее вырывается пронзительный, животный вопль. Джозеф, должно быть, оторопел не меньше ее – лицо бледно как мел, глаза испуганно распахнуты. Мокрые волосы у ребенка на его руках отливают черным серебром, тело обмякло, кожа на лице посерела. Он весь лоснится от морской воды, крупицами усеявшей его волосы, одежда насквозь промокла и потемнела. Тут она слышит оханье женщин и чувствует, как все лица оборачиваются на нее. Миссис Браун кладет ей на плечо красную, обветренную руку, и Дороти, обернувшись, понимает, что хозяйка лавки зовет ее по имени, но в ушах у нее звенит, потому что она уже сама все увидела…

Как одна ножка болтается в коричневом ботинке, а другая свисает – посиневшая, холодная и босая.

Дороти выходит на улицу, будто во сне. Остальные тоже выходят – кто-то наблюдает за ней, другие смотрят на мужчину с ребенком. Дороти словно распущенное вязание, ибо ее взгляду явно предстал призрак прошлого. Она подается было вперед и протягивает к ним руку, но Джозеф проходит мимо, дальше по мощеной улице, и женщины из лавки, словно плакальщицы, тянутся следом. На углу он оборачивается и качает головой, чтобы никто за ним не шел, и тут они замечают, все разом – и подергивающуюся босую ножку, и безжизненно повисшую окоченевшую руку. Ребенок вдруг закашливается, и Джозеф пускается бегом, насколько позволяет ледяной дождь, и сворачивает к дому настоятеля, скрываясь за углом.

Дороти стоит на месте как вкопанная. Она пытается размежевать былое и настоящее, но это выше ее сил. Ей так и хочется пойти за ними следом, поверить в то, что это он, и все-таки она нетвердым шагом возвращается домой, еле взбирается по лестнице, не потрудившись даже затворить входную дверь, ощущая в теле то ли тяжесть, то ли легкость, сама не понимает, что именно. Не помня себя, она проходит в спальню мимо неизменно запертого чулана и шаткой походкой устремляется к шкафу.

Под мокрым снегом, задуваемым с моря, стекла окон постукивают и дребезжат, а ветер завывает, пролетая от двери и вверх по лестнице, к Дороти, вставшей на колени перед нижним ящиком. Открыв его, она на ощупь перебирает шерстяные нательные майки с исподним, пока не находит то, что искала. На миг ее поражает, как он так быстро просох. Она ощупывает знакомые изломы на коже, достает его и, бережно обхватив руками, перекладывает в карман передника. Затем закрывает глаза, опирается лбом о шкаф и вдыхает запах коричневого ботиночка с отголосками морской соли, сохранившимися столько лет спустя.

В продуктовой лавке миссис Браун поднимает с пола корзину Дороти, кладет на место лук с картошкой и, несмотря на ранний час, переворачивает вывеску на двери надписью «Закрыто» наружу.

Той ночью Дороти впервые за долгие годы снится сон о Моисее. Он играется в волнах, на мелководье. Она опирается спиной о валун, чувствуя сквозь тонкий хлопок платья его тепло, пропитывающее кожу на лопатках. Она наблюдает за мальчиком – волосы его серебрятся под солнцем, под искрящимся на морской глади светом – всем тем, что сохранила память. Во сне она задремывает, а просыпается уже зимой: над головой темное низкое небо, кругом свирепая буря. Волны вздымаются громадной стеной, и она мечется по пляжу взад и вперед, зовет его, но ветер перехватывает ее голос и подкидывает вверх, в небеса. Но стоит ей подумать, что для него все потеряно, как он находится вновь: прилив отнес его в сторону вдоль побережья, и он стоит как ни в чем не бывало, а волны обрушиваются на него одна за другой. Он оборачивается и улыбается своей тихой улыбкой, а его зеленые глаза переливаются, словно морская пучина.

«Мамочка?»

Когда она просыпается, уже взаправду, за окном воет ветер, а подушка, сжатая в замерзшем кулаке, вся мокрая.

Лавочка открыта

Поутру в деревне все только и ждут, как бы обсудить происшествие, хотя и напускают безразличный вид из чувства приличия. Женщины торопливо семенят по обледенелым булыжникам в лавку миссис Браун, чтобы прикупить пару ненужных вещиц, пока ведущие в деревню и обратно дороги не замерзли и жители не оказались отрезаны от мира, как и в любую другую зиму.

Они наполняют корзину всякой всячиной и подходят расплатиться, выжидая, пока миссис Браун по своему обыкновению возьмет все в свои руки, облокотившись о прилавок и карандашом заправив за ухо выбившуюся прядь седых волос. Но сегодня она на редкость тиха и с непроницаемым взглядом деловито высчитывает стоимость покупок.

– Господи помилуй, неужто никто вслух не скажет? – не выдерживает Нора, худощавая и бойкая в противоположность миссис Браун, и остальные тут же выдыхают и опускают на пол корзины, обрадовавшись, что кому-то хватило смелости озвучить то, о чем думали все. – Я будто привидение увидела! – Она закрывает глаза, но тотчас снова открывает, дабы убедиться, что все взгляды устремлены на нее. – Этот ребенок – вылитый… то есть, мне так показалось, пока не вспомнила про возраст. Сколько лет уж минуло? Пятнадцать? Двадцать?

– А где он его обнаружил?

– К пляжу прибило, по словам настоятеля… Притом живого, можете себе вообразить!

– Я слышала, он им сказал…

– Ой ли? Я только утром к ним ходила. Он и слова не проронил!

– Так ты его видела?

– Ну, сама не видела, но Марта сказала…

Остальные многозначительно переглядываются, выказывая свои мысли относительно таких утверждений.

