Доктор Ланской: Тайна кондитерской фабрики Елисеевых

Глава 1

Экипаж подъехал к воротам погоста ровно в три часа дня, когда основные мероприятия прошли, колокола ближайшей часовни затихли, а на дорожках среди могил нельзя было встретить даже сторожей и работников кладбища.

Феликс сошел с лесенки экипажа, после чего подал руку Лидии.

Ледяной ветер, дувший с моря, обжег горячие щеки и смахнул со лба обоих бисеринки пота. Лидия сразу же расправила свой черный платок, который повязала еще в городском храме, откуда Феликсу и пришлось брать экипаж. Ланской же, посмотрев на букет белых хризантем, которые он с трудом отыскал в Столице, поправил черную шляпу и двинулся по песчаной дорожке, мокрой после дождя, в глубину кладбища.

Лидия шла позади, стараясь не мешать Феликсу, однако она не могла не спросить:

– Сколько ее уже нет?

– Двенадцать лет и три месяца, – точно сказал Феликс, свернув в аллею.

Он помнил, как долго враждовал с семьей Жизель за право похоронить девушку на Земле, где проходили ее последние дни, однако её отец, наплевав и на супруга, и на порядки, и на собственное больное сердце, перевез тело дочери через портал – и приказал похоронить Жизель рядом с матерью.

Сквер Ланских – Де Бюа оказался спрятанным в укромном месте кладбища, под тенью лип и тополей. Вокруг каменного возвышения, высотой в половине человеческой ноги, произрастали ровные кусты с розами и хризантемами. А на каменном платформе, облицованной белой плиткой, стояли три надгробных плиты. Однако одна из них все еще пустовала: ни фотографии, ни даты смерти. Только имя «Франц Генрихович де Бюа» и под ним дата: двадцать шестое октября одна тысяча девятьсот второго года.

Отца Жизель и супруга Анны – Марии Ланской, господина де Бюа смерть так и не забрала ни до, ни во время, ни после войны. Он по – прежнему трудился в госпитале святого Петра на востоке хирургом, не приезжал на официальные приемы и не принимал у себя никого, кроме четы Драгоновских. И то, делал исключения лишь потому, что некогда отец Киприана оказал ему неоценимую услугу: вывез вопреки запрету и самого де Бюа, и его супругу с Жизель и Феликсом в тыл во время Пятой войны за Столицу с черными эльфами.

Вспоминая тот побег, когда ему было всего двадцать три и он еще учился в медицинском корпусе, Феликс готов был провалиться сквозь землю. Почему он тогда согласился? Почему сбежал, хотя уже был военнообязанным и даже уже почти был приписан к военному госпиталю на передовой…

Подойдя к чугунной калитке, Феликс достал связку ключей, среди которых были всего три важных для доктора, и, найдя черный с орнаментом в форме крестика, отпер калитку.

Лидия лишь удивленно приподняла брови.

Сколько она брала эти ключи, чтобы съездить в Цюрих в квартиру доктора за книгами или нужными инструментами, но никогда не задавалась вопросом насчёт черного ключа с крестом.

«Вот, почему он хранит ключи от квартиры в красной шкатулке…» – промелькнула в голове у Лидии мысли.

Феликс шагнул к каменной плите – и, положив букет хризантем на надгробную черную плиту с монограммой, присел на одно колено, чтобы притронуться к фотографии Жизель, как вдруг его окликнули:

– Руки убери, подонок!

Лидия сразу обернулась, сделав шаг в сторону, а вот Феликс, медленно встав на обе ноги, не спешил поворачиваться. Однако Лидия увидела на его лице жуткую улыбку, словно Феликс знал, что предъявить ему нечего, однако сама ситуация доставляла ему отнюдь не удовольствие, а какое – то мерзкое осознание своей беспомощности. Он не мог ни ударить старика, ни что – то ему сказать в ответ.

– Ты… Ты!!!…

Старик хотел закричать, но его прервал кашель, который невольно насторожил Феликса. Лидия стояла в стороне и являлась невольным свидетелем, однако все – таки ей хватило смелости преградить рукой путь пришедшему гостю.

Но ни Феликс, ни сама Лида не ожидали, с какой силой отпихнет девушку старик, а затем, приставив к горлу Феликса деревянную трость, прокряхтит:

– Убийца пришел поумиляться?..

Феликс молчал.

Он смотрел на бывшего тестя с холодом. Этот человек не вызывал у Феликса никакой иной эмоции, кроме жалости. Доктор понимал, как выглядел в глазах старика де Бюа, но никак не мог оправдаться.

– Господин де Бюа…

– Не произноси моей фамилии, дрянь, – приказал старик, погрозив Феликсу тонким пальцем, скрытым под кожаной перчаткой. – Я все гадал, кто сюда посылает деньги и цветы, а это вот кто… бывший зятек явился грешки замаливать…

– Прошу вас, давайте не тут, – взмолился Феликс, посмотрев мельком на памятники Жизель и ее матери.

– Вон пошел отсюда, – прошипел старик.

И в этот момент его лицо сморщилось еще сильнее, так как он зажмурился от резкой боли в груди. Приложив руку к пальто и сжав ткань в кулаке, старик де Бюа оперся на трость и пошатнулся. Его придержала Лидия, взяв под руку, но в следующую же секунду получила набалдашником по щеке.

И это Феликс уже не мог стерпеть.

Он притянул к себе Лидию, наскоро осмотрел ее покрасневшую щеку с царапиной, дал свой платок и, встав между девушкой и тестем, заявил строго:

– Со мной можете воевать до гробовой доски, – Феликс многозначительно посмотрел на пустующую черную плиту, – но не смейте трогать моих людей.

– Так ты что же, – старик тяжело задышал, но выпрямился, поправив цилиндр, – уже нашел себе новую… после Жизель – то…

– Минуло двенадцать лет, – продолжал отвечать холодно Феликс. – И перед вами я не собираюсь отчитываться. Лида, пошли.

– Лида?! – изумился вновь де Бюа. – Не та ли ша…

– Закройте рот!

