Хроники Чёрного Нуменора: Тень Морремаров

Пролог.

Часть Первая: Песня о Морремарах (Отрывок)

Внемлите, дети суши и пены, покуда ветры носят крики чаек над гнилыми причалами Умбара! Я поведаю вам не о камне и железе, но о крови и пучине. О роде, чьё имя – Морремары, «Чёрные Владыки Морей» – некогда леденящее кровь в жилах прибрежных королевств от Серых Гаваней до пламенеющего Юга! Не адмиралы в златотканых камзолах, нет! Демоны глубин, рождённые в рёве Моря Гнева и шёпоте бездны!

Помните ли вы корабли Нуменора? Те самые, что бороздили Великое Море, когда звёзды Эарендиля были юны, а тени Моргота ещё цеплялись за хребты мира? Так вот, среди тех титанов, чьи паруса ловили ветра самого Манвэ, а штевни рассекали хребты левиафанов, были корабли Морремаров. Не суда, но плавучие твердыни, вытесанные из чёрного дуба Валинора и окованные сталью, что звенела, как плач Валар! На мачтах их реяли стяги с Морской Звездой, пронзающей туман.

Капитан Морремар! Само имя было проклятием для врага и молитвой для экипажа. Они не плавали по картам – они внемлили дыханию океана. Их взор, острый как гарпун, пронзал туман насквозь. Их длань на румпеле была твёрже скал. Говорят, первый из них, Ар-Морион, вырвал тайну Камня Альтамира из чрева самого моря, в схватке с древним кракеном, стерегущим светящуюся сферу в подводном мраке тысячелетиями! И камень сей, Сердце Бездны, стал их талисманом – не для красы, а для Власти. Он шептал им пути сквозь ярость шторма, указывал на незримые рифы, заставлял волны слушаться их воли!

Они были детьми Ульмо и Моргота в единой плоти. Их знание – не книжная пыль, а соль на губах, рубцы от канатов и холод стали в пальцах. Они постигли море – его ярость, его коварство, его неистовую душу. И море страшилось их. Корабли их не тонули – они исчезали, уходя в битву с целыми армадами, и возвращались, облепленные ракушками глубин, с трюмами, полными чужеземного золота и шёпота утонувших царств. Им приносили дань короли! Им завидовали сами Владыки Запада! Они были Столпами Моря, опорами Нуменора в его величайшей славе!

Но… высокая башня падает громче. Когда Тень накрыла Нуменор, когда волны Моря Гнева поглотили землю запада, зависть и предательство нашли лазейку в души Морремаров. Говорят, последний великий капитан, Ар-Фаразон, не их крови, но их духа, возжелал Камень Альтамира для своей безумной атаки на Бессмертные Земли. Морремары… часть их преклонила колено пред его безумием, прельщённые обетом власти над самими Валар. Иные же… иные попытались спасти Сердце Бездны, увести его прочь на флагмане «Крыло Ночной Бури». Что свершилось в роковой час? Чей нож вонзился в спину брату? Кто предал кровь свою за милость гибнущего тирана? Тайна. Ведаем лишь, что «Крыло Ночной Бури» сгорело дотла на глазах тонущего мира, а Камень Альтамира… исчез. Исчезли и величие, и честь Морремаров.

Выжившие добрели до берегов Средиземья – не владыками, а беглыми псами, несущими клеймо поражения и гнев Ульмо. Знание их стало уделом изгоев, гордыня – ядом. Они примкнули к Чёрным Нуменорцам Умбара, но тень легла на род их. Они строили корабли для Тени в Мордоре, водили Чёрные Армады… но искра истинной Морской Звезды погасла. Великие капитаны стали жалкими лордами пиратов, тайны их – обесцененными пергаментами в пыльных архивах. Морремары выродились. Корабли их – жуки на воде. Знание их – фокусы для ярмарок. Наследие – позор, жгучий, как соль в ране.

И вот… в Умбаре, этом чреве ржавчины и отчаяния, доживает последний отпрыск. Балдурин. Имя его значит «Властелин Смелости» – горькая насмешка судьбы. Он – живой монумент былому позору, «книжный моль», грызущий обрывки знаний, что некогда двигали мирами. Обугленный осколок герба – вот всё, что осталось от Морской Звезды. Но… глубже ярости, горше унижения, в сердце его тлеет искра. Искра той древней, неистовой жажды – не просто власти, а Величия. И услышал он шёпот. Шёпот о Сердце Бездны, о Камне Альтамира, затерянном в горах. Смыть позор кровью? Нет. Смыть его славой возвращенного наследия!

И вот он идёт. Из Умбара во тьму. Последняя крыса великого корабля… или последняя искра, что возожжёт пламя?

Часть Вторая: Пламя Откровения

Балдурин из рода Морремаров был тенью в собственном городе. Умбар – гигантская, гноящаяся пиратская язва на теле Средиземья, верный коготь Тени на Востоке – дышал солёной гнилью, звоном неправедного золота и смехом, от коего стынет душа. Он же, последний отпрыск грозных Владык Морей, обитал в каменной щели под сводами Архива Портовых Хроник. Мир его пах пылью забвения и кислой тоской чернил. Его «доспехами» были поношенные, когда-то тёмные одежды, его «короной» – жгучее клеймо позора, въевшееся глубже кости. Единственная ценность – острый, как нуменорский клинок, ум, точившийся о древние свитки и карты с осыпающимися краями. Но для Умбара он был лишь книжным молем, последней крысой сгнившего линкора, живым укором падению великих.

Обугленный осколок герба Морремаров – некогда гордой Морской Звезды – жёг грудь под рубахой вечным холодом стыда. Носил он его как кандалы, напоминание о дне, когда пламя поглотило не только корабль предков, но и их честь. И сей стыд, холодный и гложущий, заставил его ныне покинуть пыльный приют архива и ступить на скользкие плиты набережной Залива Чёрных Парусов.

«Вече Капитанов». Ежегодный пир гордыни и жестокости. Под чёрными стягами с кровавыми эмблемами толпились лорды пиратов, наёмные убийцы с Юга, нуменорские ренегаты с очами, полными алчности и презрения. Воздух гудел от хвастливых речей о грабежах, гремел звоном кубков и скрипел под тяжестью камзолов, сшитых из чужих гобеленов. Балдурин прижался к ледяной колонне, жаждал раствориться в камне, стать незримым. Худое, аскетичное лицо – непроницаемая маска. Лишь очи – два угля в пепле былой славы – метали ядовитые искры под тяжёлыми веками.

Он видел Кердака Кровавого Паруса – грузного, словно выброшенный на берег кит, увешанного награбленным золотом. Кердак, чей дед был юнгой на кораблях Морремаров, восседал на троне из морёного дуба, добытого бойней в Гондоре. Его гулкий хохот сотрясал воздух.

И этот хохот нашёл Балдурина. Свиные глазки Кердака, мутные от хмеля и самодовольства, уставились на тень у колонны. «Ха! А вот и наш архивный крот! Потомок великих Морремаров!» – проревел Кердак. Гул толпы стих, сменившись хищным вниманием. – «Поди сюда! Освети нас мудростью своей! Поведай, как твои предки… Жарились в смоле собственного корабля?!»

Грохот хохота ударил Балдурина, словно таран. Кровь бросилась в лицо, затем отхлынула, оставив ледяную пустоту. Пальцы впились в край плаща, ногти – в ладони. Холодная, тошнотворная волна позора смешалась с бездонной яростью, поднявшейся из самого нутра. Сделав шаг к столу, уставленному объедками и пролитым вином, он увидел лишь одно – золотую булавку на груди Кердака. Ту самую, что скрепляла обугленный осколок их родового герба! Трофей! Вырванный из рук умирающего прадеда!

«Или покажи нам свой герб, книжный червь? – продолжал Кердак, широко ухмыляясь, его жирный палец указал в воздух в сторону Балдурина. – Тот жалкий уголёк, что носишь на шее? Дай полюбоваться на пепел твоей славы! Пусть все увидят, во что обратились Морремары!»

Чья-то грубая рука толкнула Балдурина в спину. Он споткнулся, едва не пал. Рука инстинктивно вцепилась в грудь, где под тканью жгло его клеймо. В ушах зазвенело. Он слышал лишь рёв: «Покажи пепел!» «Крыса!» «Последняя паршивая овца!»

Волна ненависти и насмешек захлестнула. Холод. Глубокая, всепоглощающая ярость, что сжимала горло стальным обручем. Он вырвался, оттолкнув хохотавших пиратов, и бежал. Бежал сквозь гулкое эхо своего позора, сквозь крики, резавшие, как ножи. Бежал, покуда в висках не остался лишь тяжёлый, мерный, холодный стук собственного сердца – барабанный бой грядущей мести.

Он ворвался в свою каморку, захлопнул дверь на щеколду, прислонился к ней спиной. Дыхание рвалось из груди хриплыми рывками. Темнота. Давящая тишина. И Ярость. Не пламя, а ледяная бездна. Всесокрушающая. Она клокотала в глубине черепа, сковывая тело, выжигая стыд дотла. Жить в позоре – хуже гибели… – пронеслось в сознании, как приговор. Он сорвал с шеи кожаный шнурок с обугленным осколком и швырнул его в дальний угол. Взор упал на груду книг. Знание! Его проклятие. Его единственный щит. Его оружие.

В порыве слепого гнева он схватил ближайший тяжёлый фолиант – потрёпанные «Хроники Гавани Лун», сухую летопись забытых рейсов. Занёс книгу, дабы швырнуть в стену, разбить вдребезги эту пыльную немощь, как разбили имя его, его род… Но рука дрогнула. Знание. В нём – сила. Его сила. Сдавленное рычание вырвалось из глотки. Он швырнул фолиант на стол. Тот тяжело шлёпнулся, раскрылся, подпрыгнул и сбил глиняную масляную лампу. Лампа рухнула со звоном. Пламя, словно живой жёлтый демон, вырвалось и прыгнуло на раскрытую страницу пергамента!

Балдурин ахнул, шагнул вперёд, чтобы затушить – и замер. Огонь не пожирал страницу мгновенно. Языки голубовато-жёлтого пламени охватывали древний пергамент, и там, где жар касался поверхности, из-под слоя скучных чернил начали проступать иные символы! Словно незримая рука выводила их жаром его отчаянья и ярости.

Дыхание Балдурина остановилось. Припав к столу, не чуя жара, опаляющего лицо, острый, натренированный в архивах взгляд начал жадно скользить по возникающим линиям, распознавая архаичные нуменорские лигатуры, искусно сокрытые под простым текстом. Тайнопись! Тепловая реакция! Сердце забилось с бешеной силой – уже от чистого, всепоглощающего азарта охотника за истиной. Перед ним, на полуобгоревшем, закопчённом листе, сияли строки, явленные пламенем:

…и где пала звезда Моря, там сокрыто Сердце Бездны, ключ ко всем Путям. Не в соленой пучине ищи, о павший потомок Мореходов, но в Каменной Пасти Севера, среди Ледяных Когтей Мглистых Гор. Там, где последний приют обрели павшие владыки света, в залах, что помнят песни Древ Валинора, покоится Альтамир, Сфера Истины, пленённая камнем и немереными годами. Ищи Забытую Твердыню Нолдор, что стерегут призраки утраченного знания и ветры ледяного отчаяния. Ключом же… (далее текст съеден пламенем и копотью).

Глава 1: Последняя крыса Умбара

Ледяная решимость, закалённая в горниле унижения, требовала действия. Но путь на Север, в ледяные когти Мглистых Гор, был не прогулкой по набережной Умбара. Знание было оружием, а оружие требовало подготовки.

Балдурин отвернулся от дымящегося фрагмента пергамента. Его взгляд, лишённый былой ярости, но не менее холодный, сосредоточенный – скользнул по хаотичным грудам книг и свитков, заполнявших каморку. Без раздумий он схватил следующий том – толстый фолиант в потрёпанной коже, «Трактат о Сокровенных Свойствах Материй Востока» Горлима. Горлим, его мёртвый наставник, был педантом, но не дураком. Если где и могло таиться нечто полезное…

Балдурин сорвал фитиль с уцелевшей свечи и поднёс пламя к краю первой страницы. Голубоватый язычок скользнул по пергаменту. Ничего. Следующая страница. Тоже пусто. Страница за страницей проходили под пламенем, открывая лишь сухие рассуждения о сплавах и кислотностях. Холодное разочарование. Время. Трата драгоценного времени…

И вдруг. На странице, посвящённой, казалось бы, банальным свойствам коррозии в солёных туманах, пламя коснулось края. И, словно призраки, вызванные жаром его нетерпения, из-под слоя чернил проступили иные линии. Схемы. Формулы. Странные, угловатые лигатуры, явно не Горлимовы. Балдурин замер, пламя почти опалило его пальцы. Алхимия Теней. Текст гласил:

Масло Ржавчины (Ускоритель Тления Стали)

Назначение: Ускоренное разъедание петель, засовов, оков. Действует на железо, сталь, медь. Безвредно для кожи, дерева, камня.

Состав:

1. Уксус Крепкий – 1 часть.

2. Морская Соль – 1 часть, истолченная в пыль.

3. Желчь (предпочтительно хищного) – 1 часть.

Приготовление: Смешать в стеклянном сосуде. Взболтать до состояния мутной ярости. Не вдыхать пары. Применять каплями на цель. Действует стремительно.

Краткий, практичный, полезный. Уголки губ Балдурина дрогнули в подобии ледяной усмешки. Не Камень Альтамира, но… инструмент. Инструмент для тихих дверей и громких падений. Словно хищная птица, его рука вырвала страницу с рецептом одним резким движением. Пергамент хрустнул. Балдурин сложил его аккуратно, сунул во внутренний карман камзола, рядом с обугленным осколком герба.

Его взгляд ещё раз скользнул по остаткам архива. Книги, свитки, пыль… Пустота. Ничего, что могло бы помочь здесь и сейчас. Ни карт Севера (они были в его голове, смутные очертания из полузабытых легенд), ни скрытых тайников с золотом (его род обнищал давно). Морская соль у него была – баночка грубых серых кристаллов, добытых когда-то на дальнем пляже и забытых среди реактивов. Но уксус? Желчь? Желчь… Мысль о необходимости добычи этого ингредиента вызвала лишь холодное, презрительное сжатие губ.

Время утекало, как песок в разбитых песочных часах. Умбар не простил бы ему бегства, если бы о нём узнали. Особенно Кердак. Действовать. Надо было исчезнуть из города, пока его ярость не остыла и не превратилась в очередную пыльную мысль в архиве.

Балдурин натянул глубокий капюшон из плотной, потёртой ткани. Тень упала на его аскетичное лицо, скрыв высокие скулы, тонкий нос, оставив видимыми лишь два угля в пепле славы – глаза, в которых таился холодный, расчётливый огонь. Он прикинул вес мешка за плечом: кинжал, записи Горлима, реактивы, соль, осколок герба, рецепт. Минимум. Оружие, знание, потенциал. Остальное – балласт.

Он толкнул дверь каморки. Она скрипнула, как кость старого мертвеца. Перед ним открылся Умбар.

Воздух ударил в лицо – густой, тяжёлый, пропитанный смрадом гниющей рыбы, дешёвой хмельной браги и пота тысяч тел. Шум обрушился волной: хриплые крики торговцев ворованным добром, визгливые ругательства на грубых харадримских наречиях, лязг оружия, скрип телег по неровному камню, гул толпы, пьяный хохот где-то в переулке. Люди. Скот. Сновали туда-сюда, как муравьи в гигантской, грязной куче: оборванные матросы с лицами, загорелыми до черноты; харадрим в пёстрых тюрбанах, сверкающие глаза которых высматривали жертву или добычу; нуменорские ренегаты в потемневших от времени, но ещё сохранивших следы былого кроя одеждах, с высокомерием, несоразмерным их нынешнему жалкому положению; женщины с пустыми глазами, предлагающие то, что у них осталось.

Балдурин ступил на уличную плиту, покрытую слоем грязи и нечистот. Его фигура в тёмном, с глубоким капюшоном, растворилась в потоке теней, стала ещё одной частицей гниющего тела Умбара.

Балдурин растворился в гниющем потоке Умбара, его тёмная фигура – лишь ещё одна тень среди теней. Дорога на Север требовала ресурсов. Его последние сто монет в походном мешке – жалкие крохи, оставшиеся от былой славы рода. Хватит на харчи для крысы на неделю. Не на снаряжение для Владыки Морей.

Мысли метались, острые и безжалостные, как гарпуны:

Экипировка. Лохмотья на плечах – насмешка. Холод городов Севера убьёт быстрее орка. Нужны добротные шерстяные одеяния, плащ, может, даже кольчуга… Сто монет. Взгляд скользнул по высоким, узким окнам богатого дома, чьи резные ставни кричали о достатке, нажитом грабежом. Чужим золотом… Почему бы не воспользоваться? Они недостойны его. Оно лишь пылится в их сундуках, тогда как ему оно откроет Путь. Идея осела в сознании… Воровство? Нет. Возврат долга миру, отнявшего у Морремаров всё.

Судно. Сердце сжалось от холодной тоски при мысли о жалких утлых посудинах в гавани Умбара – пародиях на чёрные линкоры предков. Купить даже самую убогую? Сто монет? Смехотворно. Нанять команду? Сброд пиратов, предавших бы его за медный грош. Реквизировать. Найти стоящее судно. Быстрое. Надежное. И… взять. Силой, хитростью, ножом в спину нерадивого капитана. Один? Море не прощает одиночек, но прощает Силу. Камень Альтамира станет его экипажем. А пока… пока придётся уповать на удачу и знание ветров.

Провиант. Сухари, солонина, зерно. Вода. Много воды. И да – крепкий спирт. Для тепла в ледяных горах. Для… алхимии. Желчь. Мысль о необходимости добыть её вызвала холодное подергивание губ. Ещё одна неприятная, но необходимая задача. Тёплая одежда, провизия, спирт… Сто монет. Ничтожно. Значит, и это придётся… взять.

Он шёл, не видя грязи под ногами, не слыша похабных шуток матросов. Его внутренний взор изучал улицы, переулки, лица. Богатый дом? Склад? Лавка алхимика?

Он свернул в узкий, вонючий переулок, где стены домов почти смыкались над головой. Воздух здесь был густым от испарений нечистот и дешёвой похлебки. Он двигался бесшумно, прижимаясь к стене, его тень сливалась с общей гнилью. И вот – окно. Небольшое, мутное, но с щелью в ставне. Изнутри доносились голоса – хриплый, самодовольный хохот и подобострастное бормотание.

Балдурин замедлил шаг. Инстинкт хищника, отточенный годами унижений, заставил его прильнуть к холодному камню стены. Один глаз, прикрытый складкой капюшона, нашёл щель в ставне.

Внутри, в тусклом свете масляной лампы, происходило нечто… интересное. Толстый, отвратительный человек в бархатном камзоле, слишком тесном для его тучного тела, – Балдурин узнал его: Горлум, торговец рабами и контрабандой, известный своей жадностью и жестокостью, – стоял перед массивным железным сундуком. Лицо Горлума расплылось в мерзкой ухмылке самолюбования. Он что-то говорил своему тощему слуге, тыча коротким, жирным пальцем в сторону сундука. Потом, с театральным придыханием, наклонился и щёлкнул тяжелым замком.

Крышка сундука со скрипом откинулась.

И золотое сияние хлынуло в мрак комнаты, отбросив резкие тени на стены. Не просто монеты. Слитки. Грубые, но тяжёлые. Цепочки с драгоценными камнями, вырванные, наверное, с шеи гондорской дамы. Блеск был таким ярким, таким оскорбительно-роскошным в этом вонючем переулке Умбара, что на мгновение Балдурин замер. Дыхание его остановилось.

Горлум запустил обе руки в сундук, с наслаждением перебирая содержимое, поднимая слитки к свету лампы, его маленькие глазки блестели свиным восторгом. Он что-то бормотал, хвастаясь перед слугой, явно наслаждаясь видом награбленного богатства.

Балдурин не видел лица слуги. Не слышал слов Горлума. Он видел только золото. Море золота. Свет, который мог стать топливом для его мести. Ключ к тёплой одежде, к провизии, к спирту, к инструментам, к… возможностям. Его золото, присвоенное жалким торгашом, чья жизнь не стоила и медяка в сравнении с наследием Морремаров…

Балдурин оставался недвижимой тенью, впитывая каждую деталь через щель в ставне. Горлум, этот отвратительный мешок сала и алчности, продолжал упиваться видом награбленного золота. Его жирные пальцы перебирали слитки, цепочки, бросая в тусклый свет лампы ослепительные блики – оскорбление само по себе. Балдурин уже мысленно примерял вес сундука, рассчитывал силу, чтобы унести его, или, быть может, спланировать несколько ходок с тайником…

Но затем Горлум, с тяжёлым вздохом сожаления, словно отрываясь от любовницы, захлопнул массивную крышку сундука. Скрип железа прозвучал громко даже сквозь ставню. Жадная рука впилась в увесистый замок, щёлкнул механизм. Ключ. Балдурин успел заметить массивный железный ключ, прежде чем Горлум с самодовольным жестом сунул его в глубокий карман своего бархатного камзола.

И тут слуга – тощая, подобострастная тень – приблизился к хозяину. Они начали шептаться. Слова были неразборчивы, но интонация слуги – тревожная. Палец его, костлявый и дрожащий, внезапно указал прямо в сторону окна. Прямо на щель, где скрывался взгляд Балдурина.

Горлум резко повернул свою тучную шею. Его маленькие, свиные глазки, ещё секунду назад мутные от вида вожделенного сокровища, уставились прямо в темноту за ставней. И Балдурин увидел, как мерзкое лицо исказилось: самодовольство сменилось сначала недоумением, затем – ослепляющей яростью. Рот распахнулся, обнажив гнилые зубы в немом, но яростном крике.

Страх, острый как нуменорская сталь, пронзил Балдурина. Он рванулся от стены, вглубь переулка, затягивая капюшон так низко, что от мира осталась лишь полоска грязных камней под ногами. Он грубо столкнулся плечом с другой фигурой, двигавшейся навстречу. Тот человек – вонючий рыбак или пьяный матрос – громко выругался на харадримском наречии, едва удержавшись на ногах. Балдурин не оглянулся, не извинился. Он лишь сильнее вжал голову в плечи и ускорил шаг, растворяясь в чуть менее тёмном конце переулка, который выходил на чуть более оживленную улицу.

Отойдя на два десятка шагов, в относительную безопасность у стены таверны, откуда доносились пьяные вопли, Балдурин позволил себе остановиться и обернуться. Его дыхание было ровным, но ярость внутри клокотала уже не холодом, а белым калением гнева. Ошибка! Глупая, непростительная ошибка! Позволил себя заметить!

Он увидел Горлума. Тот, багровый от бешенства, вывалился из двери своего дома в переулок. Его тучная фигура запыхалась, маленькие глазки бешено метались по тёмным углам, разглядывая тени. Он орал, его хриплый голос резал воздух:

– Шпион! Мерзкая крыса! Я видел тебя! Выходи! Я тебе кишки на твою же рожу намотаю! Кто послал?! Кердак?! Выходи!

Горлум топтался на месте, потрясая кулаками и озираясь. Он явно не видел Балдурина в толпе у таверны. Его крики привлекли внимание пары прохожих, но те лишь усмехнулись и пошли дальше. В Умбаре крики угроз – привычный фон.

Балдурин стоял неподвижно, слившись с тёмной стеной. Он не боялся Горлума. Этот жирный червь был ничто.

Он видел, как Горлум, не найдя цели, плюнул на камни, что-то пробурчал слуге, который робко жался у двери, и, бросив последний свирепый взгляд в темноту переулка, скрылся обратно в дом. Дверь захлопнулась с грохотом. Замок щёлкнул – громко, вызывающе.

Балдурин не двинулся с места ещё несколько долгих минут. Ярость медленно оседала, как тяжёлый шлак, снова превращаясь в глубокий, бездонный холод. Ошибка совершена. План сорван. Временно. Он мысленно прокрутил мгновения: ставня, щель, палец слуги… Слуга. Тощая, пресмыкающаяся тварь. Именно он заметил. Именно он указал.

Новый план начал зреть в его сознании, холодный и безжалостный. Горлум теперь начеку. Сундук заперт. Ключ при нём. Но слуга… Слуга – слабое звено. Трус. Предатель по натуре. И его можно использовать. Алхимия требовала желчи… Но в мире теней Умбара требовалась и иная жидкость – информация. Страх. Предательство.

Балдурин медленно разжал пальцы, впившиеся в ладонь так, что остались полумесяцы от ногтей. Он глубоко вдохнул вонючий воздух Умбара. Золото Горлума ещё не было потеряно. Оно просто потребовало иной тактики. Более тонкой. Более жестокой.

Ледяное пламя нового плана только начинало разгораться в груди Балдурина, когда его взгляд, скользящий по грязной мостовой в поисках тощей тени слуги Горлума, наткнулся на движение прямо напротив. Он стоял, прижавшись к липкой от испарений стене таверны «Трезубец Моргота», а через узкую, вонючую улочку зияла решетчатая пасть Тюрьмы Гавани Умбара.

Здание было низким, мрачным, сложенным из почерневших от времени и морской соли камней. И вот, двое стражников в потрёпанных кожаных доспехах, от которых несло дешёвым вином и жестокостью, втаскивали туда очередную жертву.

Бедолага был молод, но жизнь уже измяла его, как ненужный пергамент. Одежда – лохмотья. Лицо – залитое грязью и слезами отчаяния. Он вырывался с последними силами, его крики, хриплые и безумные, резали воздух:

– Нет! Не надо! Отпустите! Я заплачу! Слышите?! Любые деньги! Золото! У меня есть… есть родственники в Пеларгире! Они дадут! Любые деньги, лишь бы не туда! Любые!

Слова «любые деньги» прозвучали особенно громко, отчаянно, как предсмертный вопль. Они достигли ушей Балдурина, прорезав гул улицы. Не как просьба о помощи. Не как мольба. Как… информация. Как факт. Этот жалкий комок грязи и страха был готов отдать всё за глоток вонючего воздуха свободы Умбара.

Балдурин не шелохнулся. Стражники лишь грубо засмеялись, один из них ткнул пленнику рукоятью меча в рёбра, заставив захлебнуться криком.

– Заткнись! – прохрипел второй, плюнув ему под ноги. – Твои деньги уже в кармане капитана стражи. А тебе – крысы да цепи. Вали!

Они с грохотом втолкнули юношу за тяжёлую, окованную железом дверь. Она захлопнулась с окончательным хлопком. Крик оборвался, словно перерезанный ножом. На мгновение воцарилась почти тишина, нарушаемая лишь пьяным гомоном из таверны за спиной Балдурина и далёким криком чайки.