Нора заговорщицки понижает голос:

– Уверена, за этим что-то кроется. Даже ботиночек…

На этой реплике все умолкают: слишком необъяснимый случай, слишком схожий. Даже миссис Браун прервала подсчеты и замерла с луковицей в одной руке и карандашом в другой, застигнутая врасплох странным стечением обстоятельств.

Нора прощупывает почву дальше:

– А я ведь всегда говорила, что этот мальчишка…

Наконец-то миссис Браун прерывает молчание:

– Довольно разговоров. У вас ни капли жалости не осталось? Не знаю, как вам, но мне недосуг тут лясы точить. Скоро выпадет снег, и я хотела бы попасть домой до темноты, большое спасибо.

Монетки раздосадовано звякают о прилавок; женщины расплачиваются и, подхватив корзины, расходятся, оскорбленные и отчасти озадаченные. Ведь если и был в деревне человек, кто на протяжении долгих лет не питал ни малейшей жалости к Дороти Грей, так это сама миссис Браун.

Джозеф

– Как там парнишка?

Джозеф переминается на пороге и вертит в руках шляпу.

Жена настоятеля, Дженни, отшатывается под ледяным дуновением холода, который он впускает, а сама глазами пробегает по его лицу и окидывает взглядом улицу позади. Затем со вздохом говорит:

– Лучше проходите в дом, хотя бы не стойте на холоде.

Джозеф переступает их порог второй раз за неделю, но в прошлый потрясение при виде ребенка отбило у него всякую наблюдательность. На этот раз он замечает, что Дженни уже на сносях и как сильно выпирает набухший живот; замечает подготовленную загодя коляску и то, как Дженни, едва заметно замешкавшись, проводит его дальше по коридору. Горничная Марта поднимает глаза от теста, которое месит, и кивает.

Дженни вежливо откланивается:

– Вы пока обождите здесь, Джозеф, а я пойду позову мужа.

Жар от печи до боли обжигает руки, но Джозеф подвигается поближе, благодарный ей за тепло. Как только Дженни захлопывает дверь и шаги ее удаляются, Марта отряхивает руки от муки о передник.

– Согреть тебе чего-нибудь попить, а, Джозеф? Ты будто насквозь промерз. – Улыбка у нее оживляется.

– Нет, я на минутку, и тут же вернусь к своему очагу, – отвечает он и взглядывает на закрытую дверь, прислушивается к тишине в коридоре. – А что мальчишка, как он там?

Марта тоже беспокойно оглядывается на дверь, а затем взахлеб выпаливает:

– Не обронил ни слова. Только и делает, что спит. Я приготовила ему говяжью похлебку и кормила с ложки, ну и попутно печь протопила.

– Так, значит, он выживет? Не умрет ни от переохлаждения, ни… – Джозеф насилу сглатывает.

В коридоре раздаются шаги, и Марта снова принимается месить тесто. Джозеф протягивает руки к очагу, и Дженни с облегчением застает обоих в той же позе, что и прежде: Джозеф так и стоит в пальто, даже не присядет, не устроится поудобнее.

– Настоятель сейчас занят, – строгим голосом отрезает она, а взгляд ее падает на растекшийся по кухонному полу снег. – Мальчик выживет, Джозеф, – хорошо, что вы принесли его к нам. Поставим его на ноги и, как только погода позволит, отвезем в больницу на материк, а оттуда, с Божьей помощью, домой. – Она указывает на кухонную дверь. – Как видите, мы несколько заняты, поэтому…

Джозеф коротко кивает в знак благодарности и вновь уходит в снегопад. Он и раньше был уверен, что о нем судачили – будто бы то, что случилось той незапамятной ночью, как-то связано с ним. И теперь они опять возьмутся за старое. Казалось бы, ему уже не привыкать, но Джозеф так и не привык. Уходя из пасторского дома, он пинает каменную ступеньку крыльца.

Спустившись к Отмели, он рьяно принимается за починку лодки и с головой уходит в работу, отрывая гнилую вагонку на палубе, стиснув зубы, еле согревая руки над жаровенкой.

И тут он видит ее. Дороти. Она стоит на нижней ступеньке и оглядывает морские просторы. Она его еще не приметила, и, пользуясь моментом, он окидывает ее пристальным взглядом.

Она уже не та хладнокровная юная женщина, что только переехала в деревню, чей взгляд резал острее ножа, а выражение лица озадачивало любого. С тех пор столько воды утекло. Джозеф вспоминает, как у него зашлось сердце и перехватило дыхание, когда он впервые увидел ее на том же самом месте, где она стоит сейчас, придерживающую рукой волосы. Такая непохожая на девушек из Скерри, увивавшихся за ним, хихикая и беззаботно щебеча.

Когда она успела так постареть?

На протяжении долгих лет он наблюдал за ней в церкви, видел, как она всегда приходила раньше всех и оставалась после того, как остальные давно разошлись, исполняя служение и разнося пайки по домам призрения да в домик Джини на утесе; он знает, что она все так же работает школьной учительницей и вяжет для рыбаков, хотя и не знает, кто носит ее свитера. Муж ее домой так и не вернулся, и после исчезновения Моисея он все гадает, равно как и сейчас, зачем она вообще осталась в Скерри.

Джозеф мысленно возвращается в настоящее время.

Что-то в ней переменилось. Он приподнимается на корточках и прищуривается. Вот оно что. Она без уличных ботинок, а пальто – он хмурится и снова вглядывается, чтобы наверняка, – застегнуто невпопад, и одна пола висит ниже другой. А шагает она, вопреки обыкновению, отнюдь не решительной походкой. Как будто сама не уверена, куда идет, попеременно останавливается и всматривается в море. Дороти бледна как мел, щеки совсем осунулись, спина уже не в струнку, как прежде; узкая талия, которую он в своем воображении обвивал руками, уплотнилась, а рыжие волосы потускнели, и в них закрались серебристые пряди.