Феликс сам не понял, как перешел на крик, разнёсшийся жутким эхом. Листва на деревьях содрогнулась от порыва ветра, а солнце спряталось за нависшую над Дельбургом тучу. Лицо доктора стало белее снега, но голубые глаза помрачнели и в глубине зрачка загорелся недобрый огонь.

Старик де Бюа лишь поправил очки и, указав тростью на выход, сухо сказал:

– Еще раз увижу тут – дуэль. И мне плевать как, но я покончу с тобой.

– Ваше желание я удовлетворю в любое время, – согласился Феликс, кивнув. – Честь имею.

– Какая честь! Ты продал ее вместе с душой Кукольнику… как и жизнь моей Жизель…

Феликс не обернулся, но Лидия увидела, как парень сжал пальцы в кулаки до скрипа кожи перчаток. Ильинская сразу подошла, положила обе руки на здоровое плечо Феликсу и попыталась заглянуть в лицо. Но доктор отвернулся, шепча то ли проклятия, то ли заклинания, чтобы не ударить и без того подкашивающегося старика.

– Пойдемте, – попросила Лида. – Прошу вас.

– Ничего не говори мне сейчас, – больше прося, чем приказывая, прошептал Феликс.

Они удалились по дороге назад к выходу с кладбища, где у ворот Феликс схватил первый попавшийся экипаж, отдал запрошенную цену в виде двадцати серебряников и, буквально забросив Лидию на сидение, запрыгнул сам и крикнул кучеру:

– Кунцевская двадцать шесть! Дом его сиятельства Драгоновского!

– Слушаюсь!

***

Весь оставшийся день Феликс провел в постели.

Ему не хотелось ни есть, ни пить.

Даже читать никакие труды по медицине или философии, которые в минуты тревог возвращали ему спокойствие, ему не хотелось. Сердце предательски щемило почти три часа после возвращения в дом главы Канцелярии, поэтому Феликс, послав Лидию за каплями в ближайшую аптеку, задернул шторы, сбросил жилет и рухнул в кровать, закрыв глаза и задремав.

Но его покой почти сразу был нарушен.

В дверь сначала три раза постучали, а затем, не дождавшись ответа, вошли.

Феликс даже не стал открывать глаза. А зачем? Такой едкий одеколон с нотами шалфея и вишни был лишь у Киприана.

Драгоновский тихо подошел к кровати и, не применяя свои привычные едкие комментарии, посмотрел на пластину успокоительного, графин воды и лежащий на голове доктора мокрый компресс, сказал тихо:

– Пришла жалоба на мое имя. Знаешь от кого?

– Де Бюа? – без эмоций уточнил Феликс.

– Да. Изложил так, словно ты его ударил его, довел до инсульта, а потом ударил на его глазах и свою, цитирую, «любовницу в черном вульгарном платочке», – Киприан подсмотрел в письмо, хотя помнил его наизусть. – Есть, что ответить?

– Чего он хочет?

Киприан уже хотел съязвить, но понял, что в данной ситуации это либо спровоцирует Феликса на реальную глупость, либо подкосит до конца. А он не желал оправдываться перед Лидией, так как видел в девушке не просто слугу, а как раз скрытого врага, которого Феликс грамотно держит на коротком поводке своими манипуляциями.

– Требует от меня запрета на твои приходы на кладбище к могиле Жизель.

– Отписать ему лично посыл или справитесь, господин Драгоновский? – вдруг уточнил Феликс, и уголки его губ дернулись, но ехидной улыбки так и не появилось.

– Запретить я вам ничего не могу, так как это не преступление, – пожал плечами Драгоновский. – Но ответить на прошение обязан.

– Я понимаю. Каковы санкции?

– Никаких, – Киприан положил письмо на прикроватную тумбу, – я отпишу, что лично поговорю с вами и, мол, мы подумаем, как поступить. По сути, решение о вас за мной. И это не моя инициатива. А самого Короля.

– И на том спасибо.

Киприан лишь ухмыльнулся, но потом вдруг спросил:

– Скажите, вы в состоянии завтра принять князя Шелохова?

Феликс приоткрыл глаза, медленно повернул голову и еле поднял брови в немом вопросе.

– О причине визита не ведаю, однако он буквально умолял о встрече с вами. И мисс Лидией.

– А может, я там лишний?

– Нет, о Лидии он заявил лишь в конце нашего диалога. Он хочет видеть именно вас.

Феликс несколько минут молчал, но потом согласился кивком головы.

Киприан, задав еще несколько формальных вопросов из вежливости, удалился из комнаты, а вскоре после его ухода вернулась и Лидия с пергаментным пакетом, внутри коего звякали пузырьки с настойками.

***

Несмотря на поганое настроение и утренний инцидент, Феликс все – таки выбрался вечером на прогулку. Он видел, как бледнеет Лидия в четырех стенах дома канцелярского главы, а потому, заглушив собственные душевные стенания, пригласил девушку на променад.

На Столицу уже опустились сумерки. Небо алело, переливаясь то оранжевыми всполохами, похожими на оставленные небрежным художником мазки маслом, а море с синего сменило цвет на бордовое. Над водой кружились и кричали чайки, волны надвигающегося ночного шторма били о прибрежные скалы, подступив к столичной набережной, а на центральной площади уже вышли музыканты, чтобы порадовать молодых своими чудесными мелодиями.

Во многих дворцах и особняках принимали балы, поэтому вдоль дорог стояла вереница экипажей. И Феликс, осматривая каждую карету, узнавал некоторые эмблемы и выгравированные из золота или серебра вензеля.

Лидия же, придерживая шляпку с черными розами и изредка поправляя кружевные манжеты платья, выглядывающие из – под рукавов пальто, осматривала такой знакомый и одновременно чужой город. Осень вступила в свои полные права, окрасив листву деревьев в оранжевый и желтый пигмент, а из окрестных лесов и лавок торговцев несся аромат собранного первого урожая грибов.

– Как думаете, зачем к вам пожалует его сиятельство? – утончила Лидия.