Он глубоко вдохнул. Запах – гниль, вино, человеческое отчаяние. Знакомый аромат Умбара. Но сейчас он ощущал его иначе.

Балдурин стоял неподвижно, слившись с тёмной стеной таверны «Трезубец Моргота». Крик захлопнувшейся тюремной двери ещё висел в воздухе, как последний стон утопленника. Любые деньги… Слова юнца, этого комка грязи и страха, отозвались в нём не состраданием, а холодным эхом возможностей. В Умбаре отчаяние было валютой, а страх – ключом к самым крепким замкам. Но сейчас требовались иные монеты. Осязаемые.

С равнодушным, каменным лицом, за которым бушевали расчёты и ярость от провала у дома Горлума, Балдурин развернулся. Он направился не в переулки теней, где могла подстерегать месть работорговца, а на Рыночную Площадь Павших Королей – Сердце Умбара.

Площадь была гигантской чашей, выдолбленной в камне и заполненной не товарами, а добычей. Стоны загнанных в клетки рабов сливались с блеянием овец и рёвом торгашей. Воздух гудел от гнусавых песен харадримских менял, перебивающих друг друга; от лязга весов, нагруженных чужим золотом; от запахов гниющих фруктов, дешёвых благовоний, призванных заглушить вонь нечистот, и жареного мяса сомнительного происхождения. Балдурин двигался сквозь эту какофонию, как призрак. Его глубокий капюшон скрывал лицо, но взгляд, острый и цепкий, скользил по рядам. Он искал. Оружие. Доспехи. Провиант. Всё, что могло стать кирпичиком в мосту, ведущем к Камню Альтамира. Сто жалких монет в мешке жгли ему бок насмешкой.

Первые редкие капли упали на его капюшон с глухим стуком. Балдурин едва заметил их. Его внимание привлекла лавка оружейника – жалкая палатка, где ржавые нуменорские клинки соседствовали с грубыми харадримскими ятаганами. Он оценивал прочность кольчуги, висевшей, как шкура дохлого зверя. Слишком дорого. Слишком заметно. Холод Мглистых Гор уже чудился ему в костях. Шерсть. Нужна была плотная шерсть. Его взгляд скользнул к торговцам тканями.

Дождь усилился. Капли зачастили, превращая пыль площади в липкую, серую жижу под ногами. Потом хлынуло. Небо над Умбаром разверзлось, обрушив на город потоки ледяной воды. Ливень ревел, заглушая рыночный гул. Торговцы с визгом бросились укрывать свой товар, покупатели и просто зеваки ринулись под навесы лавок и в зияющие пасти таверн. Сотни мокрых спин, толкающихся локтей, проклятий на десятках наречий – и над всем этим царил всепоглощающий шум воды, барабанящей по крышам и камням.

Балдурин прижался к стене под узким козырьком лавки кожевенника, от которой несло дубильными экстрактами. Он не дрожал, но чувствовал холод. Пронизывающий ветер, поднявшийся с моря, забирался под лохмотья и цеплялся за кости. Он наблюдал, как продавцы кутались в пропитанные влагой плащи, поднимали воротники, их лица искажались гримасами холода и досады. Все они съёжились, превратились в мокрых, злых птиц.

Все – кроме одного.

Напротив, под огромным, просмоленным брезентом, натянутым между двумя столбами, стоял человек у лотка с пирогами и жареным мясом. Он был огромен. Гора жира и мышц. Его щёки – пышные, румяные, обвисшие – дрожали от каждого его движения, но не от холода. Они сияли здоровьем, сытостью и каким-то невероятным, животным теплом. Он спокойно перекладывал пироги, подливал масло на шипящую сковороду, и пар, валивший от еды, окутывал его, как уютное облако. На его лице не было и тени неудовольствия. Он был как скала посреди шторма, как тёплый очаг в ледяной пустыне. Его щёки казались воплощением защищенности от стихии.

Балдурин смотрел на него. Не с ненавистью, как на Горлума или Кердака. Не с презрением, как на прочую толпу. Смотря на эти пышные, тёплые щёки, он ощутил нечто странное – добрую зависть. Да, именно добрую. В ней не было злобы. Было чистое, почти детское желание: Вот бы и мне такие! Мысль пронеслась яркой, нелепой искрой в темноте его расчётов и ярости. Представить себя, аскета, потомка Владык Морей, с такими вот румяными, тёплыми щеками – было абсурдно. Но в тот миг, под ледяным ливнем, глядя на этого невозмутимого великана, это казалось самым разумным, самым желанным доспехом для грядущего пути в ледяные когти Мглистых Гор. Щёки… Да, щёки были бы кстати. Настоящая крепость от холода.

С этой внезапной, почти смешной мыслью, Балдурин оттолкнулся от стены. Он шагнул в стену дождя, не обращая внимания на потоки воды, заливавшие капюшон и плечи. Он подошёл к лотку. Запах жареного сала и мяса ударил в ноздри, странно контрастируя с холодом и общей вонью площади. Великан посмотрел на него маленькими, как бусинки, глазками, утонувшими в щеках. Ни тени удивления или страха – лишь дежурное ожидание заказа.

– Пирожок. Жирный. И стакан самого крепкого, что есть, – произнёс Балдурин, голос его звучал хрипло, заглушаемый шумом ливня. Он достал две монеты – жалкие крохи его состояния – и швырнул их на мокрый прилавок.

Великан молча кивнул. Его жирные пальцы ловко завернули дымящийся пирожок в кусок грубой бумаги. Потом он налил из тёмного кувшина в глиняную кружку жидкость, от которой даже сквозь водяную пелену дождя ударил резкий, едкий запах спирта.

«Огненная Вода Гавани», дешёвое пойло для матросов, способное согреть или убить – в зависимости от дозы и крепости желудка.

Балдурин взял пирожок и кружку. Горячий жир сразу же проступил сквозь бумагу, обжигая пальцы. Он отошёл под навес соседней брошенной лавки, прислонился спиной к мокрой стене и отпил глоток «Огненной Воды». Жидкость обожгла горло, спустилась в желудок пылающим шаром. Второй глоток. Третий. Тепло, искусственное и грубое, начало растекаться по жилам. Он откусил пирожок. Жирный, тяжёлый, с кусками жёсткого мяса. Пища рабов и солдат.

Он стоял, ел и пил, не чувствуя вкуса. Его взгляд, острый и невидящий, был устремлен сквозь стену дождя, к гавани. Туда, где у гнилых причалов качались на взволнованной, грязной воде силуэты кораблей. Умбарские корабли. «Чёрные Корабли» Саурона. Жалкие пародии на линкоры его предков.

Один, с высокими, грязными бортами и рваными чёрными парусами, напоминал дохлую хищную птицу. Другой, приземистый и широкий, был похож на жука-навозника. Третий… третий казался чуть стройнее, с длинным, острым форштевнем. Но и он был покрыт ракушками, как проказой, его такелаж висел неряшливыми петлями.

Балдурин сжал кружку так, что глина затрещала. Его корабль? Какой он должен был быть? Не эта ржавая посудина, а тень былого ужаса морей! Чёрный дуб, не знающий тления. Сталь, звонкая как плач Валар. Паруса, ловящие ветер Манвэ даже в штиль. Штевень, рассекающий не только волны, но и хребты левиафанов. Экипаж… не этот сброд, пьяный от крови и грабежа, а титаны воли, чьи взгляды пронзали туман, а руки на румпеле были твёрже скалы. Как рука Ар-Мориона, вырвавшего Сердце Бездны из чрева кракена! Корабль-крепость. Корабль-легенда. Корабль, несущий на мачте гордую Морскую Звезду, пробивающий туман и страх.

Альтамир. Камень Альтамира станет его рулевым, его картой, его парусом. Сила предков, сжатая в сфере. Она вернёт кораблю Морремаров его истинный облик. И тогда… тогда Умбар с его Кердаками и Горлумами, его гнилыми причалами и жалкими «Чёрными Кораблями», увидит, что такое настоящий Владыка Морей. И содрогнётся.

Он допил «Огненную Воду» до дна. Огонь в желудке пылал, но лёд в душе не растаял. Он швырнул пустую кружку в лужу, где она разбилась о камень. Остатки пирожка полетели вслед, подхваченные потоком грязной воды. Тепло от еды и выпивки было иллюзией, мимолетной слабостью. Щёки великана… мираж благополучия в мире холода и стали. Путь лежал на Север. Во тьму. К горам. К Камню. Или к гибели. И никакие щеки, даже самые пышные, не согрели бы его там. Только ярость. Только воля. Только наследие Чёрных Владык Морей, которое он вернтё, чего бы это ни стоило ему… или этому миру.

Балдурин натянул капюшон глубже и шагнул обратно в ревущий ливень, растворяясь в серой пелене воды и грязи Умбара.

Решимость, подпитанная «Огненной Водой» и абсурдной завистью к щекам торговца пирожками, таяла с каждым шагом по мокрым, скользким камням Умбара. Сквозь завесу ливня пробивалась другая правда – усталость. Не просто усталость тела (оно, закалённое годами аскетизма и унижений, ещё держалось), а усталость души. Годы пыли архива, взрыв ярости на Вече Капитанов, пламя откровения, провал у дома Горлума, этот ледяной потоп, постоянное ожидание удара в спину… Всё это навалилось тяжёлым, влажным грузом.

Монеты. Корабль. Припасы. Желчь. Слуга. Север… Мысли, обычно острые и безжалостные, теперь вязли, как в болотной трясине. Они возникали, но тут же тонули в серой мгле изнеможения. Он должен был действовать немедленно! Каждый час в Умбаре – риск. Но ноги стали ватными, а веки налились свинцом. Мысль о тощем слуге Горлума, о необходимости снова хитрить, угрожать, возможно, убивать… вызывала глухое отвращение и тоску.

Долго ждал. Смогу подождать ещё ночь, – пронеслось в сознании с неожиданной, почти облегчающей простотой. Просто… передышка. Маленькая отсрочка перед прыжком в бездну. Даже великие капитаны Морремаров знали цену тихой гавани перед штормом. Подожду. Хотя бы до утра.

Решение не принесло радости, лишь опустошение. Ярость, гнавшая его вперед, усохла, обнажив изможденную почву под ней. Он свернул с пути к логову Горлума и направился домой.

Его «дом» – каменная щель под сводами Архива Портовых Хроник – встретила его знакомым, почти родным запахом: пыль веков, кислинка чернил, сладковатая затхлость старых клеёв и… едкий шлейф гари от сгоревшей страницы и масляной лампы. Балдурин толкнул дверь, щеколда жалобно звякнула.

Тишина. Глубокая, звенящая после рёва ливня и гомона площади. И хаос.

Книги. Свитки. Склянки. Фолианты, похожие на спящих каменных летучих мышей, валялись повсюду: на единственном столе, на табурете, на полу, даже на узкой походной койке. Склянки с реактивами, пыльные от времени, стояли вперемешку с пузырьками алхимика Горлима. Листы пергамента с чертежами торчали из-под тяжёлых переплётов, как языки забытых богов. Это был не беспорядок. Это был след его собственного неистового рывка за знанием после находки рецепта Масла Ржавчины, когда он в ярости и надежде перерыл всё. Поле сражения, где победитель забыл убраться.

Балдурин замер на пороге, капая дождевой водой на пол. Он оглядел этот бардак и просто… устал. Устал от него. Знание. Ум. Это было его оружие, его щит, его последнее прибежище. И видеть его в таком виде – попранным, беспорядочным, уязвимым – было неприятно. Оскорбительно? Может быть. Но больше – просто неуютно. Как если бы твоё единственное надёжное одеяло валялось в грязи.

Нет. Так – не годится.

Он сбросил мокрый плащ на единственный свободный гвоздь у двери. Движения были медленными, неторопливыми, как у человека, вернувшегося с тяжёлой работы. Он начал с пола. Поднял тяжёлый фолиант «Морские Пути Забытых Королей», смахнул невидимую пыль с обложки и поставил его на нижнюю полку стеллажа, туда, где ему и место. Потом – свиток с картой Западных Берегов, аккуратно свернул, перевязал шнурком, убрал в длинный ящик. Склянку с едким реактивом («Не встряхивать!») поставил подальше от края стола. Каждая книга, каждая склянка, каждый лист находил своё место. В этом простом действии был странный покой. Умиротворение. Возвращение маленького, но своего мира в порядок. Его пальцы двигались уверенно, почти ласково.

Когда последняя книга встала на полку, а последняя склянка заняла своё место, Балдурин выпрямился. Комната дышала легче. Он провёл ладонью по столешнице, сметая невидимые соринки.

Глубокий вдох. Знакомый запах пыли и знаний. Его запах. Усталость навалилась с новой силой, но теперь она была… чистой. Он опустился на табурет перед столом. На столе лежала та самая чистая книга – толстая, в тёмно-коричневой коже, с пустыми страницами. Книга-надежда, купленная когда-то для великих открытий. Она так и осталась почти пустой. Рядом – гусиное перо, чернильница с засохшими по краям чернилами.

Балдурин взял перо. Подержал его, ощущая знакомый вес. Потом макнул в чернила. Тёмная капля повисла на острие. Он поднёс перо к первой чистой странице. И… задумался. Что писать? Отчёт?

«Унижен. Промок. Завидовал щекам. Прибрался»? Глупая усмешка тронула его губы. Бесполезно.

Но рука сама опустилась. Чернила легли ровными, архаичными нуменорскими буквами:

«Солнце Ар-Фаразона закатилось в море гнева, оставив лишь пепел…»

Строка выплыла сама, звучная и горькая. Он продолжил, описывая не события, а тяжесть. Гнёт, въевшийся в кости. Холодную ярость вместо крови. Обугленный герб на груди. Ту самую искру величия, что тлела под пеплом. Он писал о ярости, унижении, о решимости добраться до Камня, смыть позор славой. Слова текли неожиданно легко, обнажая рану, которую он обычно прятал под броней высокомерия.

Он написал три строчки. Четыре. Пять…

И вдруг остановился. Перо замерло. Он перечитал написанное. Его собственные слова, такие откровенные, такие… беззащитные, уставились на него. Знакомая гордыня, холодная и цепкая, сжала горло. Что это? Жалобы? Излияния, как у какого-нибудь хоббитского стихоплёта? «Записываю чувства…» – мысль прозвучала стыдом. Это ли достойно потомка Ар-Мориона? Бред!

Рука дёрнулась резко, почти сердито. Он схватил исписанный лист, смял его в комок. Шаг к камину. Ещё одно движение – и смятый пергамент упал на тлеющие угли. Бумага почернела, потом вспыхнула ярким пламенем. Слова о ярости и надежде обратились в пепел за секунды. Остался лишь горьковатый запах горелой бумаги.

Балдурин стоял, глядя на пепел. Не сожалея. Скорее, с чувством… облегчения. Глупость сожжена. Остался только усталый ум. И тишина.

Он вернулся к столу. Пустая книга лежала открытой. Его взгляд скользнул мимо неё, упав на груду аккуратно расставленных книг.

Одна, потрёпанная, с выщербленным корешком, привлекла внимание: «Сказания Береговых Странников: Былицы и Небылицы». Детские сказки. Чтиво для матросов. Как она тут оказалась? Купил за грош в давние времена, наверное.

Он машинально открыл её. Пахло дешёвой бумагой и солью. Листал страницы с грубыми картинками. Легенды о русалках, сокровищах… И вдруг – короткий рассказ. Кривой заголовок: «Как путник камень в злато претворил».

Балдурин чуть не фыркнул. Деревенская глупость. Но… рука не поднялась отбросить книгу сразу. Он пробежал глазами текст. Примитивно: путник нашёл «плачущий камень», плюнул на него, прошептал что-то, бросил в костёр, и – о чудо! – камень стал золотым. Полный вздор.

Он уже собирался швырнуть книгу на полку, но… замер. Не сам рассказ, а идея. Превращение. Сама мысль о нём. Его ум, уставший от злобы и очищенный огнём, лениво зацепился за это.

Камень… Золото… Мысль зависла. Он отвернулся от «Сказаний» и потянулся к стеллажу. Пальцы сами нашли знакомый корешок: «Трактат о Сродстве и Противоборстве Первоначальных Качеств Материи», старый эльфийский труд. Тяжёлый фолиант лёг на стол.

Балдурин листал, не стремясь что-то найти, просто скользя взглядом по знакомым страницам. Разделы о том, как огонь меняет вещи, сплавляет одно с другим… Не о превращении свинца в золото, но о соединении, о создании нового под жаром.

Огонь… Он вспомнил, как пламя проявило тайнопись. Как оно сожгло его дневник. Огонь был силой.

Его ноги понесли его к другой полке – низкой, где стояли самые мрачные книги Горлима. «Обряды Крови и Камня: Тайные Практики Восточных Кудесников». Он вытащил том. Пахло сыростью и железом. Листал, вязнул в описаниях тёмных ритуалов. Искал зерно. И нашёл: упоминания о крови как о носителе силы, о её способности связывать, наделять вещи особыми свойствами. Опять же – не о золоте, но о принципе: связь, передача.

Балдурин стоял посреди комнаты, держа в одной руке эльфийский трактат, в другой – мрачный фолиант. В голове, как щепки в водовороте, крутились: глупая сказка, эльфийские рассуждения об огне, мрачные намёки на силу крови из книги Горлима, его собственный рецепт Масла Ржавчины… И над всем этим – пламя, которое и открывало, и уничтожало, и меняло.

Он медленно подошёл к столу. К пустой книге. К перу. Его лицо выражало не сосредоточенность гения, а скорее усталое любопытство и лёгкое недоумение. Он почесал затылок, бормоча что-то невнятное. Потом плюхнулся на табурет.

Перо снова коснулось пергамента. Но теперь это был не поток мысли, а осторожное нащупывание. Он записывал… догадку. Соединение идей.

1. Основа: Свинец (или что-то подобное). Доступно. Как символ всего тусклого и обыденного.

2. Что-то связующее: Не кровь, не желчь прямо… А суть силы? Концентрированная Воля? Может… вещество, обработанное особым образом? (тут он сделал пометку на полях: «Подумать: что несёт силу?»)

3. Сила изменения: Огонь. Но не просто костёр. Особый огонь? Очень сильный, очень чистый? Как тот, что проявил тайну? Огонь как очиститель и создатель?

4. Как: Смешать основу и связующее в крепком сосуде. Нагреть очень сильно. Внести в тот самый сильный огонь… Держать, пока не… что?

Страница покрывалась набросками, простыми схемами, вопросами. Это не было прозрением. Это была игра ума, попытка сложить разрозненные кусочки мозаики, найденные в мусоре, в нечто целое. Смелая, почти глупая догадка, рождённая от усталости, скуки и остатков любопытства.

Он откинулся на спинку табурета, разглядывая написанное. Уголки его губ дрогнули. Не в усмешке. В чём-то… растерянном. И заинтересованном. Это была игра. Отвлечение. Чистое, бесцельное упражнение для мозга, от которого на мгновение забываешь про Умбар.

Он взглянул на пустую обложку книги. Нужно было название. Что-нибудь. Для этой странной тетради с бредовыми идеями.

Философский Камень, – мелькнуло в голове.

Почему?

Философский… Потому что выросло из попытки пофилософствовать, пусть и неудачной. Потому что тут одни мысли.

Камень… Потому что в сказке превращали камень. И потому что звучит… солидно. Как что-то древнее.

Балдурин вывел на обложке книги небрежными, но уверенными буквами: «Liber Lapidis Philosophorum. Experimenta Prima. A.B.M.» (Книга Философского Камня. Первые Опыты. А.Б.М. – Арнор Балдурин Морремар).

Он закрыл книгу. Усталость накрыла его тёплой, тяжёлой волной. Камень Альтамира ждал где-то на Севере. Корабль надо было как-то добыть. Золото Горлума – выманить или отнять. Завтра он снова будет тем, кем был – озлобленным изгоем с ледяным сердцем. Но сейчас, в тишине его прибранного убежища, с этой странной «Книгой Философского Камня» на столе, он был просто уставшим человеком, нашедшим минутный покой в игре с невозможным. Искра в пепле не горела яростью – она тихо тлела любопытством. И этого пока хватало.

Глава 2: Зов предков

Сон Балдурина был неглубоким, как всегда – чутким, ловящим каждый подозрительный шорох за тонкой дверью. Но на этот раз его разбудил не шорох, а грохот. Резкий, звонкий, знакомый до боли.

Чпоньк! Траньк!

Осколки стекла, мелкие и острые, как зубы злобной рыбы, рассыпались по груде книг у окна. Вслед за грохотом донёсся сдавленный, пьяный хохот с улицы, быстро растворившийся в утренней мгле Умбара. Опять. В который раз.

Балдурин не вскочил. Не вскрикнул. Даже не открыл глаза сразу. Он лишь глубоко, медленно вдохнул затхлый воздух каморки, ощущая знакомый вкус пыли и горечи на языке. Потом открыл глаза.

Утренний серый свет пробивался сквозь зияющую дыру в окне, где ещё секунду назад было мутное, но целое стекло. На полу, на столе, на открытом фолианте «О принципах навигации по звёздам» лежали алмазные россыпи битого стекла.

Он сел на краешек койки. Ни ярости, ни раздражения. Лишь усталая пустота, как после долгой дороги. Привычка. Всего лишь привычка. Живя в Умбаре, в Архиве, на отшибе, под самой крышей, ты становишься мишенью для пьяных шалостей или целенаправленного мелкого зла. Он встал, босые ноги ощутили холод камня пола. Осторожно, чтобы не наступить на осколки, подошёл к окну.

Его движения были медленными, точными, лишёнными суеты. Он не ругался, не бормотал проклятия. Просто собрал самые крупные осколки руками, аккуратно сложив их в кучку на подоконнике. Потом нашёл жёсткую щётку и совок – скромные орудия уборки, стоявшие в углу. Методично, тщательно подмёл мелкие осколки, стряхнул их с книг. Пыль поднялась столбом, заставив его сморщиться. Когда пол был чист, он подошёл к внутренним ставням – тяжёлым, дубовым, потемневшим от времени. С усилием, скрипя петлями, захлопнул их. Щель в окне исчезла, поглотив утренний свет. В каморке воцарился почти полный мрак, нарушаемый лишь слабыми лучами, пробивавшимися через щели в ставнях и дверном косяке.

Балдурин зажёг свечу. Маленькое, дрожащее пламя озарило его аскетичное лицо, высокие скулы, тени под глазами. Оно не рассеивало мрак, а лишь отвоёвывало у него маленький островок света вокруг стола. Он сел. Тишина каморки, отгороженной ставнями от враждебного мира, была почти уютной.

Его взгляд упал на вчерашнее творение – «Книгу Философского Камня». Лежала она рядом с чернильницей, солидно, несмотря на явную бредовость идеи внутри. Уголки его губ чуть дрогнули. Не усмешка. Скорее, что-то вроде усталой заинтересованности. А что, если?..

Мысль пронеслась, как искра. Если эта… игра вчерашнего вечера окажется не совсем игрой? Если ему удастся хоть тень того, что нацарапано на страницах? Золото… Не горы, не сундуки. Достаточно, чтобы купить припасы, тёплую одежду, может, даже подкупить пару нужных людей. Достаточно, чтобы не думать о каждой монете, вытягивая последние жалкие крохи из своего мешка. Достаточно, чтобы сосредоточиться на главном – на Камне Альтамира, на Севере.

Он открыл книгу на странице с вчерашними записями. Чернила просохли, линии казались ещё более нелепыми при свете свечи. Но идея… идея засела. Её нужно было опробовать. Хотя бы для того, чтобы доказать себе её полную бессмысленность и выбросить книгу вслед за дневником.

Он начал прикидывать в уме, шевеля губами беззвучно:

Ртуть… Проблем не будет. В Корабельных Доках – этом гигантском чреве Умбара, где чинили, строили и разбирали на части всё, что плавало, – можно было найти что угодно. От гвоздя с королевской галеры до яда редкой медузы. Ртуть использовали в термометрах для измерения температуры трюмов, в некоторых сложных нуменорских компасах. Достать можно. Тихо, за монету или за услугу.

Уголь… Свинец… Тоже. В тех же Доках валялись обломки старых судов, свинцовые балласты, обугленные балки. А можно заглянуть к кузнецу Агору, вонючему, но умелому старикашке у Гавани Чёрных Парусов. У него всегда были запасы древесного угля для горна, а свинец… Свинец шёл на грузила для сетей, на прокладки. Попросить или… позаимствовать ночью.

А вот с пылью звёздного камня… Тут было сложнее. Балдурин нахмурился. Вещь редкая, диковинная. Он протянул руку к стеллажу, не глядя нашёл знакомый корешок: «Земли Арды: Камни, Минералы и их Свойства в Легендах и Науке» Горлима. Тяжёлый том лёг на стол рядом со свечой. Он листал страницы, покрытые аккуратными рисунками и плотным текстом. Пальцы скользили по знакомым разделам… И вот – «Камни Лунного Света». Описание: «…часто путают с обычным кварцем или полевым шпатом. Отличительная черта – полная невзрачность при дневном свете. Но под лунными лучами… проявляют внутреннее сияние, переливы холодных голубых и серебристых огней, словно крошки звёздного неба заключены в их толще. Источник – глубокие пещеры Мглистых Гор или развалины древних эльфийских твердынь… Крайне редки…»

Балдурин потёр переносицу. Да, редкость. Но где искать редкости со всего света, как не в Умбаре? Городе, сгрёбшем в своё гнездо всё блестящее и необычное, что только можно было утащить с кораблей, из разграбленных городов, из древних могил? Такой товар должен был быть. И он знал, у кого. Вернее, знал, что скорее всего есть.

Барземир.

Старый торгаш, его сосед. Буквально – через стену. Дом Барземира стоял впритык к Архиву, такой же высокий, узкий, но куда более крепкий и ухоженный. Не дворец, конечно, но явно не лачуга. Каменная кладка без щелей, крепкие дубовые ставни на окнах первого этажа (которые, впрочем, редко открывались), массивная дверь, обитая железом. Дом-крепость. Дом-склад.

Балдурин встал, потушил свечу. Даже в полумраке он нашёл свой потрёпанный плащ. Натянул его, затянул кожаный пояс. Без капюшона. Он вышел из каморки, спустился по узкой, скрипучей лестнице архива и вышел на утреннюю улицу. Воздух был свеж, но уже нёс в себе знакомый букет Умбара: гниль, солёная сырость, дым очагов. Он не пошёл в Доки. Не пошёл к кузнецу. Он прошёл буквально десять шагов и сел на низкую, грубо сколоченную скамейку прямо напротив дома Барземира.