Джозеф отворачивается и снова принимается выламывать мягкое дерево, сдирая палубную отделку. Из-за Дороти любовь обошла его стороной. Приготовленный с утра пораньше завтрак, а по возвращении домой – разведенный очаг, накрытый стол и ужин, по ночам теплое тело под боком – все радости домашнего уюта, на которые может рассчитывать мужчина, обошли его стороной.

Она в его сторону даже не смотрит, ни разу не смотрела с самого исчезновения Моисея, а и он не возражал, но уже близится час, когда ей вновь придется встретиться с ним с глазу на глаз.

Поскольку Джозеф не забыл их ссору, как и нанесенную ему обиду. И прекрасно знает, что она об этом тоже помнит.

Дороти

Дороти не в силах противиться желанию увидеть мальчика своими глазами. В глубине души она знает, что это не он. В конце концов, она же учитель. И женщина разумная. Не может же ребенок – у нее щемило сердце от потребности в столь беспощадных словах –исчезнуть, а потом вернуться столько лет спустя, ни на день не повзрослев. Она это знает. Все верно, знает, думает она и, облегченно выдохнув, опирается ладонью о тесаный стол, а его монолитность придает ее мыслям весомости. Но тут ей вспоминается лицо ребенка, которого несли по улице Копс-Кросс, и на мгновение дыхание у нее перехватывает.

Не успевая опомниться, она сгребает пальто, натягивает ботинки и распахивает дверь на улицу. Выстроившиеся вдоль улицы домики, да и сама улица, теряются под плотной снежной завесой, а небо все еще хмуро нависает над головой, но Дороти поспешно взбирается по склону. Даже не заглядывает по дороге в лавку миссис Браун, не хочет видеть, как все толпятся у прилавка, и ловить на себе взгляд этой женщины, хотя на миг и ощущает тяжесть ее руки у себя на плече, а вместе с тем замешательство и раздражение. «Поздновато для сочувствия», – думает она и мысленно скидывает руку миссис Браун с плеча.

Уже у дома настоятеля Дороти, дрожа всем телом, пытается собраться с духом и постучать в дверь. С кухни доносится нестройное пение Марты. Слов Дороти не разбирает, но под аккомпанемент звенящих сковородок песня навевает образы нехитрого домашнего быта, и на сей раз она отчетливо стучится, как будто это ее заставили ждать.

К двери подходит Марта и, стушевавшись, ахает:

– Надо же, миссис Грей, вы уже второй посетитель сегодня! Джозеф только что заходил.

У Дороти щемит сердце.

Когда на кухню входит Дженни и видит там Дороти, она невольно обхватывает руками округлившийся живот, словно желая защитить младенца в собственной утробе от нависшей тени горя, невообразимой потери.

– Миссис Грей. Чем могу помочь?

– Я была бы вам признательна… Не могли бы вы позволить мне увидеть ребенка?

Дороти не в силах опуститься до смиренной мольбы и держится скованно на чужой кухне в обществе беременной женщины, укачивающей нерожденное дитя, и горничной, помешивающей в очаге котелок, который наполняет комнату теплым, приятным запахом жаркого.

Тут открывается дверь, и в кухню входит настоятель. Заметив Дороти, он резко останавливается.

– Она хочет взглянуть на мальчика, – с многозначительным взглядом поясняет настоятелю жена.

На секунду в его взгляде мелькает растерянность, но потом лицо настоятеля озаряет мимолетное осознание, и он кивает.

– В таком случае пойдемте со мной, Дороти.

Услышав собственное имя, не фамилию, она ощущает пощипывание в глазах и, быстро проморгавшись, идет следом за ним по мощенному каменными плитами коридору, а затем вверх по лестнице, пока они не подходят к двери в комнату, где находится дитя. На мгновение ей чудится, будто бы дверь вот-вот откроется в ее кладовую с деревянной кроваткой у стены под окошком и она, переступив порог, окажется в прошлом.

Но, разумеется, так не бывает. В этой комнате на прикроватной тумбочке то разгорается, то съеживается пламя масляной лампы, в очаге потрескивают поленья. Шторы задернуты, и в комнате тепло и уютно, по стенам скачут желтые отблески.

Глаза Дороти не сразу привыкают к освещению, но, пообвыкшись, она видит, что мальчик спит. И вновь приходит в смятение при виде разметавшихся на подушке серебристых волос. Она рассматривает его щечки, проступивший на свету легкий детский пушок. Мальчик исхудал и осунулся, и на коже темнеют ушибы. Он открывает глаза. Зеленые, как морская волна. Дыхание у нее перехватывает.

Он улыбается своей тихой улыбкой, и его зеленые глаза переливаются, словно морская пучина.

– Мамочка?

Он смотрит безучастным взглядом на Дороти, тогда как ее дыхание становится все чаще.

– Это не он, Дороти. Вы сами все видите.

Рука настоятеля мягко касается ее плеча, и Дороти внезапно ощущает жгучий стыд. Чтобы ей, взрослой женщине, взбрела в голову такая нелепица! И, ощутив в утробе пустоту, она кивает.

– Разумеется, я понимаю.

Но ладони настоятель не отнимает и стискивает ее руку.

– Это поистине ужасно, Дороти.

Она чувствует на себе его взгляд, но упорно смотрит перед собой.

– Так и не узнать наверняка, не имея возможности…

– Да, что ж, благодарю вас, настоятель. Правда. Мальчик явно под надежной опекой. Сама не знаю, зачем я пришла, – у Дороти вырывается короткий смешок, и она устремляется к двери.

Торопливо спустившись по лестнице, она проходит по коридору к входной двери и, обернувшись попрощаться, видит выражение лица настоятеля – растерянное и несколько ошарашенное. А за ним, на полу возле коляски, валяется коричневый башмачок. Дороти бросается вон, под леденящий снегопад, и на выдохе морозный воздух поблескивает.