Они уже сидели к тому времени в одном из ресторанов, которые еще пару десятков лет назад казались Феликсу недосягаемой мечтой. С его – то статистической зарплатой медика в госпитале, а теперь – он спокойно, не думая о ценниках, заказывает десерты ручной работы и алкоголь для себя и Лидии – и не думает ни о чем, кроме встречи на кладбище.

– Не знаю. И не желаю даже размышлять об этом до завтра, – ответил Феликс.

– Будете ругаться, если я скажу о своем дурном предчувствии?

– Конечно, – улыбнулся тепло Феликс, ковыряя ложкой в воздушном креме своего десерта. – Но несильно, – заметил потом доктор, – ибо меня тоже что – то беспокоит.

– После того, что вам пришлось пережить две недели назад, вас еще что – то может напугать? – усмехнулась Лидия, сунув в рот клубнику с верхушки своего наполеона.

– Знаешь, человеческий организм способен на многое. В том числе и забыть о боли, полученной в экстремальных условиях, – Феликс посмотрел на закатную Столицу, после чего вновь обернулся к Лидии. – И я в полной мере пользуюсь этой способностью своего сознания.

– Не верю.

– Твое право, – парировал доктор, – давай просто отдохнем. И не будем думать больше ни о чем. Нам осталось тут пробыть всего неделю. И поедем домой… в Альпы…

На лице Феликса появилось выражение неги. И Лидия лишь улыбнулась. Она знала, как сильно Феликс держится за замок графа в горах, так как попал в него еще юнцом, вырос там под наставничеством отца нынешнего графа Шефнера – и именно оттуда получил первое направление в Италию на повышение квалификации.

Лидия внимательно слушала некоторые рассказы Феликса о своей жизни в Швейцарии, поэтому понимала многие рвения и недовольства своего начальника. Но одного все равно понять не могла:

– Скажите, а почему Жизель все – таки похоронили тут, в Столице? А не на…

– Она была выходкой Троелунья. Ее родители работали сначала при королевском госпитале, а после Шестой войны специально для них построили больницу на Южных островах. Слышала что – то о клинике де Бюа?

– Разумеется. Брата там лечили от пневмонии.

– Вот и все. Отец Жизель оказался сильнее в связях, чем государственный изменник, поэтому сразу отобрал у меня тело, перевез его назад в Троелунье и похоронил. Знала бы ты, сколько я потратил времени и сил, чтобы узнать хотя бы адрес кладбища, на коем покоится моя Жизель, – взгляд доктора наполнился тоской, о которой Лидия не могла даже подумать, – но, узнав, стал ходить к ней, как тот самый преступник: тихо, скрытно и чуть ли не крадучись. Как вор…

– Перестаньте, – Лидия положила свою ладонь поверх пальцем доктора. – Вы оправданы. Все хорошо. Вы знаете, где она лежит, запретить вам ее посещать никто не запретит. Вы же были в браке официально.

– Для старика это ничего не значило. Я был для него как бельмо в глазу, – Феликс запил застрявший комок обиды вином, – и даже сейчас пытается убрать меня с дороги.

– Это глупо…

– И тем не менее.

Они вновь посидели в тишине, слушая, как в углу ресторана, на миниатюрной сцене, играют музыканты. Лидии показалось, что мелодия похожа на блюз, и Феликс не стал спорить, так как его познания в музыке кончались там же, где и нотная грамота, освоенная в приходской школе.

– А вы умеете играть? – вдруг спросила Лидия.

– Чего?

– Я слышала, как вы иногда что – то наигрываете на рояле в гостиной второго этажа, – припомнила Лидия. – Только никогда не могла понять, что именно вы пытаетесь исполнить.

– Да просто от балды нажимаю клавиши, – отмахнулся Феликс, допив вино и попросив у официанта счет. – Я не умею играть, как ты это видела у всех дворян. Так, гаммы и некоторые церковные пения.

– А хотели бы научиться?

Феликс, отсчитав из портмоне нужную сумму, положил в папку официанта, после чего поднял на девушку взгляд. Но Лидия даже не ожидала, что он будет наполнен не укором, а как раз вопросом: а можно ли?

– Я владею тремя инструментами, – поняла все без слов Лидия. – Я боялась раньше к вам подойти с этим вопросом, но перед отъездом сюда, в июле, вы прямо что – то пытались сыграть. Но я поняла, что вы не знаете некоторых знаков.

– Ха, да, в этом плане мне не повезло с учителями, – улыбнулся Феликс. – Ну что же, вот мы и нашли для себя досуг на ближайший вечер. Только приготовь сразу успокоительное.

– Бросьте, – Лидия повязала шарфик и набросила пальто, – если вы знаете нотную грамоту, поверьте, с вами будет в разы легче, чем с моим тупым братцем, который только и мог, что тыкать в клавиши пальцами.

Она протянула ему руку – и почти сразу они ушли из ресторана, направившись в дом к Драгоновскому.

За несколько недель, что провели Ланской и Ильинская в гостях в столичном доме Киприана, Лидия успела обойти весь особняк канцелярского главы и найти в одной из комнат накрытый черной тканью рояль известной в Троелунье марки.

Белоснежный красавец стоял в абсолютно пустой комнате, в которой на стенах не было обоев, а краска с досок паркета, как и лак, были словно специально содраны, обнажив оранжевое и потемневшее от времени дерево. На окнах был вековой слой пыли, а покрывшиеся паутинной сеткой портьеры были больше похожи на половые тряпки.

Когда Лидия провела Феликса в данную комнату, первой мыслью врача было: не начнется ли здесь аллергия? Но потом, когда девушка сдернула черную ткань с рояля и оголила его безупречный блеск, не тронутый временем, Феликсу стало ясно: Киприан ухаживал за инструментом, раз выделил для него отдельную, пусть и убитую, комнату.

Однако стул для занятия пришлось нести слугам, так как покрывшаяся слоем грязи табуретка с мягкой вставкой вместо сидения совершенно не понравилась Лидии. А нужное сидение нашлось как раз в гостиной на первом этаже перед камином: хозяин любил закинуть на него ноги, когда разбирал письма.

– Спину ровно, руки должны быть слегка опущены, а пальцы округлены, как будто вы держите апельсин, – начала Лидия, стоя рядом с Феликсом и правильно ставя его руки.