Дом выглядел сонно. Ставни наглухо закрыты. Дверь – монолит. Но Балдурин знал: за этой дверью кипит своя жизнь. Барземир был пауком в центре паутины мелкой контрабанды и скупки краденого. Говорили, что в его подвале… Балдурин позволил себе усмехнуться. Говорили разное. Что там склад магических артефактов, украденных у эльфов или гондорских колдунов. Что там клетки с диковинными зверями с Юга. Что там просто горы краденого шёлка, специй и оружия. Сам Барземир, старый лис, любил пускать туманные слухи, подогревая интерес и цены. Кто знал, правда ли? Но одно Балдурин знал точно: Барземир любил редкое. И умел его доставать. Пыль звёздного камня… Да, у такого пройдохи она вполне могла заваляться. Крупица в какой-нибудь коллекции диковин.

Балдурин сидел неподвижно, наблюдая за домом. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным. Но внутри клубились мысли. Как подступиться? Барземир был старым лисом. Хитрый, алчный, как все в Умбаре, но с особым, нажитым за десятилетия чутьём на нужду и отчаяние покупателя. Если почует, что Балдурину очень нужно – запросит цену небесную. Мог и обмануть, подсунуть подделку, зная, что потомок Морремаров, хоть и книжный червь, но не специалист по камням. А драться или угрожать… Сомнительно. Дом Барземира был крепок, а сам старик наверняка имел охрану или ловушки.

Он вспомнил прошлые сделки. Барземир выменивал у него старые, бесполезные, на взгляд торгаша, карты или копии свитков за крохи – еду, свечи, иногда монету. Всегда с видом благодетеля, делающего милость нищему учёному. Балдурин терпел, глотая унижение. Но сейчас… Сейчас ему было нужно нечто конкретное. И Барземир это сразу почует.

Стучать сейчас? Рановато. Старик мог ещё спать или не захотеть открывать. Ждать? Сидеть тут на скамейке, как дурак? Попробовать вечером, под покровом темноты? Но под покровом темноты Барземир становился ещё осторожнее.

Балдурин вздохнул. Утренний воздух уже терял свежесть, пропитываясь запахами пробуждающегося города. Он сидел напротив крепкого дома соседа-торгаша, с нелепой надеждой на звёздную пыль в душе и пустым кошельком за пазухой. Путь к Камню Альтамира начинался с этой утренней скамейки и необходимости договориться с алчным стариком через стенку.

Мысль о раннем визите к Барземиру, этому старому лису, вызвала у Балдурина лишь кислую отрыжку в горле. Нет, не сейчас. Сначала – остальное. Со звёздной пылью разберёмся позже, когда голова будет яснее, а кошелек… ну, когда будет что предложить взамен, кроме пустых обещаний или угроз…

Он направился в Доки. Не в те, где чинили свежеприбывшие «Чёрные Корабли» Саурона (там охрана смотрела волком), а в Старые Доки. Царство вечного полумрака под огромными, прогнившими навесами, где запах морской соли смешивался с вонью гниющего дерева, ржавчины, рыбьей требухи и пота. Здесь, в этом гигантском, шумном муравейнике, жизнь била ключом, но ключом мутным и грязным. Тут ремонтировали дырявые шхуны, разгружали трофеи с набегов (мешки с зерном из Гондора, бочки с вином Лебеннина, тюки с дешёвым шёлком Харада), торговали всем, что плохо лежит, а чаще – что хорошо украдено.

Балдурин шёл, втянув голову в плечи, стараясь слиться с тенями у стен. Его глаза, привыкшие выискивать крохи истины в древних текстах, теперь скользили по грудам товара, выставленных прямо под открытым небом или в жалких лавчонках под навесами. Какая-то всячина! Настоящая свалка Арды:

Пучки высохших морских звёзд, якобы приносящих удачу; раковины с причудливыми, но мёртвыми моллюсками внутри; связки птичьих перьев всех цветов радуги (с Юга, уверял торговец); странные деревянные идолы с островов далекого Востока, больше похожие на коряги; глиняные свистульки в форме драконов – явно для детей пиратов.

Он шёл дальше, товары становились всё причудливее: склянки с мутной жидкостью – «эликсир молодости от синих магов Харада»; пучки засушенных трав с резким, лекарственным запахом – «от всех хворей»; клыки неведомых зверей на шнурках – обереги; ржавые кинжалы с кривыми клинками – «с поля последней битвы у Минас Тирита!».

Балдурин искал своё. Ноги привели его к первому торговцу – коренастому харадриму с лицом, как вымоченный в рассоле орех. Лавчонка была завалена металлоломом, кусками дерева и… да, там были и маленькие, тяжёлые свинцовые слитки, и мешок с древесным углём, и даже заветная склянка с ртутью, серебристые шарики которой перекатывались внутри с завораживающим блеском.

– Уголь, свинец, ртуть, – произнес Балдурин глухо, указывая пальцем. – Сколько?

Торговец окинул его худую фигуру в поношенной одежде оценивающим взглядом. Цифра, которую он назвал, заставила Балдурина непроизвольно сжать кулаки. Это было… грабительство. Половина его жалких сбережений за горсть угля, кусок свинца и склянку с жидким металлом!

– Слишком, – процедил Балдурин.

Торговец развёл руками, его лицо скривилось в маске искреннего страдания.

– О, господин учёный! Сам знаешь – времена! Кораблей мало хороших приходит, ремонтировать нечего! Живу в убыток, еле концы с концами свожу! Цены везде поднялись, а я – для людей стараюсь, по-честному! Вот уголь – лучший, дубовый! Свинец – чистый! Ртуть – из самых что ни на есть нуменорских приборов, сам снял! Качество! – Он похлопал себя по груди. – Для тебя, потомка великих, даже скидку сделаю! – Он назвал новую цифру, лишь чуть менее грабительскую.

Балдурин фыркнул, развернулся и пошёл прочь, не удостоив ответом. За спиной услышал театральный вздох: «Эх, народ нынче скупой! Не ценят стараний!»

Второй торговец, нуменорский ренегат с пустым взглядом и золотым зубом, оказался ещё «щедрее». Его цена была выше. А оправдание – классикой жанра:

– Восемь ртов дома, господин! Восемь! Жена, тёща, детишки малые… Все есть хотят! А цены на хлеб – луну с неба просят! Сам не рад, но… – Он пожал плечами, словно говоря: «Что поделаешь? Дети ждут папу с монетами».

Балдурин молча отвернулся.

Третий торговец, юркий человечек с лицом крысы, запросил меньше, но качество угля действительно вызывало вопросы – он был мелкий, пыльный, больше похож на сажу.

– Этот уголь… – начал было Балдурин, пытаясь сбить цену. – Он же…

– Не нравится? Не бери! – отрезал торговец, махнув рукой. – Следующий! Кто следующий? Свинец первосортный! Ртуть! Уголь!

Его просто послали. Балдурин постоял секунду, ощущая знакомую волну унижения, смешанную с бессильной злобой. Затем двинулся дальше, вглубь доков, туда, где толпа была гуще, а воздух – ещё более вонючим.

Четвёртая точка была не лавкой, а просто грудой товара на разостланном брезенте. Хозяин – неопрятный, толстый мужик с красным носом и мутными глазами – больше походил на пьяницу, чем на торговца. Он орал что-то невнятное, размахивая бутылью, а вокруг него толпились матросы, грузчики, какие-то сомнительные типы, торговавшиеся за куски железа, обрывки парусины, связки старых верёвок. И там, среди этого хлама, Балдурин увидел и уголь (не лучший, но всё же), и свинцовые грузила для сетей, и… да, ту самую склянку с ртутью, привязанную верёвкой к ящику, чтобы не укатилась.

Толпа была плотной, шумной. Красный нос орал, размахивал руками, не глядя по сторонам. Балдурин почувствовал, как что-то холодное и твёрдое сжалось у него внутри. Не отдавать же последние монеты за то, что может и не сработать? Мысль пронеслась не как план, а как отчаянное оправдание. Он не был искусным вором. Но толпа, невнимательность хозяина… Шанс?

Он сделал шаг вперед, втиснулся между двумя вонючими матросами, спорящими о цене ржавого якоря. Его рука, быстрая и незаметная, привыкшая листать хрупкие страницы, скользнула к груде угля. Горсть чёрных, шершавых кусочков – ровно столько, сколько нужно – исчезла во внутреннем кармане его плаща. Ещё одно движение – и небольшое свинцовое грузило, холодное и гладкое, последовало за углём. Сердце колотилось где-то в горле. Он замер, прислушиваясь. Красный нос орал что-то про «последнюю цену!». Никто не смотрел в его сторону.

Самое сложное – ртуть. Склянка была привязана. Балдурин наклонился, делая вид, что рассматривает связку медных колец рядом. Его пальцы дрогнули, но нашли узел. Старый, промасленный, не туго затянутый. Он ковырял его ногтем, чувствуя, как пот стекает по вискам. Раз-два… Узел поддался! Склянка с серебристой тяжестью легла ему в ладонь. Он резко сунул её в другой карман, чувствуя холод стекла даже сквозь ткань.

Теперь надо было уйти. Не привлекая внимания. Но просто уйти было подозрительно. Его взгляд упал на развале. Среди прочего хлама он заметил грязную склянку с надписью «Желчь (Гиены)» и кувшинчик с едкой надписью «Уксус Крепкий». Для Масла Ржавчины. Вещи полезные, и стоили они, наверное, копейки.

– Желчь и уксус, – рявкнул он, стараясь звучать грубее, чем обычно, и швырнул на брезент две монеты. – Хватит?

Красный нос мельком глянул на монеты, буркнул: «Бери и проваливай!» – и снова погрузился в спор с матросами.

Балдурин схватил склянку и кувшинчик и быстро растворился в толпе, не оглядываясь. Сердце бешено колотилось, во рту пересохло. В карманах – украденные уголь, свинец, ртуть и купленные желчь с уксусом. Позор? Наверное. Но и… странное чувство мелкой победы. Хотя бы не ограбили его самого.

На набережной, куда он выбрался, глотнув сравнительно свежего (по меркам Умбара) воздуха, был уже полдень. Солнце, нещадно палившее с утра, начало прятаться за рваными, серыми тучами, набегавшими с моря. Балдурин купил у уличного разносчика лепёшку с луком и сел на каменный парапет. Лепёшка была жёсткой, лук – горьким. Он жевал, глядя на море.

Вдали, за входом в гавань, на потемневшей воде уже вздымались первые белые барашки волн. Паруса кораблей, ещё недавно вяло обвисшие, теперь натягивались, ловя крепчающий ветер. Они реяли – чёрные, бурые, грязно-белые – как тревожные флаги. Погода портилась. Море просыпалось. А он сидел здесь, с карманами, полными ворованного свинца и купленной желчи, и ждал встречи с алчным соседом из-за горсти звёздной пыли.

И в этот миг что-то внутри… изменилось. Гнетущая тяжесть, вечный компас, что всегда указывал лишь на его ничтожество, на позор, на несправедливость мира, – вдруг замер и дрогнул. Балдурин оторвал взгляд от грязных камней под ногами и поднял голову.

Он увидел небо.

Не просто серую пелену туч, несущую дождь. А величество. Громадные, всеобъемлющие, мощные глыбы облаков, клубящиеся, как мысли разбуженного титана. Они плыли с запада, с Моря, раскатистые, невероятно сложные и прекрасные в своей грозной мощи. Солнце, уже скрывшееся, подсвечивало их изнутри лиловыми, свинцово-синими, стальными отсветами. Это был не конец света. Это был спектакль. Древний, как сама Арда. И он, Балдурин Морремар, сидел на скамейке и видел его. Не как жертва, которой предстоит промокнуть. А как зритель. Как часть этого.

Он провёл столько времени, выискивая крупицы былого величия в пыльных книгах, выцарапывая его когтями и зубами из враждебного настоящего. Он выстраивал планы мести, расчета, добычи. Он смотрел под ноги, на тени, на спины тех, кто его унижал. Он позволял Умбару определять размеры своего мира – величиной с его нищету и обиду.

А мир… мир был вот он. Прямо над головой. Огромный, дикий, прекрасный и безразличный к его мелким страданиям. И в этом безразличии была не жестокость, а… свобода.

Где-то вдали, над открытым морем, мелькнул слепящий бич молнии. Не гром – именно вспышка. Немая, ослепительная. И через несколько мгновений до него докатился раскат. Не оглушительный удар, а долгий, глубокий гул, будто кто-то ударил по струнам самой земли. У-у-у-ммм…

Балдурин… улыбнулся. Сначала неуверенно, будто мышцы лица забыли это движение. Потом – шире. Это была не радость счастья. Это была радость озарения. Он сидел на скамейке под набирающим силу штормом, и его душа, сжатая в комок годами унижений, вдруг расправила крылья. Он чувствовал. Чувствовал солёную влагу на губах, холодный ветер, забирающийся под плащ, живое напряжение воздуха, пронизанное силой надвигающейся бури. Он был жив. И мир вокруг был ярок.

В этом он поймал мысль. Вспышку. Яркую, как та молния.

Горлум.

Его учитель. Старый, скучный, невыносимо педантичный Горлим, чьи уроки казались бесконечной, нудной пыткой. Он приходил, усаживался на единственный стул, брал с полки… статуэтку. Неказистую, из тёмного дерева, изображавшую что-то среднее между морским коньком и змеей. Он брал её, молча подходил к глухой стене, противоположной окну, и ставил на полку рядом с маленьким, закопченным зеркальцем. И глядя в это зеркало, на отражение статуэтки, говорил своим сухим, безжизненным голосом:

«Когда поймёшь суть, а не алхимию, тогда и двинемся дальше, мальчик. Алхимия – лишь служанка. Сначала – мысль. Сначала – понимание».

Балдурин всегда думал, что это просто очередная заумная причуда старого упрямца, который тянет время и не хочет делиться настоящими секретами. «Поймёшь». Что понимать в дурацкой статуэтке и стене?

Сейчас, под рокот грома, его осенило.

Он резко вскочил со скамейки, как будто его ударило разрядом той далекой молнии. Не обращая внимания на хлынувший вдруг ливень, на взъерошенные волны в гавани, он побежал. К себе. К своей каменной щели. Сердце колотилось от предвкушения. От охоты. От того, что он, наконец, увидел.

Ворвавшись в каморку, он захлопнул дверь, отгородившись от рёва шторма. Балдурин не стал зажигать свечу. В полумраке, разрываемом вспышками молний, его взгляд метнулся к полкам. Где она? Он лихорадочно перебирал хлам, сметал книги. Он чуть не продал её месяц назад, чтобы купить еду! Руки дрожали.

И вот – его пальцы наткнулись на знакомую шершавую древесину. Он вытащил её из-под груды бумаг. Та самая. Он сжал статуэтку в руке, ощущая сухое, прохладное дерево.

Подойдя к той самой стене – глухой, ничем не примечательной, заставленной полками с банками и склянками. Он всегда думал, что Горлим смотрел в зеркало на статуэтку. А если он смотрел мимо неё? Если зеркало было нужно, чтобы увидеть то, что нельзя увидеть прямо?

Он поставил статуэтку на ту же полку, где всегда ставил учитель. Взял маленькое, запылённое зеркальце. Поднёс. Ловил угол.

Вспышка молнии озарила комнату на миг – и в зеркале он увидел не свою бледную, осунувшуюся физиономию, а стену за своей спиной. И на ней – едва заметную, тонкую вертикальную линию, идущую от пола до потолка. Щель. Мастерски замаскированную под естественную трещину в кладке.

Сердце его готово было выпрыгнуть из груди. Он бросился к стене, проводя пальцами по шершавому камню. Да, вот она! Его пальцы нашли едва заметное углубление внизу. Форма… Форма напоминала голову статуэтки. Он, затаив дыхание, вставил заостренный «нос» змее-конька в это углубление. Вошёл идеально. Провернул статуэтку. Раздался тихий, но чёткий щелчок, которого не должно было быть в старой каменной кладке.

И тогда он потянул её на себя.

Не стену. Статуэтку. Она поддалась, как рукоять невидимого механизма.

И часть стены – та самая, с едва заметной щелью – бесшумно и плавно отъехала внутрь, повернувшись на скрытых петлях, открыв чёрный провал.

Воздух из провала был другим. Не спёртым и пыльным, как в каморке. Он был сухим, холодным, с лёгким запахом металла, сухих трав и… ожидания.

Балдурин, не веря своим глазам, зажёг свечу и шагнул внутрь.

Это была не комната. Это был алхимический круг. Небольшой, узкий, но идеально организованный. В стенах были выдолблены аккуратные ниши, где стояли пузатые стеклянные банки и глиняные горшочки с восковыми крышками. На каждом – аккуратная, выведенная рукой Горлима этикетка. Не просто названия, а формулы, символы, предупреждения. В центре стоял массивный каменный стол с выемками для тиглей, держателями для колб, встроенной жаровней. Всё чистое, готовое к работе. Настоящая лаборатория. Не его жалкий уголок с разбросанными книгами, а место Силы. Место Мастера.

Учитель не скрывал от него знания. Он прятал их. Прятал до тех пор, пока ученик не будет готов увидеть. Не просто прочитать рецепт, а понять принцип. Увидеть неочевидное. Догадаться.

Балдурин медленно выдохнул. Его взгляд блуждал по сокровищам, которые были в шаге от него все эти годы. Он подошёл к столу. Его пальцы дрогнули. Затем он достал из-за пазухи свою, ещё не дописанную, «Книгу Философского Камня» – плод его отчаяния, ярости и, как теперь понимал, первого робкого поиска.

Он положил её на каменную столешницу, рядом с идеально чистым тиглем. И тихо, почти неслышно, рассмеялся. Это был смех облегчения, торжества и горькой иронии. Он потёр руки, смотря то на книгу, то на бесценные запасы учителя.

Путь только начинался. Но теперь у него был не только огонь в душе, но и настоящий очаг, чтобы его разжечь.

Алхимический Вечер Балдурина

Сначала – простое дело, для разминки и уверенности. Масло Ржавчины. Он нашёл на полках Горлима и уксус нужной крепости, и очищенную морскую соль. Желчь была его, купленная у красного носа. Балдурин действовал чётко, как дирижёр, ведущий скучную партию: отмерил части, слил в длинногорлую колбу. Жидкости образовали мерзкие разноцветные слои. «Взболтать до состояния мутной ярости». Он взялся за колбу и начал трясти её с такой силой, словно это была шея Кердака. Жидкости смешались, помутнели, закипели мелкими пузырями, испуская едкий, колющий запах. Через минуту в колбе булькала однородная жёлто-коричневая жижа. Готово. Первый успех в новой лаборатории. Просто смазать им замок в двери Горлума – и железо потечёт, как воск.

Это вдохновило. Он взял свою «Книгу Философского Камня» и открыл её на чистой странице. Перо в руке ощущалось уже не как орудие отчаяния, а как скальпель исследователя.

Он начал с самого простого из возникнувшего в голове. Сердцевина Молнии, Золотая Пыльца, Желчь Тролля, Пепел Клятв. Он аккуратно растёр в ступке пыльцу и пепел, добавил щепотку истолчённой Сердцевины… и каплю Желчи. Раздалось шипение, смесь почернела и свернулась в комок, издав резкий, обжигающий запах гари.

Полный провал. Балдурин хмыкнул и записал: «Состав №… Конфликт стихий. Разрушение.»

Он действовал дальше, методично, превращаясь из мстителя в исследователя. Одни смешивания заканчивались ничем: жидкость просто меняла цвет и застывала, как обычная краска. Другие были откровенно неудачными: одна смесь начала выделять удушливый фиолетовый дым, и ему пришлось быстро закупорить колбу и отставить её в дальний угол. Ещё одна загустела в липкую, чёрную, вонючую смолу. Третья превратилась в тяжёлый бурый камень на дне колбы. Четвёртый провал, пятый, шестой…

Но были и иные результаты.

Опыт №1: Слёзы, Иней, Пыльца Сна, Зеркало.

После смешивания жидкость стала абсолютно прозрачной, холодной и неподвижной, как поверхность лесного озера в лунную ночь. Заглянув в колбу, Балдурин увидел не своё отражение, а какие-то тени, двигающиеся в глубине. Эффект непонятен.

Опыт №2: Кора, Когти, Молния, Клык.

Смесь бурлила, грелась и осела в виде мутного, красно-бурого эликсира, от которого пахло грозой и мокрой шерстью. Чувствовалась грубая, животная сила.

Опыт №3: Соль, Мандрагора, Кровь, Клык.

Получилась тёмная, почти чёрная, маслянистая жидкость. Она поглощала свет и казалась неестественно тяжёлой. Внутри будто шевелились крошечные тёмные вихри. Пахло старыми фолиантами и медью.

Опыт №4: Слёзы, Когти, Пыль, Иней.

Жидкость стала цвета лунного света и переливалась перламутром. Она не издавала ни звука, ни запаха, и казалось, что даже воздух над ней замирает.

Опыт №5: Пепел, Кровь, Язык, Шёпот.

Состав пришлось готовить в закрытом сосуде. Получилась искрящаяся, игристая розовая жидкость с обманчиво приятным, сладковатым ароматом. Выглядела безобидно, что было скорее пугающе.

Опыт №6. Клык, Кровь, Иней, Желчь.

И вот он – феномен. Смешивая ингредиенты в этом порядке, Балдурин увидел, как жидкость не просто поменяла цвет, а самоорганизовалась. Мутные разводы сложились в невероятный узор. Цвет стал глубоким, рубиново-багровым, и на поверхности выступили крошечные, похожие на кристаллы, взвеси. От него тянулся тонкий металлический запах. Балдурин замер. Он видел это описание! В одном из старинных учебников, где рецепт был утерян, осталось лишь описание итогового вида и эффекта: оно должно было временно наделять клинок способностью забирать жизнь у жертвы и отдавать её владельцу.

– Зелье Вампирского Жала… – прошептал он с благоговением. – Так вот его состав…

Он тут же схватил перо и аккуратным, быстрым почерком вписал рецепт в свою книгу, поставив пометку: «Экспериментально подтверждено. Состав: Клык Оборотня (истолчённый), Кровь Древнего Змея, Иней Серебристой Паутины, Желчь Пещерного Тролля. Порядок и пропорции имеют ключевое значение.»

За окном давно стемнело. Свечи догорали. На столе стояли ряды склянок: шесть с бурлящей или мёртвой гадостью, пять – с загадочными, мерцающими жидкостями, и одна – с рубиновым сокровищем, ценность которого он понимал.

Балдурин откинулся на спинку стула, чувствуя приятную усталость творца. Он потёр переносицу. И тут его взгляд вновь упал на пузырьки. Восторг открытия сменился холодной, практичной мыслью. «И что теперь с этим делать? Где взять подопытного?»

Как в ответ, из-за угла стола с писком пронеслась тень. Крыса. Жирная, наглая, умбарская крыса. Балдурин инстинктивно рванулся, пытаясь накрыть её колбой, но промахнулся. Животинка юркнула в щель в полу, оставив его с пустой рукой.

– Чёрт, – беззлобно выругался он. И вдруг вспомнил. – Кажется, у Горлима был трактат… «О внушении воли низшей твари»… или что-то вроде того. Надо поискать.

Он обвёл взглядом лабораторию, полную книг и реагентов. Столько работы! Но потом его взгляд снова вернулся к склянкам. Нет. Ритуалы приручения подождут. Всё это – на потом.

Он аккуратно расставил все получившиеся зелья на отдельную полку, подписав их номерами составов. Его лицо стало сосредоточенным, целеустремлённым. Величие Морремаров, месть Кердаку – всё это отошло на второй план перед лицом чистого азарта.

– Сначала звёздная пыль, – твёрдо сказал он самому себе, глядя на дверь, за которой был дом Барземира. – Сначала разберусь с этим.

Воздух в лаборатории Горлима, ещё недавно пахнувший металлом и травами, теперь был тяжёлым и неподвижным. Балдурин стоял перед чистым каменным столом, чувствуя холодную гладь под пальцами. Проблема с Барземиром висела в воздухе нерешённым туманом. Прямой разговор с торговцем – путь к разорению. Взлом – к ножу в спине или петле на шее. Нужен был ключ. И ключ этот лежал не в свитках с планами, а в крови. В его крови.

Он с нежностью, которой сам не ожидал, коснулся пальцами обугленного осколка герба Морремаров, что лежал у него на ладони. Жалкий уголёк былого величия, жгучий символ позора и – единственная нить, связывающая его с теми, чьё знание могло сейчас помочь. Сжечь его… было всё равно что отрезать последнюю связь с тем, кем он должен был быть. Но иного пути не было. Знание требовало жертв. Всегда требовало.

Он положил осколок на плоский чёрный камень, служивший когда-то Горлиму для подобных же мрачных дел. Взял свой нуменорский кинжал – не для битвы, а для ритуала. Лезвие было острым, как память о поражении. Без колебаний, с холодной решимостью он провёл им по подушечке большого пальца. Боль была острой, чистой. Яркая капля крови, тёмно-алая, почти чёрная в тусклом свете лаборатории, выступила и упала на обугленное дерево.

Он чиркнул огнивом. Искра прыгнула на пропитанный кровью осколок. Сначала тлеющий уголёк, потом – яростный, жадный огонёк, пожирающий символ его рода.

И тогда пошёл дым. Не обычный, серый и летучий. Густой, тяжёлый, чернильно-чёрный. Он стелился по столу, не поднимаясь вверх, клубясь, как живой, принимая формы. Из него вытягивались силуэты – то очертания высоких королей-мореходов, то скрюченных, измождённых теней, то воинов в доспехах, покрытых морской солью. Они были неясны, расплывчаты, но их было много. Комнату заполнил гул. Не звук, а эхо голосов, сдавленное в дыму многоголосие шёпотов, криков, приказов, молитв и проклятий всех Морремаров, что когда-либо бороздили моря и нашли свой конец в пучине.

Гомон нарастал, оглушая, давя на сознание. Это был не диалог. Это был шторм из памяти и безумия. Балдурин чувствовал, как его разум, острый и закалённый годами учёбы, трещит по швам под этим напором. Голоса кричали о битвах, о затонувших сокровищах, о предательстве, о славе, о мщении. Они перебивали друг друга, спорили, сливались в нечленораздельный рёв.

Балдурин вдохнул этот дым. Он был горьким, как пепел, и солёным, как слёзы. В этом хаосе он силой воли, уже дрожащей, выкрикнул свой вопрос, вложив в него всю свою боль:

– Как проникнуть в дом Барземира?!

Голоса не утихли. Они взвыли с новой силой, словно его вопрос вскрыл новую рану в коллективной памяти рода. Но сквозь этот хор ему, стиснув зубы, удалось вычленить обрывки. Не ответы, а осколки. Крохи, выброшенные волной на берег его сознания.

Один голос, хриплый, будто пропущенный сквозь солёную воду, прошивал прочий гам: «…под Рынком… ходы старые, как сам Умбар… ведут в подвалы тех, кто богател на краже… ищи глаз в камне…»

Другой, резкий и властный, перебивал: «…задняя стена… кладка под окном третьим… камень с лицом плачущего демона… он подаётся внутрь… но осторожно…» Дальше слова тонули в общем рёве.