От резкого перепада температур ей становится дурно.

У самого дома она пускается бегом и, переступив порог, захлопывает дверь и наваливается на нее спиной, едва переводя дух. Сердце у нее так и заходится.

Она чувствует затаившееся у порога прошлое, что пытается проникнуть в дом, и, плотно зажмурившись, закрывает на него глаза.

Проснувшись среди ночи, Дороти сразу заметила, – как мы порой стучимся в дверь и заранее знаем, что никого нет дома, – Моисей куда-то пропал. За окном завывала буря, и дом трясло, будто сорванный с якоря корабль, под ветром дребезжало каждое окно, каждая дверь. Дороти сама не знала, как она догадалась, но одного лихорадочного взгляда в его спальню хватило, чтобы подтвердить опасения.

Только не сегодня, только не сегодня. Только не в такую ночь.

Пробежав две комнаты, она устремилась вниз по лестнице, и глаза у нее округлились от ужаса.

Но дальше продвинуться она не в силах, никогда не могла. Она глубоко, медленно дышит, выжидая, пока ее сердце не угомонится. Она пережидает, пока не приходит в себя, затем растапливает печь и ставит на плиту похлебку. Нет уж, даже если прошлое и затаилось на пороге, слишком много воды утекло, чтобы впускать его сейчас. Может, ей и не удастся закрыть глаза на ужасающе явное сходство, но теперь нет ровным счетом никакой нужды ворошить былое.

Джозеф

Джозеф мог бы перекусить чем-нибудь дома, но этим вечером его так и тянет в деревенский кабак, на оживленный рокот людских голосов. Снег обратился в мокрую жижу. Он валил плотной стеной, и Джозеф закутался в куртку. «Скоро еще сильнее повалит», – думает он.

Дверь со скрипом открывается и под порывом ветра захлопывается у него за спиной. Пламя очага, колыхнувшись, мерцающими бликами озаряет лица рыбаков, обернувшихся посмотреть, кто вошел. С порога Джозефа окутывают пары застоялого эля с табачным дымом и жар очага.

После короткого замешательства, затянувшегося чуть дольше обычного, кто-то восклицает:

– Джозеф, приятель, здорово, давненько не виделись!

И Агнес, протиравшая стойку, замирает с тряпкой в руках, уставившись на него, но тут же собирается с мыслями.

– Чего тебе налить?

Джозеф подходит к столу, за которым сидит кое-кто из его команды и пара чужаков. Свободное место имеется, но Скотт, муж Агнес, расправляет плечи и загораживает весь зазор.

– У нас тут и так тесновато, – заявляет он.

Остальные взглядом заставляют его умолкнуть, и кто-то приносит лишнюю табуретку. Джозеф садится, и другие подвигаются, освобождая ему место. Какое-то время все сидят, не поднимая взгляда от стаканов, затем начинают искоса переглядываться.

Кто-то шумно откашливается.

– Ну так что, как ты там поживаешь?

– Хорошо. Похолодало. Скоро навалит еще больше снега, – отзывается Джозеф.

– Сильно буря разошлась, – отзывается кто-то, и все бормочут что-то в знак согласия, подсаживаясь ближе, раз уж речь зашла о буре.

– Так его просто вынесло на Отмель?

Джозеф втягивает пенную шапку и кивает.

– Но куда именно?

– На Валуны?

В ушах у него взвывает рев другой бури, свирепствовавшей много лет назад, и Джозеф на мгновение прикрывает глаза.

– Странное дело, что именно ты…

– Будет вам, ну, на его месте мог оказаться любой.

– Да, но оказался там не кто-нибудь…

– Я слышал, парнишка поправится. Ты с ним уже виделся, Джозеф?

Джозеф выдает лишь часть истории, которую все жаждут услышать.

– Я ходил к настоятелю. Мальчик спал. Дженни говорит, он выживет.

Тут раздается тихий голос:

– Берегись, приятель.

И Джозеф придерживает рукой кружку эля, а Скотт, отодвинув табуретку и толкнув его плечом, направляется к барной стойке. Отчасти именно поэтому Джозеф обходит кабак стороной.

Он попивает свой эль, ведет себя как можно неприметнее, и вскоре разговор меняет направление, перекидывается на причиненный ущерб, крыши, которые предстоит починить, и то, как странно буря разметала на пляже песок, оголив древний ландшафт – проступившие из-под него валуны окаменелого леса, нарушившие привычный облик береговой линии.

Когда со скрипом снова отворяется дверь и Джозеф отправляется домой, прошлое как будто уже и к нему подкралось вплотную.

– Странно это все, не находите? – Вопрос звучит неоднозначно, будто можно отнести его что к прошлому парнишке, что к нынешнему.

– После того случая он так и не оправился.

– Джозеф – человек порядочный; немногословный, конечно, ну и что с того? Надежный рыболов.

– С тебя станется – ты ведь с ним работаешь.

– Да, и я этим горжусь. – Мужчина кивает, будто на этом тема закрыта.

Но этого, конечно, ждать не приходится. Только не в присутствии Скотта.

Уж он-то молчать не собирается.

– Тогда объясни мне вот что: откуда он знал, где искать? В смысле, ботиночек парнишки?

Агнес со вздохом опирается о прилавок обеими руками.

– Серьезно? Можем мы о чем-нибудь другом сегодня поговорить?

Повисает хмурая тишина. Попытки завести непринужденную беседу проходят впустую. Скотт подходит к стойке, нарочито громко ставит на прилавок пинту пива и стирает с губ пену.

– Ну так дело в том, что нам до сих пор ничего неизвестно. Вот ведь какая штука, а? Что сейчас, что тогда. Всякий знает, что Джозеф испытывал к Дороти, а ревность подстрекает мужчин к безрассудствам. Может, рыбак он и дельный, но у некоторых все еще остались неотвеченные вопросы.