– Ты мне решила запястье сломать? – усмехнулся доктор, пытаясь выставить руки в нужную позицию.

– Нет, хочу, чтобы вы не мучились при перестановке пальцев. Ну вот же, можете, когда хотите.

– Упаси боже тебе знать, кого ты мне сейчас напомнила.

– Вашу учительницу?

– Хуже – моего гувернера, который учил меня этикету у Шефнеров.

Феликс невольно выпрямил спину и расправил плечи, так как рефлекс получить боль от удара тростью по лопаткам работал безотказно. Хотя самого старика уже не было в живых, а Маркус нанял другого учителя, чтобы он преподавал уже его детям, Феликс мечтал, чтобы новый гувернер ни за что не выжил настолько из ума, что схватился бы за палку.

– Итак, вы знаете гаммы?

– Разумеется.

– Сыграйте.

Феликс, сам не зная зачем, начал перебирать пальцами знакомые клавиши. Гаммами в приходской школе обычно наказывали, заставляя наигрывать их часами, пока у воспитанников не заболит голова. Либо же, пока самому учителю, давшему наказание, не надоест слушать одно и то же.

– Отлично. А теперь скажите: что вы знаете? Ну, из произведений.

– Службу «Аве Марии», – внезапно рассмеялся Феликс, нажав пару первых аккордов. – Я во гробу ее не забуду, мне кажется.

– А вам ее еще и сыграют на похоронах, – подхватила Лидия.

– Мне кажется от этого я воскресну…

Пустая комната наполнилась фоновым эхом смеха двоих.

Феликс и Лидия хохотали так, что даже несколько слуг пару раз заглядывали в комнату, чтобы убедиться, что молодые не сошли с ума. Но Феликс их быстро выпроваживал, а Лидия, покопавшись в принесенных из библиотеки Киприана бумажных нотных сборниках, отыскала свой самый любимый.

– Тут самое простое, – сказала она, утирая слезы в уголках глаз. – Я их играла в семь лет на камерных вечерах у отца.

– Так сильно меня не унижали еще, – Феликс стал считывать с листов текст.

– Поверьте, в этом нет ничего зазорного.

Следующие три часа они потратили на разбор мелодии и аккордов к ней для обеих рук. Феликс быстро адаптировался под различный текст для правой и левой руки, послушал, как мелодию «Ариэтты» играет сама Лидия, запомнил ритм и стал пытаться повторять.

И Лидия, вопреки его ожиданиям, была в восторге. По кусочкам, по тактам, но в конце концов Феликс освоил текст и стал коряво, но играть почти беспрерывно. Единственное, что постоянно подписывала карандашом Лидия, это диезы и бемоли, в которых Феликс ничего не соображал. Хотя и играл иногда их в «Деве Марии», только не знал, что черные клавиши служат как раз для повышения или понижения тона.

Когда за окном уже стемнело , а слуги позвали их в третий раз на ужин, Феликс закрыл крышку рояля и, забрав с собой ноты, направился вместе с Лидией в их комнату. Но уже по дороге служанка, молодая девчушка, служившая Киприану еще с его назначения на пост главы Канцелярии, пригласила и Феликса, и Лидию в основную гостиную, где за столом уже заседал Киприан.

У Феликса екнула душа.

За две недели Киприан приглашал их всего дважды к столу в основной гостиной, где трапезничал в одиночестве: первый раз был сразу после того, как Феликс встал на ноги после ранений, а второй – когда Эдгар, лечащий врач Ланского, официально снял последний шов с кожи больного и заявил о скором восстановлении функции левой руки.

– Что за праздник? – уточнил Феликс, присаживаясь по правую руку от Киприана.

Стол ломился от еды: жареные птицы, тушеные овощи и мясо, различные нарезки, три вида вина и соков, а также дорогой по меркам Столицы южный виноград, больше похожий на красные стеклянные бусины. Это был особый сорт, который поставляли только власть имущим за баснословные деньги.

– Ну как же, – развязно пропел Киприан, запив виноградину во рту вином. – Сегодня я получил награду лично от Короля! – парень указал пальцем в потолок.

И Феликс, проследив направление перста, уткнулся взглядом в одну из люстр, на выгнутых щупальцах коей поселились мотки паутины.

– За какие заслуги? – спросила Лидия.

– Ну как же… предотвратили химическую опасность, схватили всех участников банды «Чумной доктор», а также поставили вам, господин Ланской, еще одну галочку в оправдательный приговор, – Киприан прищурил глаза, посмотрев на Феликса, как на сообщника. – Считаю, за это можно выпить.

– Отказаться можно?

– Ни в коем случае.

– И какие санкции?

– Лишение жилья, – усмехнулся Киприан, – а поверьте, апартаменты в центре Столицы за бесплатно вам уже будет не найти. Не то время.

– Это существенно, – смягчилась Лидия, посмотрев со снисходительной улыбкой на Феликса.

Вечер прошел в относительном спокойствии, Киприан, хоть и был изрядно пьян, мыслил, на удивление Лидии, трезвее любого циника. Феликс, выпив около пяти бокалов белого вина, также стал немного елейным и раскрепощенным, отчего между доктором и канцелярским главой завязался спор.

Лидия же, смакуя один бокал красного вина на протяжении трех часов их трапезы, иногда налегала на фрукты и мясную нарезку, если чувствовала тошноту. Однако, когда часы в гостиной пробили одиннадцать раз, а Феликс и Киприан уже чуть ли не рвали друг другу манжеты рубах за правоту в только им понятном споре, Драгоновский крикнул:

– Десерты от Елисеевых! Быстро! Заказные!

Слуги тут же ретировались на кухню, а через пару минут перед Лидией и Феликсом появились блюда и подносы с различным фигурным печеньем, шоколадными конфетами в вариативных формах, а также выкованная из темного шоколада фигурка балерины, на юбке которой оказалось распылено сусальное золото.