Третий, шепелявый и полный ядовитой усмешки, шипел прямо у него в ухе: «…зачем ломать стены?.. Сломай его… он воровал у Кердака… ящик с жемчугом с «Чёрного Клинка»… спрятал… скажи Кердаку… и он сам откроет тебе все двери…»

Балдурин из последних сил пытался ухватиться за эти нити, заставить тени говорить яснее, но его голова раскалывалась от боли. Чёрный дым редел, силуэты расплывались, становясь прозрачными. Осколок герба догорал, обращаясь в горстку пепла, смешанного с его кровью. Гул стих так же внезапно, как и начался, оставив после себя звенящую, оглушительную тишину.

Балдурин стоял, опираясь руками о стол, дыша прерывисто и тяжело. В висках стучало. Комната плыла перед глазами. В ноздрях стоял едкий запах гари и чего-то древнего, потустороннего. Он чувствовал… опустошение. Как будто часть его самого сгорела вместе с гербом. Мысли текли вяло, с трудом, цепляясь за обрывки услышанного.

Он медленно выпрямился, глядя на кучку пепла. Жертва принесена. Цена уплачена. И что же он получил?

Не план. Не точную инструкцию. Три намёка. Три возможности, каждая – палка о двух концах.

Старые ходы под рынком. Звучало опасно и ненадёжно. Кто знает, что там ещё обитает, и куда они ведут на самом деле?

Ненадёжный камень в задней стене. Более прямо, но тоже риск – шум, внимание соседей.

Шантаж. Самый изощрённый и самый опасный путь. Игра с огнём, где можно сжечь себя, навлечь гнев и Барземира, и Кердака.

Он глубоко вздохнул, собирая в кучу рассыпавшиеся мысли. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом. Ритуал прошёл успешно, но оставил после себя не ясность, а тяжёлый выбор и смутную, давящую усталость на душе. Голоса предков умолкли, но их шёпот, казалось, навсегда вписался в тишину его сознания, отнимая лёгкость мысли.

Он аккуратно сгрёб пепел герба в маленькую урну из обсидиана. Это была цена. Напоминание.

Теперь нужно было выбирать. Сидеть и ждать чуда было нельзя. Он потушил свечи, погрузив лабораторию во мрак, и поднялся в свою каморку. Нужно было обдумать каждый вариант. Взвесить риски. Выбрать путь.

Умбар спал. Где-то там, за двумя стенами, в своём крепком доме, посапывал Барземир, не зная, что тени прошлого уже указали на него пальцем. А Балдурин сидел в темноте, слушая отголоски голосов в собственной голове, и размышлял, какой из ключей, данных ему предками, стоит повернуть первым.

Глава 3: В пасти крысы

Перед тем как выйти в ночь, Балдурин ещё раз окинул взглядом полку с результатами своих экспериментов. Рука сама потянулась к склянке с рубиновым Зельем Вампирского Жала – мощному, понятному оружию. Но он остановил себя. Нет. Слишком ценно.

Его взгляд упал на два других сосуда. Тот, что источал удушливый фиолетовый дым, и тот, где чернела вонючая, липкая смола. Неудачи. Брак. Но в мире теней и подземных ходов даже брак может найти применение. Дым мог ослепить и вызвать панику. Смола – склеить ноги, заставить споткнуться, залить замок, чтобы его нельзя было открыть с другой стороны. Они были не орудиями нападения, а инструментами саботажа и бегства. Что идеально подходило для его затеи.

Он сунул обе склянки во внутренний карман плаща, убедившись, что они плотно закупорены и лежат в мягких мешочках, чтобы не разбиться. Таким он шёл в ночь.

Рыночная Площадь Павших Королей ночью была иной. Безлюдной, залитой лунным светом, который делал грязь и брошенный хлам таинственными и зловещими. Ветер гонял по камням обрывки бумаги и шелуху, и этот шорох был громче дневного гама. Балдурин двигался бесшумно, его тень, длинная и худая, скользила впереди него.

Он искал «глаз в камне». Он пялился на каждую трещину, каждую выбоину в плитах, каждую странную отметину. Минута за минутой, угол за углом. Ничего. Разочарование начало подтачивать его решимость, холодная усталость подкрадывалась к вискам. Может, голоса предков просто издевались над ним? Может, это была метафора, которую его измождённый мозг не смог расшифровать?

Он уже готов был сдаться, как его взгляд упал на периметр площади. На кусты, что росли у стены старого амбара, куда сметали весь мусор в перерывах между торговлей. И там, почти полностью скрытый колючими ветками, стоял одинокий, поросший мхом валун. И на его боковой грани, обращённой к стене, был высечен грубый, но узнаваемый символ напоминающий глаз.

«Не под ногами, а в стороне… – с горькой усмешкой подумал Балдурин. – Ищи глаз в камне… Буквализм – враг алхимика и следопыта».

Он отодрал колючие ветки и упёрся плечом в холодный камень. Не сдвинулся ни на миллиметр. Он попытался снова, напрягая каждую мышцу, до хруста в костях. Бесполезно. Камень весил несколько сотен фунтов, если не больше. Отчаяние снова начало подбираться к горлу. Так близко, и так глупо провалиться.

Он остановился, перевёл дух. Сила – не его оружие. Знание – его оружие. Он огляделся и в луже лунного света увидел обломок старой лопаты, а рядом – длинную, прочную железную кочергу, выброшенную кем-то как хлам. Рычаг.

Он подтащил кочергу, упёр один конец в землю под основание камня, другой – под его край. Затем налёг всем весом. Мускулы на руках натянулись, как канаты. Раздался скрежет, и камень, с неохотой, дрогнул и приподнялся на палец. Ещё усилие – и он сдвинулся, обнажив под собой ржавую, кованую железную дверцу с простым кольцом вместо ручки.

В этот момент из переулка вывалился шатающийся силуэт.

– Эй, ты! – прохрипел пьяный голос. – Что ты там ковыряешь? Камень бьёшь? Иди домой, проспись!

Балдурин, не оборачиваясь, откинул капюшон. Его голос прозвучал тихо, устало и бесстрастно, отчего слова показались ещё более зловещими:

– Никогда не знаешь, какой камень принесёт смерть.

Пьяница замер, пробормотав: «В этом городе живут одни сумасшедшие, у всех мозги набекрень…» – и поспешно зашлёпал прочь, в темноту.

Балдурин снова взялся за работу. Рычагом, плечом, он сдвинул камень достаточно, чтобы поднять тяжёлую дверцу. Под ней зияла чёрная дыра, и оттуда потянуло запахом сырой земли и плесени. Он достал заранее приготовленный небольшой факел, чиркнул огнивом. Пламя осветило крутые, грубо вырубленные каменные ступени, уходящие вниз.

Он начал спускаться. Шаг за шагом, в гробовой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием факела и его собственными шагами. Воздух становился холоднее, гуще. Дыхание сквозняка, слабое, но ощутимое, касалось его щеки – знак, что ход куда-то ведёт, он не тупиковый.

Тени плясали на стенах, выхватывая из мрака очертания корней, проросших сквозь кладку, поблёскивающие влажные пятна. Казалось, будто стены дышат. Но Балдурин не чувствовал страха. После голосов предков, после видений в дыму это подземелье казалось почти… уютным. Более честным. Здесь опасность была физической, осязаемой. Её можно было обмануть, обойти, отравить.

Коридор вилял. В стенах были встроены массивные люки, запертые изнутри тяжелыми засовами. От одного из них доносился приглушённый гул, звон разбитой посуды, пьяные крики. Таверна «Трезубец Моргота», – безошибочно определил Балдурин. Проход для контрабанды или быстрого бегства.

От следующего люка тянуло холодом и отчаянием. И сквозь толстую древесину пробивались обрывки мольбы, а потом – низкий, полный холодной ярости голос: «…всех найду… всех задушу…» Тюрьма Гавани. Мурашки пробежали по коже даже у него. Он ускорил шаг.

Третий люк был молчалив. Что за ним – было загадкой.

И вот, за очередным поворотом, в конце узкого прохода, он увидел слабый отсвет. Не факела, а тусклого, желтоватого света масляной лампы. И услышал голос. Мужской, нервный, напряжённый до предела:

– Арландил? Это ты? Не молчи! Это ты?

Балдурин замер, прижавшись к стене. Он не был готов к встрече. План его заключался в скрытном проникновении, не в стычке.

Раздался резкий, хорошо знакомый звук – лязг стали о ножны. Саблю извлекли.

Сердце Балдурина упало. Его обнаружили. Не на выходе из хода в доме Барземира, а здесь, в самой его глубине. Кто-то стоял там, за поворотом, охраняя проход. И судя по дрожи в голосе, он был так же напуган, как и готов убить.

Сердце Балдурина колотилось где-то в горле, но разум был холоден и ясен, как поверхность зеркала в лаборатории Горлима. Лязг сабли прозвучал как приговор прямому столкновению. Сила против силы. Это был проигрышный путь.

Голос за углом, дрожащий от страха и напряжения, стал настойчивее:

– Выходи! Я сказал! Или я сам приду и вытащу тебя за шкирку! Кто ты?!

Мысли Балдурина метались, но не в панике, а как шестерни в сложном механизме, подбирающие единственно верное сочетание. Прикинуться дураком? Слишком рискованно. Слишком много вопросов. Сыграть роль… Да. Роль. Пока голос угрожал, Балдурин действовал. Он молча достал склянку с чёрной, вонючей смолой. Движения были быстрыми и точными. Он не стал выливать всё – это было бы расточительно. Он наклонился и вылил часть густой, липкой массы на каменный пол прямо за поворотом, создавая вязкое пятно в тени. Ловушка. Первая линия обороны. Затем он подвесил на пояс склянку с фиолетовым дымом так, чтобы её можно было сорвать и швырнуть одним движением. Путь к отступлению был подготовлен.

Только тогда он ответил. Его голос прозвучал нарочито громко, с притворной растерянностью, чтобы скрыть тихий шелест его приготовлений:

– Это же я! – крикнул он в темноту, стараясь, чтобы голос звучал немного сонно, будто его отвлекли от важного дела. – А ты кто такой? Чего шумишь?

– «Я»? – голос за углом дрогнул от изумления, смешанного с зыбкой надеждой. – Арландил? Это ты, старый хрыч? Говори нормально!

– Может, я Арландил, а может, и нет, – уклончиво парировал Балдурин, мысленно перебирая варианты. Он не мог долго тянуть эту игру. Нужно было перехватить инициативу. Резко и бесповоротно.

В голове сложился план. Дерзкий, почти безумный. Но иного выхода не было. Он выпрямился, сбросил с плеч плащ, чтобы выглядеть менее закутанным и более уверенным, и шагнул из-за угла.

Свет тусклой лампы, стоявшей на полу у ног незнакомца, выхватил его фигуру. Это был не солдат и не опытный головорез. Это был тощий, болезненного вида человек в потёртой кожаной куртке, слишком большой для него. В руках он с безнадёжной жадностью сжимал саблю – добротную, но явно не им выбранную. Его лицо, бледное и испуганное, с бегающими глазами, искажалось гримасой облегчения, когда он увидел Балдурина – худого, в поношенной, но чистой одежде, без оружия в руках.

Балдурин не дал ему опомниться. Он не просто вышел. Он явился. Его осанка выпрямилась, взгляд, обычно скрытый под капюшоном, стал острым и властным. Он окинул незнакомца уничижительным взглядом, с головы до ног, и его голос прозвучал не просто громко. Он прозвучал как удар хлыста – холодно, резко, без тени сомнения в своём праве здесь находиться.

– Ты кто такой, и что ты тут делаешь? – бросил он, даже не ответив на предыдущие вопросы. – Доложить немедленно! Я не привык, чтобы мои владения патрулировало непонятное отребье с дрожащими руками!

Незнакомец отшатнулся, сражённый этой внезапной атакой. Его сабля дрогнула и опустилась на несколько дюймов.

– Ваши… владения? – растерянно пробормотал он. – Но… я страж. Барземира. Меня поставили…

– Кого поставили? – перебил его Балдурин, сделав шаг вперёд. Его тень накрыла испуганного человека. – Слепого крота? Барземир нанял меня сегодня утром, чтобы я навёл порядок в этой помойной яме! Он сказал, что тут одни бездари, которые проспят любое вторжение! И, я вижу, он был прав!

Он жестом, полным презрения, указал на саблю:

– И это всё? Этим ты собираешься остановить того, кто действительно сюда явится? Смешно. У Барземира есть план. Сложный план. И он не собирается делиться им с каждым подонком, которого нанял сторожить дыру в земле! Моя задача – проверить и открыть проход на рынок. Для особого груза. Тебе это ничего не говорит?

Ложь лилась легко и убедительно. Он вплетал в неё крупицы правды – проход на рынок действительно существовал, – и это придавало его словам вес. Он видел, как в глазах стража замешательство сменялось неуверенностью, а затем – раболепным страхом перед гневом хозяина и этим новым, явившимся из темноты «надзирателем».

– Я… я не знал… – залепетал страж, окончательно пасуя. – Мне сказали только ждать здесь и никого не пускать. Особенно если не Арландил…

– Арландил, видимо, уже спит в канаве, – отрезал Балдурин. – Как и большинство из вас. Ладно. Сейчас не время для выяснений. Твоя задача – помочь мне. Немедленно доложить обо всех потайных ответвлениях и выходах из этого коридора. Все! Я должен знать каждую щель, прежде чем дать команду к действию!

Он приказал, даже не повышая голоса. Тон не допускал возражений. Это был тон человека, привыкшего, что его слушаются. Страж, окончательно сломленный и запуганный, закивал с жалкой готовностью.

– Так точно… господин… Э-э… выходы… Прямо тут, за моей спиной, лестница наверх, в кладовую дома хозяина. Заперта изнутри… Ещё… ещё есть ответвление влево, через два поворота. Там комната с оружием и припасами, на случай… ну, на случай чего. И ещё один лаз… но он заблокирован обвалом, года три уже…

Балдурин слушал, впитывая каждое слово, мысленно составляя карту. Оружейная. Кладовка. Заблокированный лаз. Ценная информация. Но он не подавал вида.

Вместо этого его взгляд снова упал на экипировку стража. И на его лице появилась презрительная усмешка.

– Боже правый, – протянул он с ледяным сарказмом. – И в этом ты планируешь защищать имущество Барземира? Эта куртка протёрта до дыр, а сабля… эта сабля годится разве что для нарезки хлеба. Ты хоть точил её когда-нибудь? Или думаешь, враги умрут от смеха, увидев тебя?

Он сделал паузу, давая унижению просочиться глубже.

– Слушай мою команду, – приказал он тоном, не терпящим возражений. – Немедленно иди в ту оружейную, что ты упомянул. Найди себе что-нибудь посолиднее. Хотя бы кинжал, который не стыдно в руке держать. И надень что-нибудь поверх этого тряпья. Таким видом не напугать и пьяную крысу, не то что серьёзного противника. Немедленно!

Приказ был отдан с такой непоколебимой уверенностью, что страж даже не подумал спорить. Он лишь испуганно кивнул, сунул саблю в ножны и, бросив на Балдурина последний полный страха и замешательства взгляд, развернулся и почти побежал вглубь тоннеля, к тому самому повороту, где, по его словам, находилась оружейная.

Балдурин остался стоять на месте, не двигаясь, слушая, как его шаги затихают в темноте. На его лице не было ни торжества, ни облегчения. Лишь холодная концентрация. Он выиграл несколько драгоценных минут. Теперь нужно было действовать. Он повернулся к лестнице, ведущей в дом Барземира.

Балдурин стоял у лестницы, ведущей в дом, и смотрел вслед убегающему стражу. Мысли метались, выстраивая и тут же отвергая возможные сценарии. Оставить этого дрожащего человека здесь, приказать ему стоять насмерть против Арландила? Бесполезно. Он сломается при первом же окрике. Взять с собой, сделать соучастником? Соблазнительная мысль – иметь под рукой пугливую грубую силу. Но нет. Этот человек – воплощение ненадёжности. Он уже видел лицо Балдурина. В случае малейшей неудачи он сольёт его Барземиру или Кердаку в обмен на прощение. Риск был слишком велик.

Холодный, безжалостный вывод созрел в его сознании, кристально ясный, как формула в учебнике Горлима: «От стража надо избавиться. Идеально – подстроив несчастный случай».

Он двинулся вслед за ним, его шаги были бесшумными, как у охотника. Он вошёл в оружейную – небольшую каморку, заставленными стеллажами. Пахло ржавым железом, кожей и затхлостью. Страж уже сновал у потолка, пытаясь достать какой-то клинок посерьёзнее.

Балдурин прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим.

– Этот Арландил, – начал он. – Часто к тебе заглядывает? Или ты обычно тут один свои кости грызёшь?

Страж вздрогнул, чуть не уронив клинок. Он обернулся, и на его лице застыла маска подобострастного ужаса.

– О, нет, господин! То есть да! То есть… он… он иногда заходит. Приносит выпить, в кости перекинуть… – Он замолчал, поняв, что говорит не то.

– Чтобы скоротать время на посту, – безжалостно закончил за него Балдурин. – За годы, что ты тут торчишь, никого, кроме крыс, не видел. Расслабился. Забыл, зачем тебя сюда поставили.

– Простите! – взмолился страж, и его голос сорвался на визгливый шёпот. – Я исправлюсь! Клянусь, это больше не повторится! Я буду бдителен, как… как…

– Как спящая рыба, – холодно оборвал его Балдурин. – Как этот Арландил попадает сюда? У него свой ключ?

– Нет! Нет, господин. Из таверны. Через люк. Я… я обычно его отпираю, когда он стучит.

В голове Балдурина щёлкнуло. Люк из таверны. Тот самый, откуда доносился шум драки. Он кивнул, делая вид, что это очевидная и известная ему деталь.

– И сегодня ты его не открыл. Потому что проспал. Или был пьян. Вот почему он не пришёл.

На лице стража отразилось глубочайшее изумление, смешанное с облегчением.

– Точно! – воскликнул он, будто его осенило. – Я забыл! Вот ведь, олух…

Балдурин тем временем окинул комнату последним, оценивающим взглядом. Щит. Неплохой кинжал. Всё это можно было бы прибрать к рукам. Но тащить с собой железо наверх, в дом, где каждый лишний звук – риск? Глупость. Его оружие было в карманах.

Решение было принято. Чистое, простое, как алхимическая формула.

Он молча снял с пояса склянку с фиолетовой жидкостью. Той самой, что выделяла удушливый дым. Скинул крышку и, подняв воротник, чтобы прикрыть нос и рот, сделал шаг к выходу из оружейной.

– Господин? – растерянно спросил страж, видя его приготовления.

Балдурин не ответил. Он вышел в коридор, резким движением швырнул склянку в самый дальний угол тесной оружейной. Стекло звонко разбилось о камень.

Сначала ничего не произошло. Потом из угла повалил густой, лиловый, неестественно быстрый дым. Он был тяжёлым, стелящимся по полу, но почти мгновенно наполнил маленькое помещение.

– Что вы… А-а-а! – крик стража превратился в тяжёлый, удушливый кашель.

Балдурин, ни минуты не медля, захлопнул массивную дверь оружейной и задвинул тяжёлый железный засов. Из-за двери доносились глухие, всё более слабеющие удары, хрипы, мольбы: «Господин… простите… я исправлюсь… выпустите…»

Балдурин прислонился лбом к холодной древесине, чувствуя вибрацию от ударов изнутри.

– Боюсь, твоё время вышло, – тихо, без злобы, констатировал он.

Вскоре звуки прекратились. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием его факела. Он подождал ещё несколько мгновений, затем отодвинул засов и на секунду приоткрыл дверь. Волна едкого, сладковато-горького дыма ударила ему в лицо, заставив отшатнуться и закашляться. Внутри было тихо. Он захлопнул дверь и задвинул засов насовсем.

Дело сделано. Путь свободен.

Он подобрал свой плащ, подошёл к двери, ведущей в дом Барземира. Замок был старым, массивным, но простым. Он достал склянку с Маслом Ржавчины. Всего несколько капель на механизм. Раздалось короткое, яростное шипение, и от замка потянуло едким запахом распада. Он нажал на железную скобу – и с неприятным скрежетом что-то внутри поддалось.

Дверь отворилась.

Перед ним был узкий проход в неосвещённую кладовую. Воздух пах пылью, сушёными травами и… богатством. Сложенными тканями, кожей, пряностями. Он стоял в самом чреве дома, который годами наблюдал лишь снаружи, из переулка.

Его глаза, привыкшие к темноте архива, быстро освоились. Он замер, впитывая детали. Прямо – проход вглубь, откуда тянуло запахом очага, жареного мяса и старого дерева. Главный зал, без сомнения. Справа – крутая, узкая лестница из тёмного дуба, уводящая наверх, в жилые покои. Слева – массивная, обитая железом дверь с внушительным замком. Она кричала о запрете и секрете громче любых слов.

Мысли закрутились в голове Балдурина. Где искать? Схватить самого Барземира? Вынудить его силой открыть хранилище? Соблазнительно. Но слишком громко. Старик мог закричать, оказаться не один, оказаться крепче, чем кажется. Нет. Тишина и тень – его главные союзники.

Он отступил глубже в тень кладовой, прислонившись к прохладной каменной стене, и начал перебирать в памяти всё, что знал об этом доме и его хозяине.

Он видел этот дом сотни раз. Высокий, узкий, как кинжал. Глухие стены первого этажа с редкими, закрытыми решётками окнами. Балконы и более широкие окна – на втором. Значит, первый этаж – для приёма, торговли, хранения. Второй – для жизни.

Он слышал сплетни. Они были валютой Умбара, и Балдурин, всегда бывший тенью, слышал всё.

«Говорят, у Барземира под полом целая комната с золотом!»

«Враньё! Всё своё добро он держит в потайной комнате за спальней, спит на сундуке, как дракон!»

«Вы оба не правы. Он всё переплавляет и заливает в свинцовые слитки, а они лежат в подвале, под винной бочкой, и никто не догадается!»

Барземир был хитер. Он мог сам распускать эти слухи, чтобы сбить с толку. Но дыма без огня не бывает. В каждой сплетне была крупица правды, отражение страхов или наблюдений.

Где бы спрятал он? Балдурин попытался мыслить, как этот жадный, подозрительный старик. Ценности должны быть под рукой. Чтобы можно было в любой момент удостовериться, что они на месте. Чтобы любоваться ими. Но и в безопасности. В месте, которое легко защитить, куда не проникнуть случайно.

Три варианта сложились в его голове, как карты в пасьянсе:

Подвал. Классика. Глубоко, прохладно, нет окон. Та самая железная дверь слева могла вести вниз. Логично для хранения большого объёма, но не для мелких диковинок вроде звёздной пыли.

Потайная комната на первом этаже. Прямо здесь, за одной из этих стен. Рядом с залом, чтобы можно было незаметно отойти «проверить товар». Или за стеллажами с тканями. Удобно, но рискованно – слишком близко к входу, к посторонним.

Покои хозяина. На втором этаже. Самый вероятный вариант. Барземир – существо жадное. Ему нужно видеть своё сокровище, трогать его. Спать рядом. Это его логово, его крепость. И лестница вот она, прямо здесь.

Балдурин мысленно взвешивал риски каждого пути.

Лестница манила как самый прямой, но и самый опасный путь. Однако его интуиция, обострённая годами работы с тайнами и шифрами, упрямо толкала его обратно, на первый этаж. Он представил Барземира – не дракона на золоте, а хитрого, до мозга костей прагматичного торгаша. Он принимает здесь покупателей, ведёт переговоры. И ему должно быть удобно ненадолго уйти и вернуться с образцом товара. Всё должно быть под рукой.

Он вышел из кладовой в узкий коридор, ведущий в главный зал. Сердце его билось ровно, но громко в звенящей тишине дома. Он шагнул в зал. Это было просторное помещение с низкими потолками, уставленное тяжёлой, дорогой, но безвкусной мебелью. Здесь пахло деньгами, дорогим табаком и лицемерием.

Балдурин подошёл к массивному дубовому столу, за которым, несомненно, велись все сделки. Он медленно обошёл его и опустился в широкое, обитое бархатом кресло хозяина. Сиденье приняло его с тихим скрипом.

Вот так ты сидишь, старый лис, и решаешь судьбы награбленного добра, – промелькнуло у него в голове.

Он положил руки на стол, стараясь прочувствовать логику пространства. Его взгляд упал на массивную серебряную вазу, стоявшую на краю стола как символ никчёмного богатства. Балдурин машинально, почти не задумываясь, отодвинул её в сторону. Рука дрогнула – не от нервов, а от неловкости, – и ваза поехала к краю.

Время замедлилось. Балдурин увидел, как тяжёлый серебряный сосуд опрокидывается в немой, обречённой грации. Но его тело среагировало раньше, чем ум успел испугаться. Рука метнулась вперёд, пальцы сомкнулись на холодном металле за мгновение до того, как ваза грохнулась бы на каменный пол. Он замер, держа её на весу, слыша лишь бешеный стук собственного сердца. Мысленно он позволил себе краткую, уставшую ухмылку. Вот тебе и книжный червь. Рефлексы потомка мореходов ещё не совсем атрофировались.

Балдурин аккуратно, с преувеличенной осторожностью, поставил вазу на место и даже показательно провёл рукавом по лбу, будто вытирая испарину. Жест был театральным, для самого себя. Игра в опасность.

Представление помогло собраться. Он снова сосредоточился. Барземир принимает здесь покупателей. Потом уходит за товаром. Он должен вернуться быстро. Значит, вход в тайник – где-то рядом.

Он поднялся и вышел из зала обратно в коридор, где взгляд упал на дверь, которую он не заметил сразу – она была чуть приоткрыта. Внутри располагалась маленькая, заставленная полками комната. Библиотека? Балдурин зашёл внутрь. Пахло пылью и кожей. Полки ломились от фолиантов и свитков – явно не читаемых, а купленных для вида, как и всё здесь. Его сердце, учёного, дрогнуло от жадного любопытства, но он заставил себя двигаться дальше. Не сейчас.

Он вышел и направился дальше по коридору. Тот делал плавный поворот, сужаясь. Тут взгляд уловил нестыковку. Стена в конце была глухой, ничем не примечательной. Но на полу лежал дорогой, мягкий ковёр. И один его угол был загнут, будто кто-то торопился и задел его.

Балдурин приблизился. Он провёл ладонью по каменной кладке стены. Она была холодной и грубой. Но в одном месте – чуть выше уровня пояса – он ощутил лёгкое, едва уловимое движение воздуха. Слабый сквознячок. Он толкнул стену плечом. Ничего. Попробовал в другом месте. Снова ничего. Камень не поддавался.