Кругом раздается одобрительное ворчание, хотя недовольство вспыхивает с двойной силой, стоит Агнес потянуться к колокольчику.

– Пора закругляться, – заявляет она, несмотря на ранний час.

Все как один накидывают куртки и поплотней натягивают шапки, поскольку морось и впрямь сменяется снегом, и снежинки ярко сверкают на фоне черного неба, пока мужчины один за другим скрываются в вечерней пурге.

Оставшись, наконец, в одиночестве, Агнес оседает, упершись руками в стойку. Только не снова, после стольких лет. Может, кому-то и хочется выяснить, что же тогда произошло, но разве она не хлебнула горя сполна?

И мучительней всего была именно горькая правда.

Тогда

Дороти

Встретив Дороти на станции, настоятель подхватывает ее чемодан и несет пару километров до Скерри, вниз по пологому склону, а вдали под солнцем россыпью искр сияет море. В воздухе витает аромат утесника. Когда дорога сворачивает вправо и под горку, впереди проступают очертания деревни. Вот она и приехала в свой первый дом вдали от дома. В голове всплывают образы с безлюдных похорон матери в Эдинбурге, вспоминается исполнительность плакальщиц, промозглая церковь – но с той, прошлой, жизнью покончено.

Дороти делает глубокий вдох. Миновав пасторский дом и целый ряд домов призрения, а следом и саму церковь, построенную чуть поодаль от дороги, они подходят к расположенной по соседству школе, где настоятель выступает одновременно директором и преподавателем. Но сперва настоятель хочет показать Дороти домик, который полагается ей в связи с назначением, – точь-в-точь как она себе воображала: все чисто и опрятно, стены заново покрашены, имеется даже самая необходимая кухонная утварь. Дороти в восторге, но слишком вымоталась после долгой дороги, и от усталости все тело так и ломит. После затянувшихся вежливых прощаний и настойчивых уговоров отужинать в пасторском доме с настоятелем и его новоиспеченной женой, Дженни, настоятель уходит, и Дороти, усевшись за небольшим кухонным столиком, облегченно выдыхает.

И только когда она ложится спать в незнакомой комнате, а в доме воцаряется зяблая тишина, с улицы доносятся звуки морских волн, то и дело набегающих на берег, которого она еще даже не видела. Она воображает пляж под черным небом, звезды, отражающиеся на волнах, и наконец проваливается в глубокий сон.

В первую же субботу по приезде она начинает обустраивать класс, чтобы подготовить все к понедельнику, держа в уме заученный в университете девиз «Порядок и дисциплина, верность призванию учителя, классу и детям» – принципы, привитые ей матерью с самого детства. Дороти расставляет книги по высоте корешков, вытирает доски, выравнивает парты, оглаживает собственное платье и от волнительного предвкушения то и дело встает, осматривает стройные ряды парт, сквозь чистые окна окидывает взглядом деревню, вдыхает запах свежей краски на стенах. Затем раскручивает глобус, проверяет, чтобы колокольчик был натерт до блеска и в любой момент готов созвать детей в первый учебный день, а сама вдыхает свежий, чистый воздух новой жизни, хотя в голове у нее неотступно вертятся слова матери:«Скерри? Где это? Немудрено, что я о нем не слыхала: крохотный городишко! За детьми наверняка придется скорее присматривать, чем обучать, но для тебя это, наверное, и к лучшему», – и тут ее отчаянно тянет наружу.

И вот во время перерыва на обед Дороти наконец удается сделать то, чего ей хотелось с самого приезда. Она все время ощущала запах, видела его издалека, даже слышала из домика, – своего собственного! – возвышавшегося над остальной деревушкой, но еще ни разу не ходила на пляж. А именно на Отмель.

Спускаясь с холма, она подмечает прикованные к ней взгляды; мужчины то и дело приподнимают картузы, а женщины оглядывают ее и затем заговорщицки склоняются к подругам или мужьям. Должно быть, все в округе знают, кто она такая, и это неизбежно разжигает их любопытство; поэтому она изображает на лице выражение отрешенной вежливости, подобающее профессии преподавателя, и продолжает путь как ни в чем не бывало, ощущая пристальные взгляды даже спиной. По правую сторону располагается бакалейная и по совместительству кондитерская лавка Браун: окна в переплетах чисто вымыты и заставлены знакомым товаром – чаем «Липтон», горчицей «Колман», овсянкой «Квакер», – и Дороти внезапно захотелось зайти, взглянуть, что еще у них есть. Может, найдется что-нибудь перекусить на обед. Она воображает, как сидит на Отмели, ест пирог и смотрит на лодки, но тут же отбрасывает эту мимолетную мысль. Обедать на улице? В одиночку? Что за мысли лезут в голову? И она толкает дверь. Раздается звон колокольчика, и она щурится, пока глаза не привыкают к полумраку.

Справа у прилавка вкруг толпятся молодые женщины, и редкие солнечные лучи очерчивают их лица, разом обернувшиеся на нее. Дороти улыбается и кивает, ощущая, как обводят взглядом ее новенькое платье, широкий кружевной воротничок, начищенные ботинки, и замечает, как женщины переглядываются.

– Так вы новоприбывшая учительница? – В голосе женщины сплошь шипы да острые углы, ни намека на доброжелательность.

– Верно, мисс Эйткен. Дороти Эйткен.

Она протягивает руку и делает шаг навстречу.

Кто-то усмехается, потом откашливается, и женщины опять переглядываются. «Так вот оно что, – думает Дороти, – точь-в-точь как говорила мама: избегай лишних сплетен, репутацию надо поддерживать». Улыбка застывает у Дороти на губах, и она красноречиво вскидывает брови.