– Это вам, мисс Лидия, – сказал Драгоновский. – Для дела с Разумининым и Панкратовой вы сделали слишком многое. Ну а вы, доктор Ланской, угощайтесь. Ибо вот… ой…

Киприан встал из – за стола, пошатнулся, задел соседний стул, снес его, но не остановился. Добравшись до стеклянного шкафа со статуэтками и императорской коллекцией фарфоровых сервизов, Драгоновский достал свернутую в свиток бумагу, скрепленную красной лентой и печатью Дворца.

Феликс сразу взял свиток, развернул и, соображая лучше самого Киприана, раскрыл от удивления глаза.

– Это же…

– Да – да! – подтвердил Драгоновский. – Ваша награда…

– Покажите, – Лидия подошла к Феликсу и посмотрела через плечо. – Что?.. Неужели…

– Да! Феликсу выражена милость самого Правителя! Это круче, чем получить грамоту от короля! Да с этой бумагой вы сможете делать все, что хотите! И все оправдаете вот этой строчкой, – Киприан указал безошибочно в строку, – «предъявитель сего делает данное действо только в интересах Канцелярии и его Величества, Короля Столицы…». Да с такой бумагой вы… мы… нет, вы!..

Киприан не договорил, так как внезапно опрокинул на себя бокал с вином, а Феликс, отдав документ относительно трезвой Лидии, кивнул на лестницу. И девушка сразу ушла, вновь сковав документ красной королевской лентой.

Глава 2

Как закончился вечер, прошла ночь и наступило утро Феликс не помнил.

Его память смутно запечатлела, как он добрался до комнаты, сбросил с себя жилет, рубаху и брюки, переоделся в пижаму, неверно застегнув ряд пуговиц и рухнул в кровать, не умывшись и не приведя себя в порядок перед сном.

Также утром он не услышал звона часов, которые обычно будили его в девять. Лидия не стала заводить механизм, поэтому маятник спокойно и мерно отсчитывал минуту за минутой, дав Феликсу выспаться, протрезветь, собрать мысли в небольшую кучу и очнуться.

Солнца в этот день не было, за окном барабанил по черепичным крышам дождь, стекла были смазаны из – за капель и струек, стекающих с наличников, а камин напротив кровати трещал так, что у Феликса сначала разболелась голова.

Зато тело не трясло от прохлады, как то обычно бывало до появления в его жизни верной ассистентки. Лидия редко видела его пьяным, а тем более буйным, поэтому уже знала все действия: одежду в стирку, тело – в кровать, в камин – дрова и огонь, чтобы наутро не накрыла дрожь.

Рука Феликса прошлась по тумбе, до которой он смог дотянуться, нашла наручные часы и поднесла их к лицу.

Стрелки на белом циферблате указывали на шестерку и десятку, отчего у Феликса вырвался недовольный стон, после которого последовали попытки встать на кровати.

– Господин Феликс?

Доктор тут же рухнул на подушки и чуть заново не вывернул запястье. Повернув голову и увидев вошедшую Лидию с завтраком, он лишь облегченно выдохнул и прохрипел:

– Во… да…

Лидия лишь цокнула языком, налила из графина ледяной воды и, отдав бокал Феликсу, с улыбкой и еле сдерживаемым смехом, наблюдала, как доктор жадно глотает жидкость, а после с трудом свешивает с кровати ноги и поднимает взгляд на дымящийся разогретый завтрак.

– Ну спрашивать о голове не буду, – усмехнулась Лидия, сев на кровать рядом с Феликсом. – Вижу, что «хорошо».

– Ой, не начинай, – попросил Феликс, приложив к гудящему виску холодный стеклянный бокал.

– Да ладно, вам еще повезло. Киприан вон вообще лежит пластом около унитаза.

– Вот уж повезло…

Феликс все – таки встал и, завернувшись в свой шелковый халат, пошел умылся. На удивление, его лицо было не опухшим, как обычно после пьянок, однако Феликс почти сразу увидел на подбородке и висках странные красные точки.

Аллергия? Но он ничего вчера такого не ел… Насколько помнил сам доктор, у него была лютая непереносимость огурцов, а также ореховой пасты. О последнем он узнал не так давно. Просто случайно поел с Лидой в кофе Цюриха десерты с этим ингредиентом, а на следующий день мучился с мазями и гелями для лица.

– Странно, – удивилась Лидия, которую Феликс позвал для диагностики. – Вчера ни пасты, ни огурцов не было. В конфеты ореховую пасту не добавляют, да и вы их съели всего ничего.

– Десертами закусывал?

– Точно нет. Я следила. Что ж, пойду куплю мазь, – заметила Лидия, – а вы пока завтракайте.

Феликс кивнул, сел за стол и, проводив взглядом Лидию до дверей и услышав, как в гостиной хлопнули двери, набросился на завтрак. На удивление доктора, несмотря на похмелье, аппетит не пропал. Наоборот – ему хотелось что – нибудь съесть, словно он провел три операции подряд, но не ел и не пил до этого…

Однако его трапезу прервал странный зуд, который сначала разгорелся на правой руке, а затем уже чуть ниже груди и на спине. Отдернув рукав халата и посмотрев на руку ниже локтя, Феликс с ужасом увидел жуткое покраснение и начинающуюся сыпь.

Оставив кашу и чай, Феликс подошел к зеркалу трельяжа, осмотрел лицо, руки и грудь, после чего высунул язык. Как он и думал: отравление. Почти весь язык был в белом налете.

– Только этого не хватало, – рыкнул Феликс, доставая из кейса таблетки, привезенные с Земли. – Не понос, так золотуха…

Лидия вернулась относительно быстро, выслушала вердикт Феликса, после чего осмотрела более детально и лицо доктора, и его язык, и даже шею, покрасневшую за несколько минут до того, что казалось, будто бы Ланского выпустили из бани.

– Придется потерпеть, – Лидия окунула ватную палочку в купленный раствор и начала обрабатывать выскочившие покраснения.

И Феликс почти сразу поморщился. Лекарства обожгло кожу, но Лидия, странно улыбнувшись, зачем – то подула на щеку доктора.

– Ты чего? – удивился Феликс.

– Просто вы смешно поморщились.

– Садистка, – усмехнулся доктор, откинувшись в кресле, куда его посадила для процедуры Лидия.

– А вы – зануда редкостный.