Раздражение начало подкрадываться. Он выдохнул, отступил на шаг и в досаде облокотился спиной на противоположную стену коридора, сложив руки на груди, локоть опустился на небольшой каменный выступ – такой же, как десятки других в этой кладке.

Раздался тихий, но отчётливый щёлк. И часть «глухой» стены перед ним бесшумно и плавно отъехала внутрь, повернувшись на скрытом механизме.

Балдурин едва не кувыркнулся вперёд, потеряв точку опоры. Он резко выпрямился, сердце заколотилось уже по-настоящему. Из открывшегося прохода пахнуло затхлостью и чем-то ещё – металлом, воском и стариной.

Он замер, вжимаясь в тень, прислушиваясь. В доме царила могильная тишина. Кажется, никто не услышал. Он проскользнул в проём, найдя изнутри ручку, и так же бесшумно прикрыл потайную дверь за собой.

Внутри было тесно и темно. Он чиркнул огнивом, поджигая заранее припасённый короткий факел. Пламя выхватило из мрака не хранилище, а нечто иное. Это была не комната сокровищ, а что-то вроде склада для самых громоздких и неудобных трофеев. Золочёные, безвкусные канделябры, груды ковров, опрокинутые резные стулья, пара сундуков с отбитыми углами. Барземир, видимо, сваливал сюда то, что было слишком велико для полок, но слишком ценно, чтобы выбросить.

Балдурин с лёгким разочарованием обошёл груды хлама. И тут его взгляд упал на небольшой столик, заваленный всякой мелочью – безделушками, которые некуда было пристроить. Среди них стояло несколько небольших стеклянных баночек с светлым порошком.

Он наклонился. На одной из баночек, покрытой слоем пыли, была наклеена потёршаяся этикетка. Он стёр грязь пальцем и прочёл выцветшие, но ещё узнаваемые буквы: «Пыль Звёздного Камня».

Вот оно. Не в сундуке с золотом, не в потайном сейфе. Среди старого хлама, как ненужная безделица.

Балдурин не стал медлить. С привычными, точными движениями он достал из внутреннего кармана свой пустой пузырёк – пережиток уроков Горлима, который всегда велел иметь при себе тару для неожиданных находок, аккуратно пересыпал драгоценный мерцающий порошок, не проронив ни крупинки. Баночка опустела.

Затем он взял мешочек с морской солью, которую он носил с собой несколько дней. Ироничная ухмылка тронула его губы. Он отсыпал щепотку соли и насыпал её в пустую баночку Барземира, старательно закрутив крышку и стряхнув пыль обратно на этикетку. Пусть старый хрыч любуется своей «звёздной пылью».

Балдурин сунул свой пузырёк с настоящим сокровищем в самый надёжный карман, потушил факел и прислушался. Тишина. Отодвинув потайную дверь он, как тень, выскользнул обратно в коридор, задвинув её до щелчка.

Балдурин сунул свой пузырёк с настоящим сокровищем в самый надёжный карман, потушил факел и прислушался. Тишина. Отодвинув потайную дверь он, как тень, выскользнул обратно в коридор, задвинув её до щелчка.

Он уже сделал шаг по направлению к спасительному люку в полу, как вдруг его взгляд упал на приоткрытую дверь всего в паре шагов от него. Ту самую, за которой угадывались ряды пыльных полок. Библиотека.

Сердце Балдурина, только что успокоившееся после удачи с пылью, снова застучало чаще. Он стоял в коридоре, но каждая частица его тела, воспитанная годами в архиве, требовала свернуть, зайти, изучить, впитать.

Нельзя просто уйти.

Сделав рывок, он скользнул внутрь, прикрыв за собой дверь. Его пальцы сами потянулись к корешкам, листая страницы, скользя по шершавой бумаге и пергаменту. И удача улыбнулась ему вновь.

В одном из трактатов по алхимии, менее потрёпанном, чем остальные, его взгляд выхватил знакомые символы. «Дымовая Завеса». Рецепт был до смешного прост: угольная пыль, морская соль, фосфор. Смешать в определённых пропорциях, спрессовать в шарики. При ударе или сильном трении – плотная, удушающая завеса. Идеальное средство для бегства или саботажа. Уголь и соль у него были. Фосфор… фосфор он мог найти в лаборатории Горлима или выменять у какого-нибудь аптекаря. Мысли уже строили планы, как усовершенствовать рецепт.

Затем его взгляд упал на другой том – более древний, в переплёте из потемневшей, грубой кожи.

«Шёпот Каменных Стен». Ритуал из разряда тёмных искусств. Описание сулило возможность слышать сквозь самые толстые преграды. Но цена неудачи… Услышать не то, что нужно, а нечто ужасное, безумное, и заплатить за это частью своих сил. Балдурин почувствовал лёгкий холодок по спине. Это было опасно. Но как же интригующе…

– Звучит интересно, – тихо прошептал он сам себе, уже мысленно примеряя, где мог бы пригодиться такой ритуал.

В этот самый момент сверху, с лестницы, донёсся отчётливый, предательский скрип. Тяжёлый, неторопливый. Затем ещё один. Барземир. Он спускался.

Ледяная волна ударила в голову, моментально смыв все академические интересы. Зачем? Услышал? Почему именно сейчас?

Взгляд Балдурина метнулся к двери библиотеки, затем – вглубь коридора, к тому месту, где был потайной ход обратно в подземелье. Расстояние было небольшим. Рывок – и он мог успеть, пока старик не сошёл на первый этаж.

Но тут же в голове возникла другая мысль, холодная и соблазнительная. А что, если остаться? Спрятаться здесь же, в библиотеке, за грудами фолиантов. Барземир мог спуститься по своим делам – проверить замки, выпить, – даже не заглянув сюда. И тогда у него будет время. Время обыскать этот дом неторопливо. Найти то, о чём даже не догадывался. Компромат на Кердака? Другие алхимические секреты? Настоящую сокровищницу, а не ту кладовку с хламом?

Он замер на несколько драгоценных секунд, раздираемый между инстинктом самосохранения и жадным, ненасытным любопытством учёного и охотника за тайнами.

Шаги на лестнице становились всё ближе. Медленные, усталые. В них не слышалось тревоги или готовности к бою. Скорее, обычная ночная рутина.

Балдурин бесшумно отступил в самый тёмный угол библиотеки, за высокий стеллаж с тяжёлыми фолиантами по истории Умбара. Он присел на корточки, сливаясь с тенями, затаив дыхание. Его рука легла на рукоять кинжала. На всякий случай.

Дверь в коридор скрипнула и отворилась. В проёме возникла грузная фигура Барземира, освещённая мерцающим пламенем свечи в его руке. Старик был в длинной ночной рубахе, его лицо было одутловатым от сна, а глаза прищурены. Он что-то бурчал себе под нос, недовольный тем, что его подняли с постели.

Балдурин не дышал. Он видел, как взгляд Барземира скользнул по полкам, но без всякого интереса. Эти книги были для него просто дорогой обстановкой, пыльной и бесполезной.

Старик прошёл мимо, не заглядывая в угол, и направился в сторону кладовой. Видимо, чтобы проверить, всё ли в порядке. Его шаги удалились.

Балдурин медленно выдохнул. Первый раунд был выигран. Он остался необнаруженным. Теперь нужно было ждать. Ждать и слушать. И решать, что делать дальше, когда дом снова погрузится в сон. Уйти с добычей? Или остаться, чтобы получить больше? Цена второго варианта могла оказаться неизмеримо выше.

Балдурин, прижавшись к косяку двери, наблюдал, как удаляющаяся тень Барземира отбрасывала причудливые, пляшущие силуэты на стенах. Этот прохиндей в ночной рубашке шёл не торговать – его походка выдавала озабоченность. Он шёл проверять что-то.

Вот он остановился у знакомого участка стены. Раздался тихий, но отчётливый щёлк – звук, который Балдурин уже знал как свои пять пальцев. Тень старика качнулась и исчезла в проёме потайной двери.

Сердце Балдурина ёкнуло: неужели он сейчас обнаружит пропажу?

Не раздумывая, он, как тень, скользнул из библиотеки и приник к стене у самого входа в тайник, рискуя быть обнаруженным, но одержимый жгучим любопытством. Он услышал за дверью тяжёлые шаги, скрип старого дерева, потом – внезапную тишину. Затаив дыхание, он рискнул бросить быстрый взгляд в щель.

Барземир стоял спиной к нему, склонившись над одним из сундуков с хламом. И вдруг… замер. Его спина напряглась. Он медленно, очень медленно выпрямился. И так же медленно начал разворачиваться.

Ледяная игла страха вонзилась Балдурину под лопатку. Он отпрянул от двери так быстро, что едва не выдал себя шорохом плаща, и бросился бежать обратно по коридору, к спасительной библиотеке. Он не видел, куда пошёл Барземир, но слышал за спиной его тяжёлые, уверенные шаги – не вглубь кладовой, а к выходу.

Балдурин влетел в библиотеку, прикрыл за собой дверь, не закрывая её до конца, и прислонился к холодной каменной стене, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. Снаружи донёсся звук задвигаемого засова – Барземир запер тайник изнутри. Потом шаги удалились обратно вглубь кладовой. В этот раз пронесло. Следующая ошибка могла стать для него последней.

Он отполз в самый тёмный угол, за тот же стеллаж с историческими фолиантами, и снова присел на корточки. Библиотека была самым безопасным местом – алчный торговец, не интересующийся ничем, кроме звонкой монеты, вряд ли потянется к книге в такую пору. Но и разжигать факел снова было слишком рискованно. Пришлось отложить жадное изучение томов.

Он погрузился в тишину и темноту, но его ум, отточенный годами одиночества и исследований, не бездействовал. В голове, как на чистом пергаменте, стали выстраиваться чёткие, холодные планы.

С золотом. С этим можно разобраться. Масло ржавчины уже готово. Если бредовая идея с Философским Камнем не сработает… что ж, тогда придётся наведать того толстяка, Горлума. Прошло несколько дней – первая тревога должна была поутихнуть. Надо сходить на разведку, оценить обстановку. Возможно, его тощий слуга стал беспечнее.

С кораблём. Вот это сложнее. Большое судно – не утлая лодчонка. Нужна команда. А люди – это ненадёжность, алчность, глупость и необходимость делиться добычей. С ними нужно вести расчёты, поддерживать дисциплину… Головная боль. Но без них – никак. Мысль о том, чтобы снова повелевать людьми, как его предки, вызывала не гордость, а лишь усталую тяжесть ответственности.

И самый главный вопрос: как пройти Пеларгир? Сердце Гондора, бдительное и подозрительное. Подделать паруса, нарисовать на тряпке белое древо – это просто. Но силуэт умбарского корабля, его оснастка, манера матросов двигаться по палубе – всё это выдаст их с головой. И сигналы… Корабли обмениваются специальными световыми или флажковыми сигналами, подтверждающими свою принадлежность. Это непреодолимый барьер для самозванца.

«Кажется, мне нужен совет», – пронеслось в его голове. Нужен тот, кто знает эти пути. В памяти всплыло имя, давно занесённое пылью забвения. Кархарон. Старый контрабандист, наполовину нуменорец, наполовину – кто его знает. Он осел в Умбаре лет десять назад, чудом избежав гондорской виселицы. Говорили, он знает каждый ручей и каждую бухту между Умбаром и Пеларгиром. Он давно отошёл от дел, запил, но знания-то никуда не делись.

Надо будет навестить его. Взять с собой что-нибудь… что удивит его. Не золото – ему оно сейчас не нужно. Что-то, что обожжёт горло приятным послевкусием и развяжет язык. В лаборатории Горлима должны быть запасы крепкого спирта, того самого, что не пьют, а используют для реактивов. Как раз то, что нужно.

Его размышления прервали резкие, нестройные звуки. Сверху, с второго этажа, донеслись торопливые, шаркающие шаги. Потом – приглушённые, но настойчивые голоса. Один – старческий, визгливый (Барземир, как он там оказался?), другой – молодой, испуганный. Помощник? Слуга?

– …проверить всё! Немедленно! – проносилось по лестнице. – Внизу! Сейчас же!

«Вот и всё. Вычислили», – с ледяным спокойствием подумал Балдурин, медленно поднимаясь с корточек. Его рука снова легла на рукоять кинжала. Он не знал, что именно они нашли – следы его присутствия в тайнике или переставленную вазу, – но ясно было одно: время невидимого гостя истекло.

Он отодвинул дверь библиотеки ровно настолько, чтобы увидеть часть лестницы. Оттуда уже спускались два факела. Барземир, накинувший поверх рубахи дорогой, но мятый халат, и позади него – тот самый тощий, испуганный слуга, которого Балдурин видел в окно.

Они были заняты собой, своей тревогой. Их путь, судя по всему, лежал в сторону кладовой и тайника. У него были считанные секунды.

Прижавшись к стене, он сделал рывок в противоположную сторону – туда, где в полу был люк в подземелье. Балдурину нужно было исчезнуть, прежде чем его увидят.

Его пальцы нащупали железное кольцо как раз в тот момент, когда свет факелов осветил дальний конец коридора. Послышался возглас Барземира, полный неподдельной ярости и тревоги. Они что-то нашли.

Не медля ни секунды, Балдурин дёрнул кольцо. Люк с тихим скрипом поддался. Он нырнул в чёрный провал, как угорь в нору, и потянул крышку на себя, стараясь сделать это как можно тише. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его, – это отблеск факелов на стене и две растерянные тени, мечущиеся у входа в потайную комнату.

Он не стал ждать затаившись, а пополз по уже знакомому туннелю, двигаясь на ощупь, пригнув голову. Сзади, сквозь толщу дерева и камня, доносились приглушённые, но яростные крики. Его обнаружили. Теперь главное – успеть добраться до выхода, пока они не сообразили проверить подземные ходы.

Тьма поглотила Балдурина, едва люк захлопнулся за его спиной. Он чиркнул огнивом, и вспыхнувший факел отбросил на стены прыгающие тени, высветив потёки соли на камнях и узкую щель туннеля, уходящего в чёрную даль.

Первым делом он вспомнил про стража. Мысль была холодной и тяжёлой. Ошибка. Глупая, детская ошибка. Оставить его запертым – всё равно что подписать своё имя на стене над телом. Смерть от угара в запертой изнутри комнате ещё можно было списать на несчастный случай. Но если дверь заперта снаружи – это уже убийство. А убийство будило ненужное внимание, за которым неминуемо следовали бы вопросы и месть Барземира.

Беззвучно ступая по неровному полу, он вернулся к двери в оружейную. Тяжёлый засов всё ещё был на месте. Из-под щели тянулся слабый, но едкий запах – сладковатый и горький одновременно.

Он отодвинул засов и толкнул дверь. Она поддалась с тихим, скрипучим вздохом. Воздух внутри был ядовитым. Балдурин задержал дыхание и шагнул внутрь, подняв факел.

Тело лежало в неестественной позе на груде старого железа. Страж застыл в последней попытке доползти до выхода, одна рука была вытянута к двери, пальцы сведены судорогой. Лицо, обращённое к потолку, посинело, рот был распахнут в беззвучном крике, а в широко раскрытых глазах застыл ужас полного непонимания.

Балдурин смотрел на него, и в груди не было ни злорадства, ни торжества. Лишь тяжёлое, холодное чувство необходимости. Этот человек был просто помехой на его пути, которую пришлось устранить.

Он развернулся и вышел, намеренно оставив дверь распахнутой. Пусть думают, что страж, надышавшись какой-то дряни из старого арсенала, в предсмертной агонии всё же смог добраться до выхода. Нелепая случайность. В Умбаре такое случалось сплошь и рядом.

Прежде чем двинуться дальше, он на мгновение задержался. Рука сама потянулась к другой склянке за пазухой – с той самой липкой, вонючей смолой, что осталась от неудачного опыта. На всякий случай. Он вылил её остатки на пол прямо перед дверью, создавая широкое, липкое пятно в тени. Если погоня всё же сунется сюда, это, возможно, ненадолго задержит её.

Булдурин шёл быстрыми, уверенными шагами. Он не бежал сломя голову – бегство было уделом загнанной крысы. Он отступал, как отступает хищник, выполнивший свою работу и таящийся в высокой траве. Факел выхватывал из мрака знакомые повороты. Его ум, уже отстранившийся от только что увиденного, был ясен.

Вот и конец туннеля. Крутая лестница, ведущая к люку. Балдурин прислушался. Сверху доносился приглушённый гул ночного города – отдалённые крики, лай собак, скрип колёс. Ничего тревожного.

Он упёрся плечом в тяжёлую деревянную крышку и приподнял её на палец. В щель хлынул холодный воздух ночи, пахнущий дымом, морем и… свободой. Он замер, вглядываясь в узкую полоску мира над головой.

Ночь была глубока. Бледный серп луны прятался за рваными облаками, бросая на площадь неуверенные, скользящие тени. Факелы у таверн дрожали, их свет был алым и неровным. Где-то в отдалении похаживал патруль городской стражи – он узнал их по мерному стуку подбитых гвоздями сапог. Но они были далеко и не смотрели в его сторону.

Мгновение – и Балдурин принял решение. Резким движением он откинул крышку люка, выбрался наверх и так же быстро, почти беззвучно, опустил её на место. Присев на корточки и слившись с тенью валуна, его глаза быстро осмотрели площадь. Никто не обратил на него внимания. Появление ещё одной тени из-под земли было для ночного Умбара делом обыденным.

Булдурин потушил факел, воткнув тлеющий конец в грязь, и, не разгибаясь, быстрыми перебежками двинулся к знакомым узким улочкам, что вели к его башне-убежищу. С каждым шагом тяжёлый камень на душе понемногу становился легче.

Но покой был обманчив. Умбар никогда не спал. И пока он крался по тёмным переулкам, в богатом доме старик с лицом, искажённым яростью и страхом, уже клялся найти невидимого вора. А где-то в своих покоях, среди грубого золота и воспоминаний о прошлом унижении, пил за свою месть Кердак Кровавый Парус. Их гнев был тёмной тучей, что уже сгущалась над головой последнего из Морремаров.

Тёмные переулки Умбара наконец отпустили его. Дверь в Архив Портовых Хроник скрипнула знакомым, почти родным звуком, и Балдурин втолкнул себя внутрь, привалившись спиной к грубым доскам, чтобы перевести дух. Тяжёлый засов щёлкнул, и тут же на него обрушилась та особенная, гробовая тишина, что царила здесь всегда, – густая, неподвижная, нарушаемая лишь шёпотом пыли на древних фолиантах.

Он был дома.

Воздух, пропитанный запахом старой бумаги, сухой кожи переплётов, воска и сладковатой затхлости веков, показался ему на этот раз успокаивающим. Это был его запах. Запах безопасности. Он сделал несколько глубоких вдохов, чувствуя, как дрожь в коленях, которую он не позволял себе чувствовать на улице, наконец утихает. Острый комок тревоги в горле растаял, сменившись глухой, приятной усталостью.

Скинув плащ, он бросил его на привычный гвоздь у двери и, потерев холодные, одеревеневшие пальцы, двинулся к своему углу. Рука сама потянулась к глиняному кувшину с водой – он залпом выпил несколько глотков, смывая со рта привкус улицы. Потом отломил кусок чёрствого хлеба и горсть вяленых фруктов. Ел он стоя, молча, глядя в одну точку, не ощущая вкуса, но чувствуя, как простая еда возвращает телу ощущение реальности и покоя. Это был не ужин, а ритуал. Ритуал возвращения.

Затем он подошёл к заколоченному окну. Длинными, привычными движениями он откинул тяжёлые внутренние ставни. Стекло было разбито, проём теперь защищали только они. И сегодня он решил открыть их.

Балдурин распахнул створки. В комнату ворвалась ночь – прохладная, солёная, живая. Воздух с моря смешался с запахом древних книг, создавая странный, но приятный коктейль. Балдурин отодвинул стул, уставленный книгами, сел напротив проёма и замер.

Луна, будто подчиняясь его внезапной потребности в чистоте и свете, вышла из-за рваных облаков. Её свет, холодный и ясный, залил комнату, выхватывая из мрака корешки фолиантов, очертания склянок, его собственные бледные, худые руки на коленях. Он сидел неподвижно, вглядываясь в этот далёкий, безразличный и прекрасный серп. Никто не мог его сейчас увидеть – он был тенью в тени, наблюдателем, а не мишенью. Впервые за долгие часы его плечи окончательно расслабились. Не нужно было никого обманывать, ни от кого прятаться. Можно было просто сидеть и дышать, чувствуя, как лунный свет омывает его, стирая с кожи невидимую грязь Умбара.

Он просидел так, может, пять минут, а может, полчаса – время в этой комнате текло иначе. Но покой – это не конец пути для такого, как он. Это лишь передышка.

С обретённой ясностью в голове и холодной решимостью в сердце он поднялся. Лунный свет теперь был его союзником, освещая путь. Он не стал зажигать свечу – этого света было достаточно.

Балдурин подошёл к стеллажу, отыскал знакомую шершавую древесину статуэтки-ключа. Лёгкое движение, тихий щелчок – и часть стены бесшумно отъехала, открывая проход в лабораторию Горлима.

Он переступил порог, и дверь закрылась за ним. Лунный свет сюда не проникал. Здесь царил иной свет – отблеск его амбиций и воли. На каменном столе аккуратно лежали его записи, «Книга Философского Камня», и крошечный пузырёк с драгоценной звёздной пылью, добытой такой высокой ценой.

Теперь можно было начинать.

Лунный свет остался за дверью, в мире пыли и забытых хроник. Здесь, в лаборатории Горлима, царил иной свет – призрачное сияние бледных грибов, растущих в щелях камня, и ровное, уверенное пламя горелки, которую Балдурин распалил щелчком огнива.

На каменном столе перед ним лежали его сокровища: пузырёк с мерцающей звёздной пылью, «Книга Философского Камня» с её смелыми, недоказанными гипотезами, и аккуратно разложенные ингредиенты, принесённые из Умбара и найденные здесь же.

Он развернул потрёпанный лист с рецептами, присланный его тайными «единомышленниками» – теми немногими безумцами или учёными, кто, как и он, рылся в древних текстах в поисках истины. Десять комбинаций. Десять ключей, которые могли отпереть дверь к чему-то великому или к немедленной гибели.

Алхимик начал с первой формулы: Ртуть Забытых Компасов, Пепел Сожжённых Клятв, Кровь Древнего Змея, Ржавчина Предательского Клинка.

Он отмерил каплю тяжёлой, подвижной ртути в керамический тигель. Добавил щепотку сине-чёрного пепла, от которого пахло холодом и пустотой. Капнул густой, маслянистой крови змея. И в завершение – крупицу рыжей ржавчины. Помешал длинной стеклянной палочкой.

Состав не взорвался. Он даже не зашипел. Он… застыл. Жидкости и порошки свернулись в единую, тускло-серую массу, похожую на кусок грязного свинца. Ни вспышки, ни дыма, ни изменения температуры. Полный провал. Балдурин хмыкнул и записал в книгу: «Состав №1. Взаимное уничтожение свойств. Бесполезен.»

Следующий: Слёзы Эльфийки, Сердцевина Молнии, Шёпот Забытых Имён, Осколок Зеркала Души.

Он растёр в ступке в пыль окаменевшие слёзы и осколок зеркала. Добавил крошечную искру из Сердцевины Молнии и… не стал добавлять Шёпот, заключённый во флаконе. Вместо этого он поднёс открытый флакон к самой смеси.

Раздался едва слышный высокий звук, словно лопнула невидимая струна. Пыль на мгновение вспыхнула ослепительно-белым светом и испарилась, оставив на дне ступки лишь идеально чистое, словно вылизанное, пятно. Провал. Но более интересный. «Состав №2. Высвобождение чистой силы? Требует изучения. Опасно.»

Третья формула: Соль Затонувших Библиотек, Корень Мандрагоры, Иней Серебристой Паутины, Язык Болотной Жабы.

Эта смесь вела себя отвратительно. После соединения она начала медленно, но неотвратимо пузыриться, выделяя густой, жирный зелёный дым с запахом гниющих водорослей. Балдурин едва успел отпрыгнуть и набросить на ступку стеклянный колпак. Провал. «Состав №3. Токсичный удушливый газ. Возможно, для диверсий.»

Далее перешёл к формуле: Ртуть, Пепел, Ржавчина, Пыльца Сна.

Эффект был быстрым и странным. Ртуть поглотила остальные компоненты и… уснула. Она перестала двигаться, превратившись в неподвижный, зеркально-серебристый шарик, от которого веяло холодом и безмятежным сном.

Балдурин тронул её палочкой – она была твёрдой, как металл. Неудача, но интригующая. «Состав №4. Анабиоз? Консервация? Требует проверки на органике.»

Новая идея свела воедино Ртуть, Язык Жабы, Шёпот Имён, Жир Червя.

Это было отвратительно. Компоненты не смешались, а вступили в бурную, шипящую реакцию, превратившись в кишащую, полупрозрачную слизь цвета запёкшейся крови, которая медленно ползла по стенкам колбы, пытаясь найти выход. Балдурин с отвращением швырнул колбу в чан с кислотой. Провал. «Состав №5. Угроза. Уничтожить немедленно.»

Следующий эксперимент: Корень Мандрагоры, Когти Ночного Охотника, Кровь Змея, Ржавчина.

Смесь загустела в чёрную, вязкую, липкую массу, похожую на дёготь. Она не издавала запаха и не проявляла иной активности, но выглядела крайне зловеще. Балдурин оставил её остывать. Неясно. «Состав №6. Возможно, клей.»

Многообещающая на вид смесь: Соль, Желчь Тролля, Пепел, Сердцевина Молнии.

Комбинация оказалась взрывоопасной. При соединении раздался оглушительный хлопок, и стол осыпало мелкими, острыми осколками соли, пропитанными едкой желчью. Балдурин защитил лицо рукавом. Провал. «Состав №7. Опасно и непредсказуемо. В полевых условия не изготовить.»

Следующий состав: Ртуть, Иней Паутины, Золотая Пыльца, Осколок Зеркала.

И вот – озарение. Ртуть, иней и золотая пыльца слились воедино, образовав жидкость цвета жидкого золота с серебристыми переливами. Когда Балдурин поднёс к ней осколок зеркала, жидкость потянулась к нему, обволакивая его тончайшей, идеально ровной зеркальной плёнкой. Успех! «Состав №8. «Зеркальная гладь». Возможно, для создания идеальных отражающих поверхностей или усиления защитных свойств»

Ещё один рецепт выглядел перспективно: Желчь Тролля, Когти Охотника, Жир Червя, Клык Оборотня.