Женщина за прилавком скороговоркой перечисляет имена всех присутствующих:

– Мисс Белл. Эйлса Белл. Мисс Баркли. Нора Баркли…

Хоть и не сразу, Дороти догадывается, что над ней подтрунивают. А чего еще она ждала? И Дороти по очереди со всеми здоровается, а затем неторопливо обходит магазин, берет что-то с полки, переворачивает почитать состав, тем самым выказывая невозмутимость. В конце концов она берет то, что ей даже не нужно, – какао от «Кэдбери», затем подходит к прилавку и, дождавшись, пока женщины не расступятся, все с той же натянутой улыбкой кладет медяки на деревянную столешницу. Дороти с облегчением чувствует, что вышла победительницей в этом сражении, разученном еще на детской площадке, среди ехидства и косых взглядов, где фокус в том, чтобы держать улыбку, приподняв брови и отбросив чужую предосудительность, будто тебя это нисколько не заботит. Но когда она выходит за порог, из-за полуприкрытой двери вслед ей доносятся слова: «Как же нам повезло! Ее высокоблагородие, собственной персоной» – а затем дружный хохот. Дороти выходит на солнце и, секунду помедлив, бросается прочь.

У подножья холма дорога петляет влево, вдоль скалистого обрыва, и внезапно Дороти оказывается на верху крутой лестницы, ведущей к пляжу, а прямо перед ней во всей красе искрится под лучами солнца море; в воздухе витает солоноватый рыбный запах, вдали виднеются лодки, доносятся крики чаек, кружащих и пикирующих над водой.

Обувь у нее совсем не к месту, и Дороти надеется, что никто не заметит, как она сползает в ней по камням с корзинкой в руке, и, наконец, выходит на пляж. Она смотрит, как бурлит, будто дышит, морская махина, как вздымаются и опадают волны, и не может совладать с охватившим ее странным восторгом. На одной из лодок какой-то мужчина встает во весь рост и, прикрыв глаза от солнца, вскидывает взгляд на нее. Она невольно смотрит в ответ, и оба замирают, разглядывая друг друга с головы до ног. Тут он приподнимает руку, и Дороти внезапно спохватывается. Что бы сказала ей мать? Она опускает глаза и вдруг замечает потертости на кожаных ботинках и испачканный песком намокший подол. Она уходит прочь и, не оглядываясь, торопливо взбирается по ступенькам наверх.

Церковь

На следующий день Дороти с нетерпением ждет предстоящую службу. В церкви Святого Петра, покровителя рыбаков, – единственном месте, где она точно знает, кто она такая, и не чувствует себя лишней. На церковном кладбище опрятно и прибрано, что похвально, замечает она, – дело множества рук, а сама церквушка простенькая, с зубчатой башенкой без лишних орнаментов и украшений, не считая арочных окон, сияющих под солнечными лучами. Люди все прибывают, и Дороти пытается угадать, каких детей ей предстоит обучать, воображает, как встретит их на пороге, стройной колонной выстроившихся у классной двери, и каждый займет свое место, со своим учебником, доской и мелком.

Настоятель стоит у входа в церковь и приветствует паству. Завидев Дороти, он вскидывает руку.

– Мисс Эйткен, как удачно! Пойдемте, познакомлю вас с односельчанами.

Сердце у Дороти заходится, но она оглаживает платье у талии, как делает всегда перед ответственным делом, и следует за настоятелем, соорудив на лице вежливую улыбку. Стоит ей поравняться с настоятелем, как он принимается перечислять имена прихожан, сопровождая их краткой сводкой о каждом.

– Это Нора и Эйлса.

А затем, как будто между прочим, добавляет:

– К слову, Нора – одна из наших лучших вязальщиц, а выпечка Эйлсы – что ж, убедитесь сами. – Дороти узнает в них вчерашних насмешниц, и у нее слегка сводит живот. Следом за женщинами в гордом одиночестве идет хозяйка лавки.

– А это миссис Браун.

Дороти отмечает уважительный тон настоятеля и холодный оценивающий взгляд миссис Браун. К своему удивлению Дороти замечает, что одета она весьма странно. Платье свободного покроя, подпоясанное вместо ремня шнурком, к тому же – на ней ведь не мужские сапоги? Но тут настоятель продолжает:

– Миссис Браун знает тут всех и каждого, так что, если вам что-то понадобится, обращайтесь именно к ней. Сам я быстро это усвоил. Ох, а вот и Джейн с Уильямом. Печальная история, как-нибудь в другой раз расскажу.

Женщина явно старше мужчины, в ком, несмотря на рост, угадывается что-то мальчишеское. Они подходят и пожимают ей руку. Женщина, Джейн, стоит со спутником плечом к плечу, и Дороти не может понять – то ли это брат и сестра, то ли муж и жена. Уильям улыбается и щурится на солнце.

– Доброе утро, мисс Эйткен. Приятно видеть новые лица в деревне.

Но Джейн, поджав губы, тотчас его уводит, пробормотав: «Да-да, разумеется».

Жена, получается.

Дороти знакомится с вязальщиками сетей и плотниками, с крупными и мелкими земледельцами, бондарями и рыбаками. Женщины прядут и ткут, разделывают и заготавливают рыбу; одна работает белошвейкой – что Дороти отмечает на будущее, – многие приходят с детьми, цепляющимися за материнские юбки и руки. В именах Дороти вскоре теряется, поскольку многие спешат укрыться от их испытующих взглядов и светской хроники настоятеля в промозглом сумраке церкви.