– Ну погоди, вернемся мы в Швейцарию, – протянул Феликс, вытягивая раненую ногу.

Рана, хоть и затянулась, все – таки еще болела. А вспоминая, с каким цинизмом к чужому страданию снимал швы Эдгар неделю назад, Феликс невольно вздрагивал. А Лидия, закончив обрабатывать кожу, закупорила пузырек и, оставив его на трельяже, села на диван напротив Феликса и заметила:

– Вас ждет господин Шелохов. Я видела его внизу.

– Уже? – удивился Феликс, взглянув на часы.

Стрелки показывали без пяти одиннадцать.

– Что ж, быстрее встретимся – скорее разойдемся. Лида, подготовь тот ужасный костюм.

– Мой любимый? – коварно протянула Лидия.

– Именно.

Лидия сразу же принесла подготовленный комплект, и Феликс, с глубоким вздохом, стянул халат, сбросил удобную рубашку и позволил Лидии вновь надеть на себя белоснежную махину с узлами по бокам и воздушными рукавами, на которых, как казалось Феликсу, он рано или поздно взлетит.

Но когда Лидия начала поправлять ему ворот рубахи, Феликс вдруг заметил некую грусть на ее лице. Словно девушка узнала какую – то тайну, но знание не принесло ей радости, а скорее отяготило и без того рваную душу Ильинской.

Феликс остановил руки Лидии, когда девушка завязывала ему под воротником нашейный платок, и уточнил:

– Что случилось? Ты словно…

– Меланхолия, – отмахнулась коротко Лидия, продолжая свою работу. – А может… я просто устала.

– Устала? – Феликс вновь остановил ее руки, после чего взял двумя пальцами ее подбородок и поднял лицо девушки на себя. – Лида, что такое? Тебе плохо?

Но на это он получил лишь пустой взгляд. Лидия ни о чем не думала, поэтому, молча закончив сборы Феликса, удалилась в свою спальню. Феликс не сразу даже услышал, как хлопнули ставни дверей, как зацокали за стенкой каблучки и как по вентиляции разнесся аромат роз и хризантем: Лидия вновь что – то создавала из цветов.

И вдруг Феликса словно током прошибло: он вспомнил их последнее дело в особняке Разуминина. И тут же пальцы прикоснулись к горячим губам. Феликс лишь зло цокнул языком, вспоминая и поцелуи, и сцены с Верой, и его достаточно опрометчивый визит в Кенсион…

Невольно Феликс схватился за волосы, потом глубоко вздохнул и успокоился. Сердце предательски застучало, когда он припомнил поцелуй на болоте. Да, для дела. Да, ради спасения Лидии… Но зачем он сделал именно это? Неудивительно теперь, что ассистентка волком смотрит на него. Кто – то да принес весточку, как ей удалось спастись от призрака Арины.

– Господин Феликс…

Голос Лидии пронзил слух Ланского, после чего он, обернувшись, увидел фигуру Лидии в дверях. Девушка стояла в своем изумрудном платье с обтягивающими ее тонкие руки рукавами и спадающим на плечи кружевным воротом. Юбка свободно болталась, так как корвет и фижмы девушка решила не надевать, а на ногах сверкали натертые пастой черные туфли с самым маленьким каблучком, какие были в гардеробе Лидии.

Шоколадного оттенка волосы девушка заколола в низкий пучок, оставив две прядки по бокам, а также прикрепив с правой стороны украшение в форме букета цветов, инкрустированного драгоценными камнями разной масти.

И Феликс сразу узнал данную заколку: он сам подарил Лидии данную вещицу, когда вернулся три года назад из Франции. Однако раньше Ильинская никогда ее не надевала. Хранила в своей шкатулке из вишневого дерева и отмахивалась от любой причины надеть украшение.

– Вас уже ждут, – спокойно сказала Лидия.

– И тебя, я так понимаю.

– И меня, – не стала скрывать девушка, но опустила взгляд.

Не задавая больше ни одного вопроса, Феликс взял под руку Лидию – и они вместе спустились по гранитной лестнице в приемную Драгоновского. Самого хозяина дома не было, но слуги были обучены: взяв одежду у Шелохова и маленького Миши, служанки проводили обоих на кожаные диваны, а после – предложили чай и кофе.

Шелохов был одет как и полагается чиновнику: черные брюки, спокойная утонченная рубашка с черными узорами на манжетах – и вышитым золотыми нитями орлом на груди с правой стороны, – а также красном камзоле, который отлично скрыл неестественную худобу мужчины.

В правой руке Шелохов держал трость из черного дерева с серебряным набалдашником в форме головы коршуна, а поверх кожаных перчаток надел всего два перстня: свой государственный, золотой, с гравировкой двуглавого орла, и потоньше, серебряный, с рубином внутри.

Но если Лидия разглядывала именно Александра, то Феликсу на глаза сразу попался оставшийся стоять около дивана Миша. Мальчишка был одет в строгие брюки, сшитые специально для него, заправленную в них рубаху и жилет, который смешно топорщился, создавая гармошку на животе и боках. В руках ребенок держал бескозырку с синей лентой и плюшевого коричневого медведя, у которого глаза сияли на солнце ярче, чем украшения Лидии в мерцании свечей.

Увидев Феликса и Лидию, Александр тут же встал, подошел к вышедшим к нему временным хозяевам дома Драгоновского, поцеловал тыльную сторону ладони Лидии и протянул руку для рукопожатия Феликсу. И доктор не увидел повода отказать.

– Феликс Аристархович, как же я рад, что вам легче, – искренне улыбнулся Александр. – А то по Столице уже начали ползти дурные слухи.

– Представляю, – усмехнулся доктор. – Но вашими молитвами – я в относительно добром здравии.

– Это хорошо. Мисс Лидия, – Шелохов посмотрел на девушку, – позволите ли вы поговорить нам чисто мужской компанией?

– Разумеется, – Лидия кивнула, склонила голову перед Феликсом и удалилась в соседнюю залу.

А Феликс, поправив нашейный платок, начал медленно догадываться, в каком русле может пойти дальнейший диалог, а потому – начал готовить аргументы. Однако Александр, щелкнув пальцами, подозвал тем самым к себе племянника.