Смесь сразу же загустела в плотную, упругую массу тёмно-зелёного цвета, от которой исходил запах дикой ярости и мощи. Она пульсировала, как живая. Частичный успех. «Состав №9. «Зелье звериной силы». Вероятно, временно усиливает физические параметры. Требует испытаний. Риск потери контроля.»

И последняя: Ртуть, Пыль Звёздного Свода, Иней Паутины, Осколок Зеркала.

Балдурин действовал с особым тщанием. Он добавил в ртуть крупицу своей драгоценной звёздной пыли, затем иней… и в момент добавления осколка зеркала произошло чудо. Жидкость не просто смешалась – она застыла в виде идеально прозрачного, но мерцающего изнутри холодным светом кристалла. Заглянув в него, Балдурин увидел не своё отражение, а бесконечную глубину, усыпанную звёздами. Успех! «Состав №10. «Око Саурона»? Способность к предвидению или дальновидению? Весьма перспективно. Но неизвестно, как этим пользоваться. Предположительно, опасно.»

Он отложил кристалл и два успешных состава в сторону. Остальное отнёс на полку для возможного будущего применения. Усталость давила на виски, но на душе было светло и ясно. Путь был тернист, но он двигался вперёд.

Успех с зельями, особенно с последним, мерцающим звёздным кристаллом, разжёг в нём тот самый огонь, что горел в ночь открытия лаборатории. Усталость была сметена волной азарта учёного, стоящего на пороге великого открытия. Он смахнул со стола склянки и книги, освобождая пространство. Достал свой блокнот с расчётами на «Философский Камень» – тот самый, наивный и дерзкий.

Руки, чуть запачканные сажей и реактивами, двигались с лихорадочной точностью, каждое движение было выверено. Вот он плавит свинец на мощном жаре горелки. Вот добавляет щепотку звёздной пыли – не жалея, ведь цель оправдывает всё. Вот капля его собственной крови, упавшая в тигель с шипением – символ жертвы и воли. И наконец – крошечный осколок того самого мерцающего кристалла, десятого состава, как катализатор, как мост между возможным и невозможным.

Он не молился и не шептал заклинаний. Он наблюдал. И увидел, как мутная, серая масса в тигле начала сжиматься, светлеть, уплотняться. Она заструилась, переливаясь тем самым жёлтым, тёплым, настоящим светом, который не спутать ни с чем. Светом золота.

Когда он вылил расплавленную массу на каменную плиту, и та остыла, Балдурин несколько секунд просто смотрел на неё, не веря. Затем поднял. Тяжесть. Холод. Характерный цвет и блеск. Он сжал в кулаке – металл поддался, но не треснул. Это было оно. Настоящее.

Чувство, хлынувшее на него, было таким всепоглощающим, что он даже опустился на стул. Это была не радость, не торжество. Это было глубочайшее, молчаливое удовлетворение. Разум победил. Он, Балдурин Морремар, потомок мореходов, силой ума совершил то, о чём алхимики шептались веками.

С этим чувством он позволил себе небольшую роскошь. Он не бросился сразу же делать ещё. Он согрел воду, заварил крепкий, горький чай из тех трав, что хранил для особых случаев. Достал из запасов вяленое мясо и чёрствый хлеб. И ел, и пил, не отрывая взгляда от лежащего на столе слитка. Это был лучший ужин в его жизни.

Он уснул тут же, в лаборатории, положив голову на руки, под мерцающий свет бледных грибов и своего звёздного кристалла.

Утро встретило его не лучами солнца, а всё тем же призрачным светом подземелья. Он проснулся с ощущением лёгкости и силы. Первое, что он сделал – потянулся к своему творению.

И обомлел.

В руке лежал не тяжёлый жёлтый слиток. Лежал привычный тускло-серый, шершавый кусок свинца. Тот самый, с которого он начинал.

Сначала он не поверил. Перевернул его. Поцарапал ногтем. Это был свинец. Простой, грубый, насмешливый свинец.

Волна жгучего, детского разочарования накатила на него, сдавив горло. Он швырнул кусок металла на пол со всей силы. Тот с глухим стуком отскочил от камня и закатился в угол. Всё напрасно. Снова насмешка. Опять он – жалкий, ничего не стоящий…

Но ярость была краткой. Его ум, уже закалённый сотнями неудач, не позволил ей захлестнуть себя. Он глубоко вздохнул, заставив себя успокоиться. Подошёл к углу и поднял свинец. Тот был ещё тёплым от руки алхимика.

И тут Балдурина осенило. Мысль была столь же блестящей, сколь и аморальной. Временное золото. Оно не вечно. Но ведь пока оно золото – оно настоящее. Его можно потрогать. Им можно заплатить. Его можно поставить на кон.

В его голове мгновенно сложился план, грязный и идеальный для Умбара. Игра в кости. Быстрая, яростная. Он делает большую ставку своим «золотом». Выигрывает – забирает и свой слиток, и выигрыш до того, как чары рассеются. А потом исчезает. Или проигрывает – но тогда это проблема того, кто его обыграет. Утром он будет искать обманувшего его должника, а найдёт лишь кусок свинца.

Уголки его губ дрогнули в улыбке. Это не был путь великого алхимика, творящего чудеса. Это был путь умбарского жулика, использующего знание для мелкой, сиюминутной наживы.

Но это был путь. И он вёл вперёд. Он сунул тёплый свинец в карман и принялся готовить новый эксперимент. Теперь он знал точное время действия трансмутации. Оставалось лишь найти подходящую игру и подходящую жертву.

Ладонь Балдурина уже тянулась к тиглю, чтобы начать новый цикл превращений, когда его взгляд зацепился за клочок пожелтевшей бумаги, пришпиленный к стеллажу ржавым гвоздём. Он моргнул, удивлённый. Как он мог не заметить этого раньше? Должно быть, его разум, опьянённый успехом и последующим падением, был слеп ко всему, кроме своей навязчивой идеи.

Он осторожно открепил листок. Бумага была грубой, испещрённой уверенным, угловатым почерком самого Горлима. На ней был начертан рецепт, озаглавленный просто:

«Стальной Отвар».

Состав:

• Жгучий Перец Огненных Земель (истолочь в пыль, не вдыхать!)

• Кровь Сильного Зверя (кабан, горный тролль, буревестник – сила в ярости жизни)

• Спирт крепости, что вышибает разум (не менее 70 градусов)

• Щепотка ржавых опилок (память металла)

Способ:

• Смешать перец и опилки в железной чаше.

• Залить спиртом, поджечь. Пусть горит синим пламенем, пока не выгорит треть.

• Внести кровь зверя, снять с огня и помешивать по солнцу, пока не остынет.

• Пить глотками. Не разбавлять. Эффект – ярость и нечувствительность к боли на время действия. Сердце станет как железо, воля – как сталь. Цена – глухота к чужой боли и жажда после.

Балдурин перечитал рецепт дважды. Зелье было грубым, варварским, без изящества истинной алхимии. Оно не преображало природу, а ломало её через колено. Но… эффективным. Именно то, что могло понадобиться в отчаянной драке или для преодоления нечеловеческих усилий.

Он окинул взглядом полки лаборатории. Огненный перец? Нет. Кровь сильного зверя? Только если считать таковым дохлую крысу. Спирт был, и ещё какой. Но одного спирта мало. Мысль о немедленном эксперименте угасла, сменившись холодной логикой.

Он отложил записку. Нет смысла тратить реактивы на сиюминутные авантюры. Сперва – план. Чёткий, выверенный план, как у капитана перед долгим плаванием. Нужен список. Всего, что потребуется для отплытия: провизия, вода, инструменты, карты… Но главное – корабль. Без него все алхимические чудеса мира были бесполезны.

И для этого нужен был не учебник, а человек. Кархарон.

Балдурин поднялся в свою каморку, нашёл прочную дорожную флягу и спустился обратно в лабораторию. Среди склянок с реактивами он отыскал ту, что была подписана витиеватым «Spiritus Ignis» – «Огненный дух». Бесцветная жидкость пахла так, что глаза начинали слезиться на расстоянии. Он перелил её во флягу, бережно укупорил. Лучшего дара для старого контрабандиста не придумать.

Но одного спирта было мало. Нужно было проявить уважение. Он зашёл на рынок, насквозь продуваемый всеми ветрами и пропахший ложью. Купил у молчаливой старухи круг сыра, покрытый грубой корочкой, у пекаря – ещё тёплый, душистый хлеб, и забежал за внушительным куском жареной баранины, с которого стекал жир. Скромно, но достойно.

Глава 4: Тюрьма Гавани

Жилище Кархарона оказалось именно там, где говорили: за вторым рынком, в чаще чахлых, пыльных деревьев, росших на окраине Умбара. Не дом, а потёртая палатка из плотного брезента, притулившаяся к развалинам старой стены. Рядом дымился костёр, на котором что-то варилось в закопчённом котле. Воздух пах дымом, дешёвым табаком и одиночеством.

Не успел Балдурин сделать и шага из-за деревьев, как из палатки появилась фигура. Высокий, сухопарый старик с кожей, прожжённой солнцем и ветром. Его лицо избороздили глубокие морщины, но глаза, светлые и острые, как у морской птицы, горели живым, хищным интересом.

– Балдурин! Потомок мореходов! – прогремел его хриплый, раскатистый голос, хотя они и вправду никогда не были знакомы лично. Кархарон распахнул объятия и заключил его в них с силой, от которой хрустнули кости. От него пахло потом, морем и тем самым дешёвым табаком. – Слыхал, слыхал про тебя! Книжный червь из-под Архива! Ко мне пожаловал! Давно у меня никто не был!

Балдурин, слегка ошеломлённый таким напором, молча протянул ему свою флягу и свёрток с едой. Кархарон взял дары, его глаза блеснули ещё ярче.

– О-хо! Неспроста! Вижу, вижу, дело есть! – Он отступил на шаг, но его рука легла Балдурину на плечо, дружески-тяжело, и повлекла его к костру. – Заходи, заходи, дорогой гость! Раздели со старым Кархароном его скромный ужин! И расскажи, что за ветер занёс тебя на мой пустынный берег!

Кархарон откинулся на скрипучий ящик, слушая Балдурина, и его острый, птичий взгляд постепенно туманился под воздействием «Огненного Духа». Он отхлебнул из фляги, закашлялся с довольным хрипом и вытер губы рукавом.

– Взять меня с собой? – просипел он, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, что когда-то горел в них на мостике быстрого капера. – Ха! Старый Кархарон давно не чувствовал под ногами палубы, что всхлипывает на волне! Не нюхал ветра, что пахнет не этой омерзительной гнилью, а… свободой! – Он снова глотнул, и фляга заметно опустела. – Согласен! Я ваш человек! Но! – Он ткнул в воздух грязным пальцем. – Но при двух условиях!

Балдурин, сохраняя невозмутимость, кивнул, давая ему продолжать. Кархарон разошёлся, его речь стала громче, плавнее, окрасилась хмелем и внезапно нахлынувшими воспоминаниями.

– Первое! Провизия! Не эта умбарская бурда из протухшей рыбы и червивой муки! Настоящая еда! Сухари, что грызть можно, а не крошить в пыль! Солонина, от которой слюни текут, а не тошнит! Вода в бочках, не зелёная от слизи! И… – он понизил голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг никого не было, – неограниченный запас вот этой вот… огненной водицы! Для суровых ночей и ледяных вахт! Без этого – никуда!

Балдурин кивнул снова, на сей раз с лёгкой усмешкой. – Это и в моих интересах. Без провианта далеко не уйдёшь. Договорились.

– Второе! – Кархарон поднял палец снова, его лицо стало торжественным, хотя глаза уже слезились от хмеля. – Оружие! Не тот ржавый хлам, что на рынке торгуют! Хоть пару добрых клинков! А то пираты, или гондорские чайки… Нас по щепкам разнесут!

– И это будет, – уверенно сказал Балдурин, хотя в кармане у него звенели жалкие гроши. Мысль о временном золоте снова позвала его, соблазнительно шепча.

Кархарон удовлетворённо хмыкнул, отпил ещё и вдруг спросил, его голос стал на мгновение трезвым и деловым: – Ну что ж, ладно. Где стоит наш корабль? Какой он? И команда? Много ли нас?

Балдурин замолчал. Он смотрел на прыгающие язычки костра, избегая взгляда старика. – Корабль… – начал он и запнулся. – С кораблем… есть небольшая загвоздка.

Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня. Потом Кархарон медленно, преувеличенно медленно, поставил флягу на землю. Его плечи задрожали. Сначала тихо, потом всё сильнее. И вдруг он разразился громовым, раскатистым хохотом, который, казалось, сотрясал его худое тело и саму палатку.

– А-ха-ха-ха! – он закатывался, хватая себя за живот, и слёзы ручьём текли по его морщинистым щекам. – Загвоздка! У потомка Морремаров, что собирается в море, нет корабля! О, это великолепно! Лучше любой байки у таверны!

Он смеялся до тех пор, пока не начал задыхаться, и его хохот не перешёл в влажный, пьяный кашель. Он вытер лицо, отдышался, и его черты резко изменились. Веселье испарилось, как спирт на ветру. Его взгляд снова стал острым, пронзительным, опытным взглядом волка морей.

– Ладно, – выдохнул он, его голос стал тихим и хриплым. – Шутки в сторону. Корабль… я знаю один. На отшибе гавани. «Морская Крыса», шхуна. Видала виды, но остов ещё крепкий. Хозяин её, один выживший из экипажа, сейчас в долговой яме Кердака сидит. Стоит бесхозная, на приколе. Охраны почти нет – два пьяных ренегата, что спят большую часть дня. Честным путём не выйдет. Но… управиться с ней можно даже втроём. Так что нам нужно найти ещё пару рук.

Балдурин задумался. В голове сразу же всплыл образ – испуганное, перепачканное грязью лицо в свете факелов у тюрьмы. – В тюрьме Гавани… есть один. Кричал, что у него родственники в Пеларгире. Может, он знает тамошние порядки, сигналы… Может помочь пройти незамеченными.

Кархарон медленно кивнул, потирая подбородок. – Пеларгир… да, это ценно. Очень ценно. Рискованно, конечно. Может сдать нас при первой же возможности, чтобы себе шею спасти. Но вариант… Есть ещё один. В таверне «Трезубец Моргота». Плут там один, Арвин звать. В кости играет мастерски, обчищает новичков как липку. Ловок, как угорь, и язык подвешен хорошо. Но… – Кархарон многозначительно постучал пальцем по виску, – в морском деле ноль. Ничего не смыслит. Зато предан будет, если денег посулить. Выбор за тобой, капитан. У каждой кандидатуры свой вкус и своя цена.

Он допил остатки из фляги и швырнул её в угол палатки. – Ну что ж! Решай. А я… я буду ждать. Как всё будет готово – провизия, вода, эта вот благословенная отрава… – он мотнул головой в сторону пустой фляги, – приходи. Старый Кархарон будет готов. Ради хорошего приключения и крепкой выпивки я готов на многое. Можешь на меня рассчитывать!

Они договорились о знаке – крик чайки, повторённый три раза у входа в палатку, когда всё будет готово.

Балдурин вышел из чахлой рощицы, оставив Кархарона отдыхать у костра. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, смывая остатки спёртой, пьяной атмосферы внутри палатки. В голове его, как в котле алхимика, булькали и сталкивались варианты.

Третий член команды. Плут из таверны? Ловкость и обаяние могли пригодиться в Умбаре, но в море он будет бесполезен, как ребёнок. Заключённый? Его знание Пеларгира бесценно, но он – дикий зверь, загнанный в угол. Ненадёжный. Опасливый.

И главное – монеты. Чтобы собрать припасы, чтобы подкупить стражу у тюрьмы или нанять плута, чтобы купить хоть какое-то оружие… Нужно золото. Много золота.

Мысль о временном золоте снова навязчиво застучала в висках. Сделать его. Сыграть в кости. Выиграть крупно и исчезнуть до рассвета, пока слиток не обратился в свинец. Рискованно. Умбарские игроки – народ злой и обидчивый. Поймают на жульничестве – растерзают.

Или… Сделать золото. Быстро, ночью, обменять его у какого-нибудь сонного или пьяного менялы на настоящую монету. И с ней – сразу закупиться и той же ночью увести корабль. Ещё рискованнее.

Или… придумать что-то третье. Что-то, что не придёт в голову никому в этом городе. Он шёл по темным улицам, и его тень, длинная и худая, металась по стенам, как живое воплощение его нерешительности. Выбор был за ним. И от этого выбора зависело не только его будущее, но и сама возможность будущего.

Мысль о временном золоте всё ещё змеилась в сознании Балдурина, соблазнительная и опасная, но более насущные задачи требовали немедленного внимания. Команда. Без неё даже самый прекрасный корабль – всего лишь мёртвая груда досок. И первым кандидатом в его списке значился тот самый несчастный узник, обещавший золото Пеларгира.

Путь к тюрьме Гавани вёл через знакомые, пропахшие гнилью и солёным ветром кварталы. Доки встретили его тем же хаосом и гомоном, что и всегда. Грузчики, согнувшись под тяжестью тюков, матросы с пустыми глазами, выискивающие следующую бутылку, торговцы, выкрикивающие цены на краденый товар. Ничего нового, ничего, что привлекло бы острый взгляд Балдурина. Он шёл, не задерживаясь, втянув голову в плечи, как и все остальные тени этого города.

Рыночная площадь Павших Королей была чуть оживлённее. Здесь уже торговали ворованным добром с ночных «рейдов». И именно здесь его взгляд, скользящий по толпе, наткнулся на знакомую, тучную фигуру в дорогом, но помятом халате. Барземир. Старик стоял в тени арочного прохода, прислонившись к каменной стене. Но он не отдыхал. Его маленькие, свиные глазки, обычно мутные от жадности, теперь были неестественно широко раскрыты и лихорадочно бегали по лицам прохожих. Он кого-то высматривал, напряжённо вглядываясь в каждое лицо. Его пальцы нервно перебирали чётки из желтоватой кости.

Он ищет.

Балдурин натянул капюшон ещё ниже, неосознанно изменил походку, сделав её более шаркающей и неуверенной, и ускорил шаг, стараясь слиться с потоком людей. Его собственный взгляд метнулся к тому месту, где должен был лежать валун. Валуна не было.

Балдурин прошёл мимо, не оборачиваясь, чувствуя на спине пристальный, невидящий взгляд обезумевшего от страха и ярости торговца.

Дальше его путь лежал мимо дома Горлума. Балдурин замедлил ход, стараясь казаться простым прохожим. Фасад дома выглядел обычно. Ставни были закрыты, дверь заперта. Ни следов взлома, ни повышенного внимания стражников. Он сделал вид, что поправляет обувь, и заглянул в узкий, вонючий переулок, ведущий к задней стене дома. Тишина. Затем он, крадучись, обошёл дом кругом, стараясь ступать бесшумно. Одно из окон на заднем фасаде было приоткрыто на крошечную щель, вероятно, для проветривания. Он прильнул к щели, затаив дыхание. Изнутри доносилось тяжёлое, мерное похрапывание. Ни огня, ни голосов, ни признаков суеты. Горлум спал. Или делал вид. Эта показная безмятежность была даже более зловещей.

Оставив позади дом Горлума с его гнетущей тайной, Балдурин наконец достиг своей цели – мрачного, приземистого здания Тюрьмы Гавани. Он занял свой пост на той самой скамейке, с которой наблюдал за арестом юнца. Камень под ним был холодным и неумолимым.

Он сидел, слившись с тенью, наблюдая за входом. Мысли работали медленно и методично. Как подступиться? Как заговорить с тем, кто за решёткой?

Размышления прервал внезапный грохот. Двери соседней таверны «Трезубец Моргота» с силой распахнулись, и оттуда вылетело человеческое тело. Это был тощий, оборванный парень, его лицо было разбито в кровь, а в глазах застыли безумие и отчаяние.

– Мои деньги! – хрипел он, пытаясь подняться. – Вы их спёрли! Я всё видел!

Вслед за ним вышли двое крупных, жилистых головорезов с лицами, не выражавшими ничего, кроме скуки.

—Умей проигрывать, щенок, – пробурчал один из них, пиная несчастного сапогом в бок. – А буянить у нас не любят.

Не прошло и пары мгновений, как из тюрьмы появилась пара стражников.

– Ага, опять этот молокосос, – хрипло сказал один, хватая парня под мышку. – На этот раз, браток, ты отработаешь свой долг не в карты, а на каменоломнях. Заткнись и не дёргайся.

Дверь тюрьмы на мгновение распахнулась, и в её тёмном проёме Балдурин увидел то, что искал. Клетки. И в одной из них, ближайшей к зарешёченному окну, сидел тот самый юнец. Он сидел, поджав колени, и с тупым, безучастным взглядом смотрел на происходящее. Его лицо было бледным и осунувшимся, но в глазах ещё тлела искра надежды выжить.

Сердце Балдурина учащённо забилось. Он там. И он близко к окну. План начал обретать черты. Нужно было дождаться, пока стража уйдёт вглубь помещений или сменится, и попытаться прошептать ему через решётку.

Рука Балдурина полезла в бездонный карман его плаща. Его пальцы наткнулись на гладкую, прохладную деревянную поверхность и мягкий, упругий мешочек. Он вытащил длинную, потемневшую от времени трубку с резной чашей и кисет с крепким, дымным табаком. Старая привычка Горлима – курить, размышляя над сложными формулами. Балдурин редко предавался этому, но сейчас ритуал показался уместным.

Он набил трубку, чиркнул огнивом и сделал первую глубокую затяжку. Едкий, горьковатый дым заполнил лёгкие, прочищая голову и притупляя остроту нервного напряжения. С трубкой в зубах он поднялся и неспешной, покачивающейся походкой пьяного философа или бездельника начал обходить тюрьму кругом, делая вид, что просто прогуливается и курит.

Его наблюдательный взгляд, скрытый под капюшоном, изучал каждую деталь. Задний фасад тюрьмы был ещё более мрачным. Здесь не было ни окон, кроме тех же зарешеченных, ни дверей. Но в самом углу здания, почти полностью скрытом густой тенью от нависающего карниза, он заметил железную, ржавую лестницу, ведущую на плоскую крышу. Вероятно, для стражи или ремонтных работ.

Балдурин остановился поодаль, в глубокой тени другого здания, прислонившись спиной к шершавой стене. Он тянул трубку, выпуская медленные, задумчивые кольца дыма, которые тут же разрывал ночной ветер.

«Пришло время действовать», – прошептал Балдурин самому себе, и слова повисли в холодном ночном воздухе, как дым от его потухшей трубки. Решение было принято. Прямой контакт. Рисковано, но иного пути не было. Он должен был заглянуть в глаза своему будущему кормчему и увидеть, осталось ли в том хоть что-то, кроме страха.

Балдурин двинулся обратно к тюрьме, но не прямой дорогой, а длинной петлёй, сливаясь с тенями, прислушиваясь к каждому шороху. Его маршрут был продуман до мелочей: глухие переулки, заброшенные задворки, где его не мог бы увидеть ни Барземир, ни стража у входа. Он подобрался к тюремному окну с тыльной стороны, с той самой, где царствовала глухая, неподвижная тьма.

Прижавшись к шершавой, холодной стене, он замер. Из-за решётки доносилось тяжёлое, прерывистое дыхание. Заключённый не спал. Балдурин подождал, пока двое стражников, стоявших у входа, закурили и начали обсуждать доходы от последнего рейда, их голоса стали глухими и невнятными.

– Псс… Эй, – его шёпот был едва слышен, похож на шелест высохших листьев по камню.

Из темноты клетки донёсся испуганный вздох, послышался звук цепи.

– Кто… кто это?

– Неважно, кто. Важно то, что я могу тебя отсюда вытащить.

Последовала пауза, полная недоверия и отчаянной надежды.

– Вытащить? Зачем? Что тебе от меня нужно?

– Помощь. В обмен на свободу. И, возможно, на твою жизнь.

– Какая помощь? Я на всё согласен! – голос за решёткой сорвался на визгливый шёпот. – Через день, слышал я, они собираются грузить нас на корабль. В каменоломни к Саурону… или куда хуже…

– Мне нужно добраться до Мглистых гор. Морем. Для этого мне нужно провести корабль мимо Пеларгира. Нужен человек, который знает сигналы, подходы, обычаи гондорских стражей.

Из темноты донёсся сдавленный, почти истерический смешок.

– Что? Это безумие! Ни одно пиратское судно не пройдёт незамеченным! Они разнесут нас в щепки!

– Тссс! – шикнул Балдурин резко, и шёпот умолк. – Детали оставь мне. Сейчас важно лишь одно: ты проводишь нас в Пеларгир. Взамен – свобода. Или ты предпочитаешь каменоломни Мордора?

Последовала долгая пауза. Было слышно, как заключённый глотает воздух.

– Да… да, конечно, я согласен. Я сделаю всё, что угодно. Я знаю сигналы, знаю, как подойти под видом торгового судна с дровами из Лебеннина… Только вытащи меня отсюда!

– Завтра ночью, – холодно и чётко произнёс Балдурин. – Я вернусь и заберу тебя. Будь готов к моему знаку. Не спать. При малейшей возможности – быть у этого окна.

Не дожидаясь ответа, он отлип от стены и бесшумно растворился в темноте, оставив за решёткой глохнуть вздох облегчения и ужаса.

Балдурин отступил в безопасную тень и начал обдумывать побег.

Первая мысль – подкуп. Но тут же он с горечью вспомнил о пустых карманах. Затем его мысли обратились к дому Горлума. И тут его осенило. Масло ржавчины! Он уже почти представил, как тихо расправляется с замками тюремных дверей… но как попасть внутрь, не будучи замеченным? Туннель с площади? Но там теперь могла быть засада Барземира. Слишком рискованно. Диверсия!? В памяти всплыл рецепт одного из неудачных зелий – того самого, что с грохотом взрывалось. Он мысленно поблагодарил себя за то, что записал состав. Два взрыва? Один – громкий, на другом конце улицы, чтобы отвлечь основную стражу. Второй – послабее, чтобы выбить дверь или стену… Но нет. Слишком громко, слишком опасно. Можно ненароком убить самого заключённого или привлечь внимание всей городской стражи. Хватит и одного взрыва для отвлечения.

И тогда он вспомнил про помощника. Арвин. Тот самый плут из таверны. Ловкий, незаметный. Он мог бы поджечь фитиль или создать отвлекающий шум, пока Балдурин работает с замками. Или… туннель из таверны! Если найти того Арландила и заставить его показать вход…

Мысли метались, сталкивались, каждая идея рождала новую проблему. Он чувствовал себя в паутине, где каждое движение могло привести к гибели.

Взгляд упал на стопку фолиантов. Один из них, в потёртой коже, привлёк внимание. Балдурин немедля открыл его. «Глаз Проклятого Ворона». Ритуал, позволяющий увидеть мир глазами падальщика – ворона, крысы. Нужно съесть свежий глаз животного. Риск: отравление, потеря части жизненных сил в случае неудачи.