Все уже рассаживаются по местам, когда наконец входит Дороти и, опустившись на последнюю скамью подле незнакомого старика, с благодарностью за наступившую тишину слушает, как настоятель принимается зачитывать объявления: вязальные вечера, дежурство в церкви, подаяние неимущим. И, уже едва прислушиваясь, Дороти окидывает взглядом сельчан, детишек, шаркающих и ерзающих на месте, большие семьи и семейные пары – всех этих людей, с которыми ей предстоит ужиться, и убеждает себя, что никого нарочно не выискивает, уж точно не того рыбака, который приветственно вскинул руку, прикрывая от солнца глаза, когда на Отмели не было никого, кроме них.

Но его здесь и нет.

Агнес

«Джозеф тем и берет, – раздумывает Агнес, ставя воду на плиту и разворачивая мыло, – что он ни на кого не похож». Ни на ее отца, ни на других мальчишек. О, разумеется, она сама не прочь похохотать над их скабрезными шуточками и недвусмысленными намеками, да и позаигрывать с парнями ей по душе, но Агнес понимает, что за этим стоит и к чему все ведет. Только этим утром у мамы под глазом расплылся синяк, щека вся распухла и наполовину перекрыла глаз.

Опрометчивая свадьба и неподходящая пара.

Скоро Джозеф к ним заглянет, он всегда приходит на пятничный ужин, а порой даже приносит отборного краба или лобстера из рыболовецких ловушек. Вода почти нагрелась, малыши как раз в школе, старшие вовсю работают, а Джини пока на рыбном рынке, так что Агнес раздевается и достает тряпичную мочалку с полотенцем. Вопрос в том, как ей показать Джозефу, что она уже подросла и в младшие сестренки ему не годится? И хоть у них пять лет разницы, другие девушки уже к восемнадцати выходят замуж и заводят детей. Агнес вздыхает. Подружка посоветовала принимать лавандовые ванны, поэтому Агнес растирает в таз цветочные бутоны и заливает их водой. Комнату заволакивает землистый запах. Агнес отирает лицо, намывает подмышки и груди; выскребает грязь из-под ногтей и начищает их хозяйственной щеткой. Она подмывается, а под конец опускает таз на пол и ополаскивает ноги. Усердно растеревшись полотенцем, она надевает чулки и накидывает чистое платье, а будничное убирает в корзину с бельем, заготовленным на утреннюю стирку. Она расчесывает волосы, а про себя считает – все та же подружка посоветовала считать до ста взмахов, чтобы расчесаться до блеска. На двадцать третьем взмахе расчески Агнес слышит еле доносящийся со взгорья звонок об окончании школьных занятий.

Она поспешно выносит таз в сад, сливает мутноватую воду в закутке возле свинарника, затем пускается обратно на кухню и принимается резать для ужина лук, будто и вовсе не готовилась к приходу Джозефа.

Полуденное солнце, отразившись от ножа, поблескивает на ее ногтях, и Агнес упоенно наслаждается юностью тела в чистеньком и свежем, бережно залатанном платье. В один прекрасный день она будет готовить ужин для мужа, с малышом на подходе, а может, и младшеньким в юбках – крепеньким мальчуганом, – обзаведется семьей, дружной и крепкой, где бояться будет нечего, и детям не придется прятаться под простынями и рассказывать друг другу сказки или распевать стишки, лишь бы не слышать, как отец швыряет мать об стены на кухне.

И может, думает Агнес, подкидывая на шкворчащий лук обрезки из мясной лавки, не ровен час, и именно сегодня Джозеф наконец-то ее заприметит.

Дороти

Стука в дверь она не слышала, однако же записка тут как тут: самый краешек торчит из-под двери, а на нем отточенным почерком выведено ее имя.Мисс Эйткен.

Дороти поднимает записку, и сердце у нее замирает, стоит ей позволить себе мимолетную глупость и снова вспомнить рыбака.

Мисс Эйткен,

приглашаем Вас в кружок по вязанию для благородных дам в бакалейной лавке «Браун» по четвергам.
Миссис Браун

Дороти вздыхает.

Все-такимисс Эйткен, а не Дороти.

От миссис Браун.

Дороти насилу сглатывает. В ушах звучит гулкое эхо ее формального приветствия в лавке и уклончивый отклик женщин; щеки у нее пылают.

Устроившись за кухонным столом, Дороти перечитывает записку. Вдруг она все не так поняла?

Благородные дамы.

Ее высокоблагородие.

Дороти вспоминаются дружные стайки девчонок на детской площадке и собственная оробелая обособленность. Под стать матери, которая к вечеру тоже стояла у школьных ворот поодаль от других родителей; и Дороти шла ей навстречу под ее суровым взглядом, тогда как остальные припускали бегом. Мама беготню не одобряла. Равно как детские игры. А еще громкую болтовню. И щипок за руку служил действенным напоминанием на случай, если Дороти вдруг забывалась.

В детстве она всегда стыдилась того, как легко ее доводили до слез, как остро она нуждалась в проявлениях любви и стремилась к этому всем своим существом. Прошло немало лет, прежде чем она поняла, что мать только того и ждала, легко манипулируя ее чувствами, что давало ей немалую власть.

Происходило это всегда по накатанной. Комнату постепенно наполняла тягостная тишина, так что Дороти насилу дышала и двигалась от беспокойства и все ломала голову, что же она натворила, чем заслужила отчужденное лицо, разочарованный вид, накрепко, словно шнурком, поджатые губы.

В попытках задобрить мать пустячным жестом – заварить ей чай, к примеру, который она выпивала с напыщенно-укоризненным взглядом, – Дороти все слабела и чуть не падала в обморок от нараставшего смятения.

Когда же мать наконец соизволяла простить ее, она раскрывала объятия в знак того, что Дороти отбыла наказание; это же служило для Дороти знаком кинуться к ней в слезах благодарности и раскаяния за проступок, о котором она даже не подозревала. А в награду мать ее обнимала. Дороти кляла себя за то, что шла у нее на поводу, давала ей такую власть над собой.