И Миша, не поднимая взгляда, подошел.

Феликс вопросительно взглянул на Александра, но тот, глубоко вздохнув, вдруг склонил голову и уточнил:

– Доктор Ланской, скажите, сколько бы взяли за позицию учителя для моего племянника?

– Учителя? – не поверил Феликс, – В каком плане? Я не преподаю… то есть… я читал лекции когда – то в Цюрихе… но это было для начальных курсов…

– Вы не поняли, – Шелохов сунул руку во внутренний карман камзола, достал оттуда конверт и передал в руки Феликса. – Тут официальное прошение, доктор. Я прошу вас взять к себе в ученики моего племянника Михаила, а также там указано, что я готов выделять в месяц любую сумму на его содержание. Хоть сто тысяч лир, мне все равно. Главное, чтобы вы…

– Нет.

Феликс протянул письмо назад.

Он знал такую практику: если в ребенке видели потенциал, его отдавали в ученики. Многие врачи, именитые хирурги или фармацевты, так набирали себе учеников и последователей, передавая им сокровенные знания и техники, а также пристраивая некоторых в госпитали и больницы, где было чем «поживиться».

Феликс имел связи, он мог выучить Мишу, помочь сдать ему экзамены и после – пристроить к хорошим специалистам в Столице, Дельбурге или Герштадте. Но не желал этого делать. Во – первых, как он знал по себе, не каждому может быть дано в целом быть врачом, а во – вторых – не каждая психика способна выдержать то, что будет происходить на глазах будущего доктора в приемном отделении или уже на операционном столе. Сам – то Феликс еще очень хорошо помнил, как падал в обмороки при виде выступивших костей при открытых переломах, а также после семичасовых операций, когда подкашиваются от усталости ноги, когда нечем дышать и тебе приносят медсестры кислородную маску, дабы еще и врач не оказался рядом с пациентом в палате.

– Но доктор…

– Сколько ему? Пять? – уточнил строго Феликс, смотря на Мишу.

– Почти пять, – поправился Александр, – но послушайте, прошу вас…

– Вы собираетесь мне отдать ребенка? Вы серьезно?

– Доктор Ланской, позвольте мы поговорим. И я вам все объясню.

Феликс не желал терять время, тем более, что ему было чем заняться, однако из уважения и благодарности, он кивнул на диваны, сел сам и дождался, когда Шелохов расположиться напротив. Миша остался стоять, но доктор, отругав себя тысячу раз, пригласил ребенка сесть рядом с ним в кресло.

– Доктор Ланской, буду откровенен: я не готов мириться со способностями Михаила, – открыто признал Шелохов. – Они усиливаются, он начинает говорить с пустотой все чаще. Его предсказания о дате и времени смерти сбываются с поразительной регулярностью. Он впадает в трансы, подолгу спит, а также, отчего – то, стал бояться воды. На речку его не вытащишь, не говоря уже об озере.

– И в этом причина? – бровь Феликса невольно изогнулась.

– Почти… он пугает Риту. Постоянно кричит на нее, толкает и даже вчера ударил.

– Травма?

– Нет, бог миловал. Просто синяк на плече. Но сейчас это толчок и синяк, а в будущем… что может случиться с ним в будущем?

– Допустим. А как вы видите попечение на моей шее? – не понимал Феликс. – Жилье – то есть, а вот навыки… Вы же понимаете, что я смогу его обучить только тем наукам, которыми сам владею в совершенстве.

– Не скромничайте. У вас четыре высших образования. Не думаю, что вам не хватит ума воспитать этого…

И тут Александр осекся. Он посмотрел на Мишу с такой злостью, что Феликс невольно подался вперед, чтобы загородить собой ребенка, и уточнил:

– Господин Шелохов, в чем истинная причина? – глаза Феликса сверкнули сталью. – Не лгите мне. Я все вижу. Скажите прямо: Михаил вам мешает. Рита вам стала как замена покойной дочери. Я ни в коем случае не смеюсь над вашими чувствами, а даже понимаю их отчасти, но вы сейчас губите своего племянника.

– Если бы я хотел его сгубить, то сами знаете – плеть висит всегда на поясе…

И тут от Феликса не укрылось, как Миша вжался в спинку кресла, обхватил себя руками и заплакал. По его щекам скатились две слезинки, а глаза заблестели от отчаяния, когда мальчик поднял взгляд на дядю и посмотрел с мольбой: не отдавай.

Феликс сразу приблизился к мальчику и, протянув к нему руку, вдруг увидел молниеносную реакцию: Миша закрыл голову руками, словно ожидал удара.

– Вы его били? – уточнил строго Феликс.

– Естественно. Иначе он не успокаивается.

И тут у Феликса покраснели щеки.

Его взгляд засиял яростью, а пальцы сжались в кулаки. И лишь неведомая сила свыше не дала ему ударить чиновника. По спине прошла дрожь, мышцы сковало судорогой, а зубы заболели – настолько сильно Феликс их стиснул.

– Доктор? – по лицу Шелохова Феликс сразу понял, что своей мимикой выдал истинные чувства.

– Ничего, – рыкнул Ланской, глубоко вздохнув и выдохнув. – Можем ли мы устроить своего рода «проверку»?

– О чем вы?

– Сейчас начались каникулы, если я не ошибаюсь, – заметил Феликс, – пусть Миша останется у меня на неделю. А потом я уезжаю в Швейцарию.

– И? – выжидающе и с надеждой уточнил чиновник.

– И, если я выявлю причину, по которым у Миши происходят истерики, я заберу его с собой.

– А если нет?..

– Он отправится домой, – пожал плечами Феликс, – ну право слово, господин Шелохов, вы же не думали, что я возьму на себя такой крест – и оставлю ребенка, о заболевании которого я не знаю ничего.

– Так вы думаете…

– Психика детей нестабильна, а если вы его и били еще – я не исключаю, что Мише может потребоваться другой специалист. И специальное, домашнее, – подчеркнул Феликс, отчего Александр побелел, – обучение.