Это было отвратительно. Безумно. Но… что, если? Что, если на несколько минут обрести зрение крысы, пробежаться по тюремным коридорам, найти заднюю дверь, увидеть слабые места?

Без дальнейших раздумий, движимый холодной решимостью, которая заглушала всякое отвращение, Балдурин развернулся и быстрым шагом направился к Докам.

Воздух в Доках был густым, как бульон, сваренный из солёной воды и гниющей рыбы. Он шёл, не глядя по сторонам, его цель была чёткой и отталкивающей. Среди грубых голосов торговцев он выцепил одного – старого уродца с лицом, напоминающим сморщенный гриб, торгующего «особыми товарами для ценителей». В его лотке, среди засушенных лапок ящериц и сомнительных порошков, в плоской деревянной плошке, плавая в мутной жидкости, лежали они. Глаза. Бычьи, овечьи, рыбьи… и пара маленьких, чёрных, словно бусины, крысиных.

– Один, – хрипло произнёс Балдурин, бросив на прилавок жалкую монету.

Торговец, не моргнув, подцепил один из маленьких глаз и сунул его в крошечный мешочек из грязной ткани.

– Для удачи, господин? Или для… особого рецепта? – просипел он, скаля беззубый рот.

Балдурин не ответил, сунув мешочек за пазуху. Он уже двинулся прочь, когда взгляд упал на ржавые, пустые бочки, сваленные в куче у склада. Там, в тенях, мелькнуло движение. Быстрое, шустрое, знакомое.

Ловля живой крысы оказалось делом не столько сложным, сколько унизительным. Он не охотник, он учёный. Его оружие – ум, а не скорость рук. Он снял свой потрёпанный плащ и, затаив дыхание, устроил засаду у бочек. Минуты томительного ожидания, пока жирный, наглый грызун не высунул морду, чтобы обглодать остатки рыбы. Затем – резкий бросок. Плащ накрыл добычу. Под полотном забилось, запищало нечто маленькое и сильное. Балдурин, сжав зубы, сунул свёрток под мышку и понёс свою добычу прочь, чувствуя, как сквозь ткань бьётся чужая, дикая жизнь.

Вернувшись в свою каморку, он опустил свёрток на пол. Крыса, почувствовав свободу, вырвалась и метнулась в угол, затаилась, сверкая в темноте крошечными чёрными глазками. Балдурин смотрел на неё, и горечь наполняла его рот. Горлим… старый учитель… он водил пальцем по свиткам, рассказывая о тонкостях приручения низших тварей, о слиянии с духом зверя, о взаимовыгодном обмене. А Балдурин в те дни грезил о великих открытиях, считая эти уроки нудной болтовнёй для подмастерьев. И вот итог: он сидит в пыльной норе и смотрит на дикое, перепуганное существо, не зная, как заставить его служить своей воле. Не приручить – заставить. Силой. Страхом. Болью.

Мысль о том, чтобы провести ритуал здесь, в четырёх стенах, и пытаться мысленно гнать крысу через полгорода к тюрьме, казалась абсурдной. Слишком далеко. Зверёк мог сгореть в печке, угодить под сапог, быть съеденным бродячим котом. Его сознание, привязанное к крысиному, могло разлететься от такого напряжения.

Оставался один путь. Грязный. Опасный. Прямой.

Он нашёл прочную корзинку из-под реактивов, проткнул в крышке дырочки для воздуха. Затем накинул на крысу плащ и сунул в корзинку, захлопнув крышку. Отчаянный писк, царапанье коготков по плетёным прутьям. Он игнорировал это.

Балдурин вышел в ночь. Ветер с моря нёс с собой предчувствие дождя. Он шёл быстро, не скрываясь, его фигура с корзинкой в руке была просто ещё одной странной тенью в городе странностей. Он занял позицию в густых, колючих кустах напротив тюремной стены, в двадцати шагах от зарешеченного окна. Сердце колотилось, как барабан перед атакой.

Времени не было. Он вынул глаз из мешочка.

«Разум. Воля над плотью», – прошептал он заклинание-оправдание, которое когда-то с насмешкой записал на полях учебника Горлима. Затем, зажмурившись, словно собираясь проглотить раскалённый уголь, сунул глаз в рот.

Текстура была ужасающей. Сначала гладкая, упругая оболочка, потом – хруст. Негромкий, влажный, отвратительный хруст, который отдался в костях черепа. Вкус хлынул на язык – медный, горький, солёный. Желудок свело судорогой, горло сжалось, пытаясь вытолкнуть обратно.

И мир перевернулся.

Тошнота ударила волной, земля ушла из-под ног. Он рухнул на колени, схватившись за голову. Не боль, а оглушительный, всесокрушающий вихрь чужих ощущений. Резкий, невыносимо яркий свет, хотя вокруг была ночь. Миллионы запахов – сладковатая вонь гнили из щели в фундаменте, дух крови где-то вдалеке, терпкий аромат старого дерева, солёный пот стражника, прошедшего в пяти шагах. Всё это обрушилось на Балдурина, смешалось в голове в клокочущий, невыносимый хаос.

Он был и здесь, в своём теле, чувствуя холод земли под коленями, и там – в корзинке, в теле маленького, перепуганного существа, чьи инстинкты кричали об опасности.

Его собственная воля была жалкой шлюпкой в этом шторме. Он не управлял – он цеплялся. Из последних сил, стиснув зубы до хруста, он мысленно протолкнул в этот вихрь один-единственный образ. Решётка. Тюрьма. Там – еда. Безопасность. Иди!

Балдурин распахнул крышку корзинки.

Крыса вырвалась как серая молния. Её сознание, ведомое искажённой командой и собственным голодом, понеслось к каменной стене. И Балдурин помчался вместе с ней. Он видел мир в серых, размытых тонах, но с невероятной резкостью вблизи. Каждая трещина в камне была каньоном, каждая песчинка – булыжником. Он чувствовал шершавость плит под лапками, ветер, свистящий в ушах. Он нёсся вдоль стены, к заветной щели у фундамента – не к тому окну, где был заключённый, а ниже, в подвал.

Вход. Он был! Узкая, давно забытая расщелина, заваленная мусором, но проходимая для гибкого тела. Крыса юркнула внутрь, и Балдурин погрузился во мрак.

Внутри пахло страхом. Его крысиное зрение адаптировалось. Он видел грубые клетки, запертые тяжёлыми дверями. Слышал храп, сдавленные стоны, скрежет цепей. В одной из клеток, в углу, сидел тот самый юнец. Он обхватил колени руками, его спина дёргалась в беззвучных рыданиях. Рядом, в соседней клетке, валялась другая фигура – тощий, с перекошенным от пьяной злобы лицом, парень, тот самый, что был избит у таверны. Он что-то бормотал сквозь сон, сжимая и разжимая кулаки.

Мысленный приказ Балдурина, уже слабеющий под натиском чужих инстинктов, заставил крысу метнуться дальше, вглубь коридора. И там он увидел это.

В дальнем конце, за грудой сгнившей соломы, в полу зиял квадратный люк. Старый, забытый. Деревянная крышка была отодвинута и из чёрной дыры тянуло знакомым, леденящим душу воздухом – сыростью, камнем и… запахом Барземира. Теми же духами, что витали в его потайной комнате. Ход! Ход прямо из тюрьмы в логово торговца!

Внезапно крысиный нос дёрнулся, уловив новый, властный запах. Мясо. Протухшее, жирное, божественное. Кусок сала, валявшийся в углу. Инстинкт затмил последние крохи чужой воли. Сознание Балдурина было сметено, отброшено прочь жадным, всепоглощающим желанием зверька к пище. Он увидел лишь грязный камень пола, пронесшийся со скоростью ветра, и затем – впивание зубов в вожделенную добычу.

Сознание Балдурина с треском вернулось в его собственное тело. Он очнулся, лёжа в кустах на боку. Весь мир кружился и раскачивался. Его рвало. Он чувствовал во рту невыносимую горечь и вкус крысиной шерсти. Голова раскалывалась, будто по ней били молотом. Он едва отполз от лужицы рвотных масс, прислонился к холодным камням фундамента дома и сидел, трясясь, пытаясь прогнать остатки чужих ощущений, вдохнуть своим носом, увидеть своими глазами.

– Эй, дружище! – прохрипел над ним голос. Какой-то пьяный матрос, шатаясь, остановился рядом. – Нашёл, где прилечь! Тебе надо проспаться или похмелиться, а то словишь тут свою смерть!

Балдурин даже не повернул головы. Он просто сидел, уставившись в одну точку, его дыхание было прерывистым и хриплым. Матрос, не дождавшись ответа, плюнул и побрёл дальше.

Медленно, очень медленно, Балдурин поднялся. Ноги его подкашивались. Он чувствовал себя выпотрошенным, опустошённым, осквернённым. Но в голове, за болью и тошнотой, чётко и ясно горела добытая ценой ужаса информация. Задняя дверь. Есть. Люк в полу, ведущий к Барземиру. Есть.

Балдурин отряхнулся и, шатаясь, как и все остальные ночные призраки Умбара, поплёкся к себе. Ритуал окончен. Цена уплачена. Теперь – действовать.

Уже дома, Балдурин, прислонившись лбом к прохладному шкафу, чувствовал, как усталость тянет его к земле свинцовыми когтями. За спиной осталась ночь, полная отвратительных ритуалов, а впереди маячила ещё более мерзкая перспектива – проникновение в логово врага. Он мысленно перебирал события: тот мерзкий хруст под языком, вкус шерсти и тлена, панический ужас крысиного сознания… Его желудок снова свело судорогой. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть память с кожи.

«Нет, – сурово одернул он себя. – Не время для слабости. Морремары не знают слабости».

Собрав волю в кулак, он потянулся к полке, где в аккуратной, выстроенной им самим линии стояли склянки с его инструментами выживания. Пальцы сами нашли нужные флаконы: бледно-голубой, почти прозрачный эликсир «Сердца Моря» для ясности ума, пахнущий раскатистой волной, и густой, тягучий, янтарный «Сок Солнечной Сосны» для силы в мышцах, с ароматом смолы и хвои. Он налил их в глиняную кружку с ободранным краем – ту самую, из которой пил ещё Горлим. Жидкости смешались не сразу, образовав на мгновение подобие мутного глаза, который шипящим вздохом растворился в однородную перламутровую субстанцию, издававшую обманчиво свежий, живительный аромат. Он показался кощунственным в этой удушающей атмосфере Умбара.

Балдурин залпом выпил содержимое. Эффект был почти мгновенным: сначала холодная волна ясности, смывающая пелену усталости с сознания, а следом – прилив тепла в мышцах, лёгкий трепет в кончиках пальцев, будто в них вновь зажгли искру жизни.

«Элементарно, – с долей самобичевания подумал он. – Детские смеси. Надо будет заскочить на рынок или стрясти с Барземира не только звёздную пыль, но и корень нифредила да сердцевину молнии. Запасы на исходе».

Отработанным движением он сунул за широкий кожаный пояс две склянки: одну – с едким Маслом Ржавчины, другую – с липким, как чёрная смола, зельем, которое он назвал «Поцелуй Спрута».

Удушающие составы он счёл слишком опасными и непредсказуемыми в замкнутом пространстве; его будущий лоцман, ключ к Пеларгиру, должен был выйти на свободу в сознании, а не захлёбываться в собственных лёгких.

На улице его встретил не просто дождь, а сплошная, беспросветная стена воды. Небо и море слились в единый чёрный, бурлящий котёл. Хляби небесные разверзлись с истинно нуменорским размахом. Водяные струи с силой били в потёртые камни мостовой, выбивая из них вековую грязь, и тут же несли её в чёрные, переполненные сточные канавы. Грохот ливня заглушал все остальные звуки Умбара, превращая город в гигантский, ревущий водопад. Идеальная погода для тени. Плащ Балдурина моментально промок насквозь и тяжёлой мокрой тушей прилип к спине, но это было даже кстати – он лучше маскировался, сливаясь с потёками на стенах.

У главного входа в тюрьму Гавани было пустынно – стража попряталась от непогоды внутрь, в свои душные каморки. Два факела, обычно пылающие у тяжелых дверей, были безнадёжно потушены, и лишь тусклый свет из-за решёток окон свидетельствовал, что кто-то внутри ещё бодрствовал. Балдурин, крадучись вдоль мокрых стен, словно прилипшая к камням грязь, добрался до знакомой решётки.

– Псс… Ты здесь? – его шёпот тонул в оглушительном хоре стихии.

Из темноты немедленно донёсся сдавленный, полный безумной надежды ответ:

– Да, я тут! Света не видно, но я тут! Но… ты же говорил завтра?

– Планы – это пыль на ветру. Готов? – голос Балдурина звучал жёстко, без эмоций.

– К чему? Я готов на всё! Скажи, что делать?

– Где стража? – продолжил допрашивать Балдурин.

– Не знаю… Слышал, как они ржали… как заправские истерлинги на ярмарке, наверху. Потом стихло. Может, спят? Или… – голос заключённого дрогнул, – или играют в кости.

– Надеюсь, что спят. Будь готов к моему знаку. Не спать.

– Но какой знак? Что мне делать? Как я узнаю? – начал было заключённый, но Балдурин уже отлип от стены и растворился в водяной пелене, оставив его наедине с тревогой.

Обход здания был подобен путешествию по краю света. Колючие, разбухшие от воды ветки дикого винограда и каких-то колючек хлестали его по лицу, цеплялись за плащ, словно живые щупальца, пытающиеся удержать нарушителя. Ветер свистел в узком проходе между тюрьмой и соседним сараем, завывая, как призрак утопленника. И вот она – низкая, подковообразная, вся в ржавых наплывах, железная дверь, почти полностью скрытая зарослями, наслоениями грязи и ракушечника. Она выглядела настолько древней и незначительной, что, казалось, все обитатели тюрьмы забылаи о её существовании. Балдурин, оценив направление и план здания, предположил, что она ведёт в глухую подсобку или заброшенный арсенал, расположенный как раз за комнатой для стражи.

Он вытащил из-за пояса склянку с Маслом Ржавчины. Дождь тут же принялся смывать драгоценные капли, но Балдурин, прикрыв ладонью горлышко, умудрился нанести несколько едких капель на массивные на простой, но внушительный висячий замок. Раздалось тихое, но удовлетворённое шипение – звук, знакомый и приятный уху алхимика. Металл сдался без борьбы, алхимическая ярость растворила вековую окалину.

Дверь поддалась, скрипнув так тихо, что звук мгновенно утонул в всепоглощающем рёве бури. Балдурин замер на пороге, вглядываясь в непроглядную, густую тьму подслеповатыми от дождя глазами. Из-под следующей двери, ведшей вглубь здания, сочилась узкая, дрожащая полоска тусклого света и доносился насыщенный запах жареного лука, пережжённого жира и дешёвого, кислого пива. Внезапно в лужице мутного света, падавшего из-за его спины, у его ног возникло движение. Та самая крыса. Она села на задние лапки, вытянулась в струнку, сложила передние лапки на груди, а затем закатила глаза и с театральным, беззвучным вздохом повалилась набок, изображая героическую кончину на посту.

Балдурин, ошарашенный, невольно фыркнул. Умбарские крысы явно перенимали привычки к излишнему драматизму местной аристократии. Он молча приоткрыл дверь пошире, давая путь к отступлению. Грызун, мгновенно «воскреснув», метнулся в свободу, в промокший до нитки мир, оставив его в одиночестве перед лицом опасности.

Он сделал шаг вперёд. Воздух внутри был другим – спёртым, сухим и пыльным, с примесью старого железа, прогорклого масла и выдубленной кожи. Помещение оказалось не подсобкой, а самым настоящим арсеналом, свалкой трофеев, награбленных по всему Средиземью. Тут были и кривые, как змеиные языки, харадримские ятаганы с рукоятями из слоновой кости, и толстые, тяжёлые гномьи топоры с выщербленными лезвиями и рунами, и даже несколько изящных, но потускневших эльфийских клинков – позорная выставка побед Умбара, сваленная в кучу, как ненужный хлам. Балдурин, крадучись, миновал это царство металлолома, его пальцы на мгновение задержались на рукояти эльфийского кинжала, почувствовав знакомый холодок тоски. Он двинулся дальше, в короткий, узкий коридорчик, и замер у следующей двери – более массивной, из толстых дубовых досок, окованных железом.

И тут она сама распахнулась на него, ударив тяжёлой створкой прямо в лицо. Боль, острая и неожиданная, пронзила переносицу. Его отбросило в бок, в глубокую тень между стеной и огромным пустым бочонком из-под солонины, где он и застыл, вжавшись в шершавый, влажный камень, затаив дыхание.

В проёме возникли двое стражей, залитые тёплым светом из комнаты за спиной. Первый – дородный детина с лицом, напоминающим плохо пропечённый пирог, обезображенным боевым шрамом через левый глаз. Второй – его тощий, юркий напарник с вечно бегающими, словно у затравленного пасюка, глазками. Они проследовали в арсенал, и тишину, нарушаемую лишь завыванием ветра снаружи, наконец разрезал их диалог.

– Слушай, Борг, мне надо смотаться, – заныл худой, с тоской бросая взгляд на дверь, ведущую на улицу и, видимо, к желанной даме.

Борг флегматично облокотился на стойку, уставленную алебардами с зазубренными наконечниками. Он сгрёб с полки вчерашний пирожок, обглодал его и бросил остатки в угол.

– Оставить меня одного с этим зверинцем? – он сделал паузу для драматического эффекта, и по его лицу расползлась широкая, глупая ухмылка, обнажая кривые, жёлтые зубы. – Ха – ха! Зог, куда это тебя, змеёныша, понесло на сей раз? Опять к той… как её… Мелиссе, что ли? У неё же муж капером ходит!

– Тссс! Говори тише! – Зог подскочил к нему, замахав руками, словно отбиваясь от роя пчёл. – Нет, к Флоре. В «Трезубце». И… – он понизил голос до заговорщицкого, сладострастного шёпота, – она не одна будет. Подружку привела. С Востока, говорит. Скучно им.

Борг присвистнул, и в его одном здоровом глазу загорелся неподдельный, свинячий интерес.

– Так может, я с тобой? А? Скоро смена, всё равно ничего не происходит. Здесь только вшей кормить.

– А кто тут останется? – замотал головой Зог, нервно потирая руки. – Вдруг начальство проверку устроит… Капитан Рендар любит это делать под утро.

– Да кому мы нужны? – Борг махнул рукой в сторону камер. – Их и крысы постерегут. Я вон одну видел. Серьёзно, возьми меня! Я тебе потом с лихвой отолью!

Балдурин в своём углу мысленно просил, вкладывая в это всю свою напряжённую волю: «Да идите вы уже оба, к Морготу вас в гости! Кого вы тут стережёте, кроме собственной лени и пустых бочонков?»

– Не-не-не, – заторопился Зог, чуя опасность потерять свою авантюру. – В другой раз. Я тебе всё подробно расскажу! С меня эль в «Трезубце»!

– Вечно ты так! – Борг надул свои толстые щёки, как обиженный ребёнок. – Потом только и слушать, как ты хвастался, а я тут, как дурак, на старом сыром камне сидел…

– Ладно! Держи! – Зог с отчаянным видом швырнул ему на грудь небольшой, туго набитый кошель. – Пять монет. А это… – он понизил голос до шёпота, – …бутылка старого рома. Прикроешь?

Лицо Борга просветлело. Он взвесил кошель на ладони, оценивающе щёлкнул языком. Тяжко вздохнул, изображая невероятную, неподъёмную жертву.

– Ладно, уговорил. До гроба ты мне, Зог, мил. Натешишься – иди назад, грешник. Работать-то кому-то надо. Только смотри, если что – я тебя не знаю.

– Договорились! – Зог уже порывался бежать.

– И занеси мне жареной рыбы! Жирной! Да ещё одну бутылочку, а то я тут с горя сдохну со скуки! – крикнул ему вдогонку Борг, уже развязывая свой собственный, припрятанный узелок с провиантом.

Шаги Зога быстро затихли, слившись с шумом дождя. Вслед за этим послышалось довольное чавканье и тяжёлые шаги, поднимающиеся по скрипучей приставной лестнице наверх. Скрип кровати, довольный протяжный стон, и вскоре оттуда поплыло мерное, храпящее сопение. Борг устраивался на отдых.

Сердце Балдурина забилось чаще, отдаваясь гулким эхом в его ушах. Он выждал ещё несколько долгих минут, сливаясь с тенью, и лишь затем, как призрак, выскользнул из своего укрытия. Он проскользнул в последний проём, и вот они, решётки.

Воздух в камерном блоке был густым и тяжёлым. Он впитывал в себя все запахи – затхлую солому, немытые тела, ржавчину, страх и отчаяние, выдыхаемые узниками. Балдурин, прижимаясь к шершавой стене, бесшумно прокрался мимо основания приставной лестницы, откуда сверху доносилось мерное, подобное ударам молота о наковальню, похрапывание Борга. Он двигался к цели, к той самой клетке, где сидел его будущий лоцман.

Пеларгирец, заслышав крадущиеся шаги, вздрогнул и прижался к прутьям. Его лицо, бледное в полосе лунного света, исказилось гримасой, в которой смешались надежда и ужас. Он чуть не всхлипнул, увидев силуэт в проёме, но вовремя впился зубами в собственную губу, загнав эмоции внутрь.

Балдурин, не говоря ни слова, жестом велел ему отойти от двери. Его движения были точными, выверенными. Он достал склянку с Маслом Ржавчины, и несколько жёлто-коричневых капель, пахнущих кислотой и смертью, упали на массивный висячий замок. Раздалось короткое, яростное шипение. Металл съёжился, пошёл пузырями и буквально расползся, словно гнилая плоть. Дверца с тихим скрипом отворилась.

На радостях пеларгирец выскочил из заточения и с силой, рождённой отчаянием и благодарностью, вцепился в Балдурина, зажав его в объятиях, от которых у того хрустнули кости и перехватило дыхание.

– Ты… ты спас… – начал было он, но Балдурин резко, почти грубо, отстранил его.

– Преждевременная радость – верный путь в могилу, – прошипел он, его голос был холоден, как лезвие клинка. – Сначала надо выбраться. Живыми.

Они уже развернулись к выходу, как из темноты соседней клетки донёсся сдавленный, но настойчивый шёпот:

– Эй!.. А меня? Не уходите! Возьмите с собой!

Балдурин обернулся. За решёткой виднелось испуганное, но хитроватое лицо того самого проигравшегося плута, которого избили у таверны.

– На кой ляд ты нам сдался? – холодно спросил Балдурин. – Какая от тебя польза, кроме лишнего рта?

– Я всё слышал! Про Пеларгир, про корабль! – затараторил тот, цепляясь за прутья грязными пальцами. – Я буду полезен! Клянусь! Меня ограбил… Арвин, кажется… со своими «счасливыми» костями! Я теперь ему должен… а платить нечем. Если останусь, меня прибьют, как щенка. Все знают, что я тут сижу. А я… а я подниму такой шум, что весь Умбар сбежится!

В его словах звучала наглость отчаяния. Балдурин смерил его взглядом, взвешивая риски. Этот болван был проблемой, но проблемой, которую пока что выгоднее было взять под контроль. Он вздохнул с видом человека, которого вынудили сделать глупое и ненужное одолжение. Ещё несколько капель масла – и второй замок пал. Новый «союзник», тщедушный и вертлявый, как угорь, выскользнул на свободу.

– Как звать? – буркнул Балдурин, уже отворачиваясь.

– Фенор, – быстро ответил тот, потирая освобождённые запястья.

Все трое засобирались к выходу, но Балдурин резко поднял руку, останавливая их.

– Если подумают, что вы просто сбежали, то будут искать в каждой щели. Нужно их запутать. Дать им ложный след, – его ум уже работал, выстраивая хитроумную комбинацию.

Он вернулся в арсенал, к приставной лестнице. Взвалив её на плечо с тихим стоном (дерево было тяжёлым и неудобным), он приставил её к оконной решётке в дальнем конце камерного блока. Ещё одна капля масла, и несколько прутьев, шипя, растворились, образовав проход на улицу.

Затем он обернулся к Фенору. Взгляд был твёрд и не предвещал ничего хорошего.

– Нужна кровь. Твоя, – заявил Балдурин.

Тот попятился, глаза его округлились от ужаса.

– Постой… зачем? Я же…

Но Балдурин был неумолим. Он схватил его за руку, пальцы сжались как тиски. Второй рукой он провёл лезвием своего нуменорского кинжала по предплечью Фенора. Тот сдавленно вскрикнул от боли и неожиданности. Тёмная, почти чёрная в полумраке кровь тут же выступила из пореза.

– Теперь слушай, – шёпот был тихим, но в нём звучала сталь. – Поднимайся по лестнице. Наследи там кровью, измажь подоконник, оставь клочок своей рубахи на сломанной решётке. Пусть думают, что тут была драка, что вы ранены и бежали через окно. Чем убедительнее след – тем дольше они будут искать не там.

Фенор, бледный как полотно, кивнул и, зажимая рану, пополз по лестнице, старательно исполняя роль подсадной утки.

Пока тот работал, Балдурин с пеларгирцем (тот представился как Таэль) вернулись в арсенал. Взгляд Балдурина упал на груду эльфийских клинков. «Требование Кархарона – оружие. Несколько хороших клинков». Ирония судьбы – использовать трофеи, награбленные у врага, против него же. Они прихватили шесть изящных, смертоносных клинков, завернув их в обрывок мешковины.

Втроём они выбрались через чёрный ход в кусты. Ледяной дождь тут же обрушился на них желанным очищением. Балдурин приказал Таэлю снять свою рваную рубаху и вымазать её в крови Фенора. Тот послушно исполнил приказ, после чего Балдурин швырнул окровавленную тряпку подальше, к основанию стены под «взломанным» окном – последняя приманка для умбарской стражи.

Что будет дальше – Балдурин не знал. Времени на продумывание деталей не было. Группа, ведомая им, как призраки, выскользнула на пустынные из-за непогоды улицы и помчалась по самым узким и гнилым задворкам Умбара, туда, где каменные щели Архива поглощали всё и вся.

Удача. Невероятная, ослепительная удача сопутствовала им. Ливень не только смывал их следы, но и загнал по домам даже самых отпетых ночных пьяниц. Один стражник кутил в таверне, второй – спал беспробудным сном. Также они прихватили с собой эльфийские клинки – немой укор прошлому величию и будущее оружие мести.