Но все переменилось в тот день, когда она нарочно сдержала слезы.

В тот день она украла леденец на палочке. Ее всегда манили сладости из бакалейной лавки на углу их улицы в Эдинбурге. По пути в школу она подчас задерживалась возле окна, завороженная мерцанием сладостей в банках, и разглядывала лоснящиеся черно-белые в полоску карамельки, яркие цветастые сосульки, мятные палочки, пестрые леденцы. Одни только названия сладостно таяли во рту. В перерывах ее одноклассницы доставали шелестящие бумажные пакетики, заглядывали друг другу в кульки и уже с конфетой за щекой, по-рыбьему причмокивая губами, обменивались сладостями. Дороти всегда отчаянно хотелось тоже чем-то с ними поделиться или обменяться – даже не ради вкуса и сладости, а чтобы побыть в их кругу, поучаствовать в разговоре, попробовать на спор уместить во рту три конфеты – по одной за обе щеки, так, а третью куда? Но вместо этого она стояла в сторонке и с деланной увлеченностью играла в веревочку, искоса поглядывая на остальных.

И вот в один прекрасный день она пошла в лавку за чаем, и там на прилавке лежала новая партия леденцов. Их еще не пересыпали, хотя банка тоже стояла рядышком на прилавке, пустая – только донышко присыпано сахарной пудрой, и рядом больше никого, по крайней мере у прилавка: ни покупателей, ни лавочника. Она ни разу в жизни ничего такого не делала – Дороти, которая наизусть знала стихи из Библии, добросовестно исполняла служение в церкви и неизменно посещала воскресные проповеди, – но тут она схватила леденец, сунула его в карман пальто и пулей рванула из лавки домой, а там уже, украдкой от матери, спрятала. По ночам она лежала без сна: все беспокоилась за совершенный грех и гадала, последует ли за ним наказание, но эти переживания переплетались с грезами о том, что наконец-то можно будет взять на перемену лакомство.

Во время утренних уроков Дороти то и дело совала руку в карман сарафанчика, ощупывая леденец, уже облепленный ворсинками. И вот минула первая перемена, а Дороти все время простояла во дворе. Леденец же разбухал и оттягивал ей карман.

Следующую перемену она простояла на том же самом месте, вытащив руки из карманов, чтобы не привлекать внимания.

– Дороти, ты не приболела? – хмуро взглянула на нее учительница, и Дороти, замирая от ужаса, помотала головой.

Какие-то девчонки после уроков сбивались в прелестные хохочущие стайки и вместе бежали домой, других у ворот с улыбкой дожидались матери. Ее же мать стояла в отдалении, и Дороти мгновенно догадалась, что она все узнала. У Дороти сперло дыхание. Видимо, лавочник ее заметил и рассказал все матери, а теперь деваться некуда, и даже нет возможности избавиться от леденца. Путь к матери как будто сузился, и Дороти охватило странное чувство, словно она с каждым шагом все съеживается, и под конец, представ перед суровым взглядом матери, она уже уменьшилась до крошечных размеров.

Щипок пришелся по самому больному месту. Ногти у матери были острые, и на месте оцарапанной кожи остались ранки в виде полумесяцев.

Домой они шли молча, и леденец на палочке тяжело постукивал по бедру, а у Дороти от страха подгибались колени. Когда дверь за ними захлопнулась, Дороти чуть не упала в обморок, но мать, не говоря ни слова, ушла в свою комнату.

И все опять пошло по заведенному порядку – тягостная тишина, разочарованный вид. Сама же она, как обычно, высматривала, когда мать наконец-то смягчится, заваривала для нее чай, расспрашивала, как прошел ее день, едва не задыхаясь от желания сознаться и отчаянной жажды заключительного акта прощения, ведь на этот раз она и правда провинилась.

Наконец мать вошла в ее комнату. Встав на пороге, она склонила голову на бок, и на лице ее застыла полуулыбка блаженного долготерпения.

– Ну что ж, отныне мы не будем забывать постель заправлять, верно, Дороти? Ты ведь у нас для этого не слишком благородных кровей?

У Дороти зашумело в ушах, и она встала как вкопанная. Заправить постель. Она невольно потянулась рукой к ущипленному месту. Припоминая одноклассниц, бегущих после уроков к своим матерям, улыбающимся теплой улыбкой, и нелюбовь собственной матери.

И она нарушила заведенный порядок.

– Дороти?

Мать шагнула в комнату и распахнула объятия, но в изгибе ее бровей явно читалось недоумение.

Ответить Дороти сумела не сразу, но выдержала материнский взгляд и собрала всю свою волю в кулак, лишь бы не заплакать, даже слезинки не проронить.

– Да, мама? – отозвалась она и ущипнула руку за больное место, сдерживая слезы.

Она вскинула брови, якобы недоумевая, с чего вдруг мать вообще ее зовет, и, скривив губы в натянутой, холодной улыбке, снова взялась за метлу и, не глядя на мать, принялась подметать как ни в чем не бывало.

Теперь настал черед ее матери съежиться. Она растерянно стояла в комнате, а затем развернулась и предоставила Дороти самой себе.

Тут Дороти, дрожа всем телом, повалилась на кровать.

На следующий день по пути в школу она раскрошила леденец каблуком и с тех пор на переменах только и делала, что стояла сама по себе, сцепив пальцы веревочкой, и даже не смотрела в сторону щебечущих одноклассниц с шуршащими пакетиками и сластями, от которых ей делалось дурно.

Ее высокоблагородие.

И вот, столько лет спустя, сидя у себя на кухне, она взволнованно моргает. Как же глупо с ее стороны было думать, что здесь все обернется иначе, и, уже не перечитывая записки, она ее сминает и выкидывает в стылый камин.

1 «Украденное дитя», перевод с англ. А. Блейз.

Продолжить чтение