Добравшись до убежища, все трое рухнули на пол, переводя дух. В свете единственной свечи они перезнакомились. Таэль, дрожа, подтвердил, что у него в Пеларгире есть дальняя родня, к которой он сможет обратиться. Фенор, уже оправившись от испуга и теперь гордый своей «героической раной», пустился в жалобы на того самого Арвина и его «счастливые» кости, но взгляд Балдурина заставил его заткнуться. Он поклялся быть «тише воды, ниже травы», лишь бы не возвращаться в клетку.

Балдурин выслушал их, его лицо оставалось каменным. Затем он коротко, без лишних деталей, изложил план: добраться до Мглистых гор морем, обманув бдительность Пеларгира. Он подчеркнул, что до отплытия ещё далеко, что им предстоит сидеть здесь, как мышам в норе, не высовываясь и не прикасаясь ни к чему в его святая святых. Наказание за нарушение будет одним – смерть. Его голос не дрожал, и в его словах не было и тени сомнений.

Затем, почти риторически, он бросил в воздух фразу о необходимости крупной суммы – на провиант, снаряжение, взятки.

Новые «союзники» оказались не промах. Идеи посыпались как из рога изобилия. Таэль, дрожа от страха, но пытаясь быть полезным, предложил обокрасть богатый дом по соседству или, что было смелее, вернуться в тюрьму, где, по его словам, под самой крышей хранился запертый сундук – возможно, с казной.

Фенор, при слове «деньги», оживился.

– Этот Арвин! – прошипел он с ненавистью. – У него всегда при себе кошель, туго набитый! И те самые проклятые кости! Он постоянно трётся в «Трезубце». Надо его обчистить! Он всех обыграл и обобрал, это будет справедливо!

Они предлагали ещё кучу авантюрного бреда, но Балдурин, осознав их полную несостоятельность в стратегическом планировании, уже перестал слушать и бросив им в угол охапку грязных тряпок для постели и, погасив свечу, отправился к себе, за перегородку. Его последней мыслью перед погружением в беспокойный сон было то, что он привязал к себе двух непредсказуемых идиотов, и этот груз мог потянуть его на дно.

Сны этой ночью были яркими и мучительными. Ему снилось, что их выследили. Что Кердак лично, с жирным смехом, водит толпу по его следу. Их схватили на площади. Его подвесили за ноги, и толпа, хохоча, швыряла в него комьями тухлой рыбы и грязи, а он, беспомощный, видел, как Камень Альтамира уносит в своих лапах чёрный ворон…

Он проснулся с рассветом, с сердцем, колотившимся как птица в клетке. Но странно – вместо подавленности его охватила новая, ярая решимость. Унизительный сон не сломил его, а заставил собраться. Он не мог позволить этому случиться. Не только ради себя. Ради всего своего проклятого, но великого рода.

Балдурин встал, умылся ледяной водой из кувшина, привёл в порядок свои потрёпанные, но чистые одежды. Затем подошёл к маленькому, закопчённому осколку зеркала, что висел на стене. Его собственное лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, но с горящим изнутри холодным огнём, смотрело на него.

– Всё получится, – прошептал он своему отражению, и в словах этих не было надежды, только железная воля. – Нет времени разводить сопли. Пора действовать.

Глава 5: Таверна "Трезубец Моргота"

Первым делом Балдурин, позвал Фенора. Тот предстал, всё ещё бледный и потирающий перевязанное грязной тряпкой предплечье.

– Этот Арвин, – начал Балдурин, опускаясь на табурет и скрестив руки на груди. – Опиши его. В деталях.

Фенор заморгал, его лицо скривилось в мучительной гримасе концентрации.

– Ну… такой… – он замолчал, уставившись в пространство.

– Высокий? Низкий? – подтолкнул его Балдурин.

– Да! Точно! – оживился Фенор. – Он… ну… не низкий. Но и не… такой, чтобы очень. Нормальный, значит.

– Волосы? Цвет?

– Волосы… есть. На голове. Тёмные… или светлые? – Фенор почесал затылок. – Кажется, тёмные. Или русые. В таверне темно, знаешь ли…

– Приметы? Шрамы? Родинки? Хромота? – Балдурин чувствовал, как растёт его раздражение.

– О! – лицо Фенора озарилось. – Нос! Нос у него… носоватый! И глаза… смотрят. Хитрющие такие. И улыбается он всё время, этак… – Фенор попытался изобразить ухмылку, но получилось лишь жалкое подобие идиотской гримасы. – …будто знает про тебя что-то такое, что ты и сам забыл. А одет… ну… как все. Но получше. Кафтан… или куртка? Ну, такая… с нашивками. Или без? Забыл!

Балдурин смотрел на него с холодным отчаянием. Этот оболтус не мог связать и двух слов. Единственное, что стало ясно – Арвин был мастером невидимкой, человеком без ярких черт, идеально сливающимся с толпой. Именно таким и должен быть успешный шулер.

– Ладно, – оборвал его Балдурин. – Иди. И помни – ни звука.

Фенор и Таэль смиренно кивнули, словно два побитых пса, и хором пробормотали:

– А поесть можно? Мы есть хотим.

Балдурин, не отвечая, натянул плащ и вышел на улицу.

Солнце стояло высоко, безжалостно выпаривая следы ночного ливня с камней мостовой. Воздух пах влажным камнем, морской солью и всё той же вездесущей гнилью Умбара. Ничто не напоминало о вчерашнем урагане, кроме луж в колдобинах и свежести, что скоро сменится привычной духотой.

Идя по улице, Балдурин размышлял. Кархарон доверял Арвину? Нет, скорее, знал о нём. Доверия в Умбаре не было. Но раз старый контрабандист упомянул его имя, значит, скрывать свои цели не имело смысла. Лучший способ найти человека, которого не можешь описать – заставить его найти тебя самому.

План созрел быстро. Он войдёт в таверну и громко, на весь зал, спросит: «Какое пойло тут самое крепкое? Мой приятель Кархарон отправил за огнём для его рта». Имя «Кархарон», брошенное в нужном месте, должно было сработать как магнит для Арвина.

Так он дошёл до «Трезубца Моргота». Напротив, у стен тюрьмы, кипело необычное оживление. Целый отряд городской стражи, человек двадцать, сбился в тесный круг. В центре, под свист и улюлюканье сослуживцев, капитан Рендар – жилистый, как щепка, нуменорец с лицом, высеченным из гранита – методично, с глухими ударами, избивал двух своих подчинённых. Один, толстый и запыхавшийся, что-то лепетал, размахивая руками:

– …я их двоих держал, капитан! Клянусь! Один даже кровью истекал! Я…

– Врешь, мешок с салом! – перебил его второй, тощий и юркий. – Ты храпел, как тюлень на мели! А я на посту был! Я всё видел!

Рендар, не говоря ни слова, отвесил оплеуху сначала одному, потом другому. Это был не допрос, а ритуал наказания и унижения, публичный спектакль для поддержания дисциплины в стае гиен. Балдурин постоял минуту, холодно наблюдая за действом, и затем отвернулся. Проблемы умбарской стражи его больше не касались.

Он толкнул тяжёлую, обитую железом дверь таверны и переступил порог.

Его сразу же окутал густой, сложный запах – перегар дешёвого вина, хмельной браги, жареного (или горелого?) мяса, пота, влажной шерсти и сладковатого духа порока. Первая дверь направо распахнулась, и оттуда, обдав Балдурина волной адского жара и аромата жареного лука с салом, вынырнул худощавый, лысый человек с обезьяньими длинными руками, заляпанными жиром. Повар. Он пронесся по узкому коридору, даже не глядя на Балдурина, и юркнул в помещение напротив, откуда донёсся его визгливый крик:

– Проваливай с дороги, пока не прижало!

Балдурин, не смутившись, двинулся дальше. Слева зиял закуток с крутой, почти вертикальной лестницей, уводящей наверх в кромешную тьму. Сделав два шага по скрипучим ступеням, он услышал сверху сиплый, недобрый голос:

– Эй, мусор! Что забыл? Проваливай, шавка, пока ноги не переломали!

Балдурин молча отступил. Конфликтовать рано. Перед ним были ещё две двери. Он выбрал правую.

И вот – главный зал «Трезубца Моргота». Помещение было не таким большим, как можно было предположить снаружи. Низкие, закопчённые потолки, опирающиеся на грубые балки, давили сверху. Воздух был ещё гуще, ещё гремучее. Свет проникал сквозь крошечные, зарешеченные окна, да с одного-единственного рогатого светильника, свисавшего с центральной балки, отбрасывая прыгающие, тревожные тени.

Народу было немного – шесть человек, не считая корчмаря. Но какие это были лица! Это были не просто посетители – это были завсегдатае этого места. Трое, сидевшие за одним столом, исподлобья, как стервятники, оценивающе окинули Балдурина взглядом – быстрым, цепким, определяя его стоимость и угрозу. Один, огромный детина с обритой головой и шеей в складках жира, не отрывался от своей тарелки с чем-то тёмным и жилистым, методично пережёвывая пищу с сосредоточенным видом мясника на обеденном перерыве. Ещё один, щуплый человечек в углу, при его появлении неестественно широко, заговорщицки ухмыльнулся, будто узнав старого знакомого, которого на самом деле видел впервые. И, наконец, за стойкой стоял сам корчмарь – высокий, сухопарый, с лицом, на котором время и пороки вырезали бесстрастную маску. Он полировал стеклянный сосуд тряпкой, и его движения были лишены всяких намёков на гостеприимство. Он вообще не посмотрел на вошедшего.

В животе у Балдурина предательски заурчало от запахов еды, напоминая, что он не ел с прошлого дня. Подавив это чувство, он сделал шаг к стойке и встал так, чтобы видеть в отражении закопчённого стекла весь зал.

– Какое пойло тут самое крепкое? – его голос прозвучал на удивление громко в этом приглушённом пространстве. – Мой приятель Кархарон отправил за огнём для его рта.

Эффект был мгновенным, хотя и тщательно скрываемым. Корчмарь не моргнул глазом, но его пальцы на долю секунды замерли на стеклянном кувшине. Тот самый щуплый человечек в углу, тот, что ухмыльнулся, чуть подался вперёд, и его нарочито-дружелюбная улыбка на миг дрогнула, сменившись выражением живого, хищного интереса. Попадание.

Корчмарь, не глядя, протянул руку под стойку и поставил на деревянную столешницу пузатую бутылку из тёмного стекла, заполненную мутной, маслянистой жидкостью, от которой даже на расстоянии тянуло сивушным перегаром.

– Десять, – произнёс он одно-единственное слово. Голос его был плоским, лишённым тембра, как скрип ржавой двери.

Балдурин молча отсчитал монеты – львиную долю того, что у него оставалось. Он взял бутылку, ощущая её зловещую тяжесть, и медленно повернулся. Его взгляд скользнул по залу и остановился на том самом ухмыляющемся человеке. Тот уже снова сидел расслабленно, но его глаза, быстрые и чёрные, следили за каждым движением.

Балдурин подошёл к его столу и опустился на табурет напротив, не спуская с него глаз.

– Слушай, Арвин, – начал он без предисловий, опустив голос до шёпота, который всё равно был слышен в тишине зала. – Кархарон зовёт тебя в гости. Говорит, можно втроём выпить. Он тебе сюрприз приготовил, цееенный… – он намеренно протянул последнее слово, делая крошечную паузу и наблюдая за реакцией.

Он не ошибся. В глазах Арвина мелькнула та самая хищная искорка, которую описывал (своими жалкими словами) Фенор. Наживка была схвачена. Но Балдурин видел и другое – мгновенный, подавленный страх, быстрый, невольный взгляд Арвина в сторону корчмаря. Этот человек был не хозяином положения, а всего лишь винтиком, хорошо смазанным, но закрученным до отказа.

Арвин не изменился в лице. Его ухмылка стала лишь чуть шире, чуть неестественнее.

– Кархарон… – произнёс он, и в его голосе звучала подобострастная сладость. – Старый добрый пьяница. Конечно, цееенное я люблю. – Он тоже сделал акцент на слове, давая понять, что игра понята и он в ней участвует. – Скажи ему, что скоро зайду. Обязательно.

Балдурин кивнул, поднялся и, не оглядываясь, вышел из таверны. Спиной он чувствовал несколько пар глаз, провожающих его с холодным, любопытством.

По дороге к Кархарону Балдурин размышлял. Всё увиденное складывалось в чёткую, безрадостную картину. «Трезубец Моргота» был не просто притоном. Это был слаженный механизм по раздеванию доверчивых (или отчаявшихся) душ. Корчмарь-наблюдатель, вышибалы (один из которых, видимо, был тот, что кричал сверху), подсадные утки вроде Арвина и, возможно, кто-то ещё. Арвин был не вольным художником, а наёмным работником, платившим дань за защиту и право промышлять на этой территории. И его положение было шатким.

Кархарон встретил его на пороге своей убогой палатки с распростёртыми, уже изрядно хмельными объятиями.

– Балдурин! Друг мой! Ну, что, собрал команду? Готовы отчаливать? – от него пахло дешёвым вином.

– Клинки нашёл. И двух пассажиров, – сухо ответил Балдурин, слегка отстраняясь. – Команды, как ты её понимаешь, пока нет.

Кархарон надулся, как ребёнок.

– Эх… А я уж думал… Выпивкой, значит, делиться придётся? – он мрачно посмотрел на свой почти пустой бурдюк. – Раз отправится в путь такая орава… запасы надо увеличить. Вдвое. И это только мои личные! – он ткнул себя в грудь, едва не пошатнувшись.

Их разговор прервала почти бесшумно появившаяся из-за поворота тропинки тень. Это был Арвин. Он подошёл к ним, его глаза бегали по сторонам, оценивая обстановку.

– Ну, что за ценный сюрприз? – он сразу же перешёл к делу, опуская всякие притворные церемонии.

Тут, в относительной безопасности, за гнилым частоколом, окружавшем лагерь Кархарона, Арвин раскрылся. Да, «Трезубец» – это лавка. Над ним стоит хозяин, молчаливый тип по имени Моргрит. Два вышибалы – братья-истерлинги, тупые как пробки, но сильные, как тролли. Две девчонки, Лора и Синди, подсаживаются к простакам, поят их и выведывают, где что лежит. А он, Арвин, отрабатывает свою долю за столом. Да, кости у него с подвохом. Но даже с ними нельзя выигрывать вечно. Рано или поздно найдётся тот, кто раскусит, или просто сорвётся и пырнёт ножом. Или Моргрит решит, что он стал слишком заметным. Тогда – конец. Он мечтает бежать, но один – не может. Это равносильно самоубийству.

Балдурин, слушая его, лишь кивал. Его собственная жизнь в Умбаре прошла в тени Архива, и он, к своему удивлению, никогда не слышал об этой отлаженной схеме. Видимо, бедность – лучшая защита от мошенников.

– Я предлагаю тебе сделку, – холодно сказал Балдурин. – Мы даём тебе возможность уйти отсюда. С нами. На корабле. Взамен ты помогаешь нам добыть денег. Много денег.

Глаза Арвина загорелись. Он согласился почти мгновенно. Кархарон, к этому времени уже изрядно поддавший, тыкал пальцем в небо и вставлял свои реплики:

– Золото? А? Оно… оно как вода в море! Течёт! Надо только… только правильную сеть сплести! Или удочку! – он безуспешно попытался изобразить заброс удочки и чуть не рухнул.

– Или взять и бухнуть всё к чертям! – добавил Кархарон внезапно трезвым тоном, а затем снова погрузился в созерцание собственного бурдюка.

Балдурин начал излагать свои мысли.

– Вот как будет, – начал он и голос его звучал холодно и расчётливо. – Я приду в «Трезубец». Сяду за твой стол. Буду пить, играть. Сначала проиграю по мелочи. Потом, будто разгорячившись, поставлю всё, что есть. А потом выставлю на кон золотой слиток. И выиграю. Заберу его и уйду. Ты просто будешь тем, кому не повезло.

Арвин побледнел.

– Меня убьют той же ночью! – прошипел он в ужасе. – Моргрит не терпит убытков. Он подумает, что я с тобой в сговоре, или что я просто никудышный шулер. Мои кости выбросят на свалку. Нет, это путь в могилу!

Повисла напряжённая тишина, прерываемая похрапыванием Кархарона.

– Слушай мой план, – неожиданно заговорил Арвин, его глаза бегали. – Нам нужны ещё люди. Один должен сыграть богатого гостя с телохранителем. Пусть проиграется мне крупно, устроит скандал! Недавно один такой молодой дворянин захаживал, так во время драки даже головорез Моргрита спустился с верхнего этажа, где они хранят основную казну! Пока все будут заняты разборкой, ты, Балдурин, сможешь проскользнуть наверх и вынести всё, что найдёшь.

Теперь Морремар покачал головой.

– Не пойдёт. – глаза Балдурина сузились. – Идём ва-банк. Вызываем на игру самого Кердака Кровавого Паруса. Я поставлю на кон «золото» и своё имя. Скажу, что в случае поражения навсегда уйду из Умбара и имя Морремаров больше никогда здесь не прозвучит. Его гордыня не устоит. Но играть на его корабле – смерти подобно. Я предложу нейтральную землю – «Трезубец». Там соберётся вся его свора, да и Моргрит со своими людьми. Партии будут долгими. Пока все будут смотреть на нас, у тебя, Арвин, будет время обшарить верхний этаж. Всё, что найдёшь, нужно будет не тащить сюда, а спустить в какой-нибудь потайной лаз, если знаешь такой.

Арвину эта мысль уже понравилась больше.

– Лаз есть… – задумчиво проговорил он. – Старая вентиляционная шахта, за решёткой в дальнем углу кладовой. Можно попробовать…

В этот момент Кархарон громко храпнул, потом крякнул и внезапно поднял голову. Его глаза были мутными, но в них мелькнула искра старой пиратской смекалки.

– Вздор… – прохрипел он. – Все ваши планы – вздор. Зачем лезть в логово к волкам, когда можно поджечь его с заднего хода?.. В «Трезубце» есть ещё один ход… забытый… в подполье ведёт… за стеной в подсобке… если её подорвать… – Он бессвязно пробормотал что-то ещё и снова рухнул в сон, оставив свою мысль повисшей в воздухе.

Балдурин нахмурился, игнорируя бред старика. Он повернулся к Арвину.

– А что, если ты просто не появишься в таверне? Сбежишь заранее.

Арвин горько усмехнулся.

– Тогда меня найдут и прирежут в какой-нибудь канаве. Моргрит просто посадит за стол другого. Но… – он задумался, – если бы можно было инсценировать мою смерть… или побег куда подальше… Тогда они успокоились бы, нашли нового шулера. А ты смог бы спокойно его обыграть, без всякого риска для меня.

Балдурин поморщился.

Арвин выдохнул и предложил то, что казалось единственно верным путём. Его голос стал тихим и уверенным.

– Есть один путь. Рискованный, но верный. Я остаюсь. Всё идёт по твоему первому плану. Ты приходишь, играешь, выигрываешь моё «золото» и уходишь. А я… я остаюсь и принимаю гнев Моргрита. Но я скажу ему, что узнал, кто ты на самом деле. Что ты потомок тех самых Морремаров и что у тебя есть карта… карта настоящего клада. Я скажу, что поддался тебе специально, чтобы войти к тебе в доверие и выведать, где этот клад. И что мы договорились встретиться через два дня на рассвете у старых руин для дележа. Моргрит, его жажда наживы затмит его гнев. Он придёт туда со своими людьми. А там будет ждать его не клад, а… – Арвин посмотрел на Балдурина, – …то, что ты придумаешь. Ловушка. Засада. Ты же алхимик. А мы в это время будем делать то, что должен был сделать я, пока все будут в «Трезубце» – чистить его закрома до нитки.

Воцарилось молчание. План был жестоким по отношению к Арвину, оставляя его в пасти у волка, но блестящим по своей простоте и дерзости. Он играл на самой сути Умбара – жадности и предательстве.

Балдурин медленно кивнул. Наконец-то родился план, достойный потомка Чёрных Владык Морей.

Воздух в палатке стал густым и спёртым, словно в трюме протекающей шхуны. Пыль, поднятая их движениями, смешалась с запахом дешёвого табака, душком Кархарона и едкой вонью «Огненного пойла». Арвин нервно провёл рукой по лицу, смахивая капли пота, выступившие на лбу, хотя в тени палатки было прохладно. Его собственная, столь блестяще предложенная минуту назад идея, теперь казалась ему гибельной петлёй, наброшенной на свою же шею.

– Ладно, – выдохнул он. – Значит, так. Я проигрываю тебе. Не просто так, а с треском. Ты уходишь с золотом, а я.… я остаюсь один на один с Моргритом. И втюхиваю ему сказку про то, что этот проигрыш – часть гениального плана. Что я поддался специально, чтобы выведать у потомка Морремаров тайну его клада. Что у тебя есть карта, и что мы встретимся у старых руин на рассвете для дележа. Он, этот жадный тролль, должен клюнуть. Должен бросить всех своих головорезов в засаду. Таверна опустеет… – он сделал паузу, глотнув воздух, как рыба, выброшенная на берег, – …вот тогда… вот тогда мы с тобой… и обчистим его сундуки!

Арвин умолк, вглядываясь в непроницаемое лицо Балдурина, пытаясь найти в нём хоть крупицу уверенности, что этот безумный план может сработать.

– Верно, – кивнул Балдурин, его голос был ровным и холодным. – Твой план держится на ненасытной жадности Моргрита. Это его слабое место. Но этого недостаточно. – Он медленно повёл рукой, словно очерчивая в воздухе финальный аккорд. – После того как мы вынесем всё ценное, таверну нужно уничтожить. Сжечь дотла. Огонь скроет следы кражи, отвлечёт его и его людей и сотрёт с лица Умбара это гниющее пятно.

Арвин присвистнул, и на его лице смешались неподдельное восхищение и животный ужас.

– Сравнять с землёй это проклятое место? Чтоб от «Трезубца» Моргота осталась лишь горстка пепла и обугленные кости? Да, я бы многое отдал, чтобы увидеть это. Но… – его энтузиазм угас, словно факел, залитый водой, – …смола, масло, жир для такого пожарища… Это дорого. И где взять? У Моргрита на всё своя цена, а у нас… – он беспомощно развёл руками.

Балдурин, не отрываясь, смотрел на него своим пронзительным взглядом.

– У меня есть кое-что, – сказал он, мысленно перебирая запасы учителя Горлума. – Но не всё. Для огня, который не потухнет от первой же лужи, нужна соль пламени. И жир глубоководной рыбы. Густое, тяжёлое горючее масло, может быть из фонарей… – он принялся перечислять ингредиенты, и с каждым названием лицо Арвина становилось всё мрачнее, будто на него сыпался пепел от будущего пожара.

В конце концов шулер достал из-за пазухи свой тощий, потрёпанный кошель, погремел жалким звоном одиноких монет и с глухим стоном отчаяния швырнул его на землю.

– Беда, Балдурин. На такое дело я бы ничего не пожалел! Но этих грошей хватит разве что на пару чарок низкосортной смолы, которой конопатят дырявые шхуны! Нам нужны ещё люди! Ещё руки, помимо наших! И время, которого у нас нет!

– У меня есть двое, – голос Балдурина не дрогнул. – Но они… на виду, как маяки в тумане. Одного недавно вытащил из тюрьмы, второго – вместе с ним. Если их увидят возле «Трезубца», если хоть один стражник запомнил их лица… Всё пропало. Мы все умрём.

Арвин задумался, его пальцы с нервной быстротой барабанили по колену.

– Решения… решения есть, – заговорил он, словно про себя. – Их можно приодеть в плащи с глубокими капюшонами – в Умбаре каждый второй так ходит, пряча лицо от солнца и соседей. Или… – на его губах появилась циничная, кривая усмешка, – …избить их до полусмерти. Основательно. Синяки и ссадины – лучшая маска, мать родная не узнает. Можно выпускать только по ночам, красться по самым тёмным улочкам, где даже крысы бояться шуршать. Или… – его глаза внезапно блеснули холодным блеском охотника, – …использовать как живую приманку. Пусть один из них болтается у тех руин, роется в земле, выглядит подозрительно. Сойдёт за кладоискателя-одиночку. Чтобы Моргрит сам его увидел и окончательно клюнул на нашу удочку.

– Ладно. Допустим, – Балдурин молча протянул руку к бутылке с «Огненным пойлом», откупорил её своим длинным, отточенным нуменорским кинжалом с изящной рукоятью – наследием былого величия – и сделал первый, небольшой глоток. Острота ударила в нос, обожгла горло огненной волной и разлилась по жилам ядовитым теплом. Он сдержанно крякнул, лишь слегка поморщившись. – За твой план, Арвин. За его дерзость, – хрипло произнёс он, передавая бутылку через груду тряпья, на которой храпел Кархарон.

В этот момент Кархарон, словно почуяв родную, огненную стихию, внезапно восстал из небытия. Он приподнялся на локте, движением, полным неожиданной грации и силы, выхватил бутылку пальцев Арвина, залпом осушил добрую треть, не поморщившись, и с тяжёлым стуком опустил её на землю.

– Бутылку… до дна, псы морские… – прохрипел он, и его мутные, залитые хмелем глаза на мгновение стали пронзительными и острыми, как у старого орла. – Или враг… не поверит, что пили всерьёз…

Сказав это, он снова рухнул на своё тряпьё и мгновенно провалился в глубокий сон.

Арвин и Балдурин переглянулись. В словах старика, сквозь пьяную шелуху, проглядывала неумолимая, грубая правда жизни. Они молча продолжили делить бутылку, уже начиная чувствовать её тяжёлую, разогревающую силу.

– Ладно, – Арвин откашлялся, его голос стал хриплым, но более уверенным. – С засадой, с сказкой про клад – всё ясно. Но чтобы всё это сработало, в таверне в час игры должно быть полно народу! В пустом зале, под взглядами только Моргрита и его быков, тебя просто прирежут у выхода, не дав сделать и шага с «выигрышем». Нужно нагнать побольше зрителей, свидетелей, шума! Чтобы у него не возникло и мысли устроить резню на глазах у полусотни пьяных моряков.

– М-м-м… Корабль… – внезапно, сквозь сон, пробурчал Кархарон, не открывая глаз и поворачиваясь на другой бок. – Дай мне корабль… тот, что с утра пришёл… видел я его… в трюмах… у него… должны быть бочонки… с самым крепким сидром… а не с бурдой, что Моргрит за монету наливает… матросы с такого судна… золота не ищут…

Балдурин замер, кусок зачерствевшего сыра застыл у рта. Идея была до гениальности простой и безумной.

– Матросы, – сказал он, и в его глазах вспыхнул огонь азарта. – Экипаж, только что вернувшийся из удачного рейда, с полными кошелями и пустыми желудками, с жаждой спустить всё. Если пустить по докам и тавернам слух, что в «Трезубце» сегодня дешёвая, качественная выносная брага и диковинные увеселения… Они снесут двери. Они создадут тот самый шум, который нам нужен.