– Доктор…

– Я сказал свое слово, – заметил Феликс строго, встав. – Моя цена: пять тысяч золотых. Этого хватит на проживание, еду и одежду для мальчика, а также на различные учебники и книги. Непредвиденные расходы, до отъезда, я беру на себя.

На несколько минут в комнате повисло гробовое молчание. Феликсу даже показалось, что его сердце остановилось от волнения, а легкие перестали раскрываться и сжиматься, лишая организм кислорода. Но потом, когда половицы под каблуками туфель Шелохова скрипнули, доктор понял: обратного пути нет.

Александр Дмитриевич, поравнявшись с Феликсом и посмотрев на врача снизу вверх, сунул руку во второй внутренний карман камзола, выудил из него пергаментный сверток и передал Ланскому в руки.

Шелохов буквально насильно вложил пакет, перетянутый бечевкой, в ладони Феликса и сжал пальцы доктора на «подарке».

– Я знал, что вы поймете. Правда, чистоты ради, я подготовил на пару тысяч больше для вас.

– Господин Шелохов…

– Я вверяю вам Михаила и очень рассчитываю, что вам удастся сделать из него нормального ребенка.

Феликс хотел ответить, но прикусил язык. Ссориться с Шелоховым он не собирался, так как повода особо не было. Ланской не был меценатом и тем более – благодетелем. Детей он не любил, не испытывал рядом с ними ничего, кроме чувства страха, однако, поразительным образом, лечить малышей ему нравилось.

«Самые благодарные пациенты…» – порой думал Феликс, когда начинал видеть не слезы ребенка от боли, а улыбку. Эту закономерность доктор заметил в себе, когда растил с грудного возраста первенца своего графа. А малыша Лилия родилась слабенькой и часто болела в первый год жизни. Бессонные ночи, постоянные поездки в город за лекарствами, стенания родителей и причитания слуг, которые то корили, то молили врача – все это встало перед глазами Феликса как написанная акриловыми красками картинка, которую некий художник в его сознании запечатлел на вечной пленке сознания.

Ланской не вовремя задумался.

Шелохов, видя, что доктор погрузился в свои мысли, поспешил удалиться из зала, попросив слуг проводить его к Лидии. А Феликс, очнувшись и увидев в руках конверт, тут же бросил его на стол и, посмотрев на сидевшего неподвижно Мишу, глубоко вздохнул.

Что ж, остаток своего «больничного» Феликс приготовился провести в муках.

«Сам виноват, нечего было соглашаться!» – отругал себя мысленно Ланской.

Но дороги назад не было, как и в свои тихие апартаменты на втором этаже без Миши.

***

– Ну вот, тут ты будешь временно жить. Тесновато для двоих, но думаю, ты не такой уж и привереда.

После ухода Шелохова из дома Драгоновского, Феликс ненадолго вышел с Лидией в сад – переговорить. И на их небольшом коллоквиуме были приняты решения и обговорен новый порядок взаимодействия при ребенке и без него.

Михаилу предстояло остаться в комнате Феликса, так как одного мальчика доктор оставлять не желал. Хоть его дар и отличался от способностей Михаила, Феликс был уверен: общение с ребенком и изучение его психики поможет ему самому лучше узнать о своём даре.

Поэтому, выделив Михаилу место на широком диване возле камина, а потом разложив вещи Шелохова – младшего в своем шкафу на трех отдельных полках, Феликс присел около сжавшегося от страха мальчика и, протянув руку, вновь увидел реакцию.

Миша шарахнулся так, что стукнулся кистью руки о деревянный подлокотник дивана.

– Бить будете, доктор? – вдруг спросил тихо Миша.

– Бить? За что? – изумился Феликс, но сразу понял: мальчишка уже выучил на рефлекторном уровне – поднятие руки значило удар, а за ним, обычно, следовала и боль.

– Дядя бил… за любой взгляд…

– Михаил, я сразу хочу тебе обозначить правила, – не стал терять времени Феликс, – Во – первых, рукоприкладство запрещено. Я не сторонник физических наказаний. Во – вторых – я не твой дядя. А твой, как мы теперь выяснили, новый учитель. Во время уроков обращайся ко мне «доктор Феликс» или «господин Ланской», как твоей душе угодно. И в – третьих – если тебе будет плохо или страшно, сразу говори мне.

– Вы о них? – уточнил мальчик, кивнув в сторону.

– Да. Я как никто другой знаю, что такое, когда не к кому обратиться. Так что таких ошибок с тобой я не повторю.

– Доктор Феликс, – Миша вдруг утер слезы с щек, – можно спросить?

– Разумеется.

– Мама… она перестала приходить… она что, бросила меня?

Феликс слегка стушевался.

Ну как объяснить ребенку, что духи имеют свойство либо уходить в вечность, либо же превращаться в более мерзких тварей, которые более не являются ни душами родственников, ни даже чем – то похожим на душу. Феликс не думал, что Мария стала чем – то гадким, но и с трудом представлял, куда бы могла отправиться после почти полугода пребывания между небом и землей.

– Не бросила, – Феликс почувствовал, как закололо за грудиной слева, поэтому глубоко вздохнул и попытался успокоиться. – Просто… душам нужно уходить… В религии же есть ад и рай. Слышал о таком?

– Да…

– Ну вот, твоя мама ушла на небо. Ей было уже давно пора, – Феликс готов был вымыть хлоркой свой язык медика, но по – другому он не мог объяснить мальчику, почему дух матери покинул его.

– Она ушла, когда дядя… в общем, вот…

И тут Миша поднял рукав рубашки – и Феликс ужаснулся. Глубокий порез, который покрылся коркой и новым, более светлым, эпидермисом. Доктор сразу понял: шрам остался после применения либо железного прута, которым промышляли чаще в деревнях, либо же… ножа? Или рапиры?

Феликс придвинулся, аккуратно взял руку мальчика в свои и, осмотрев рану, крикнул Лидию. И девушка, словно ожидая у дверей, вошла, приблизилась к Феликсу и Михаилу и, посмотрев на порез, ахнула.

– Это что?!

– Это Шелохов переписывает принципы Макаренко, – зло произнес Феликс. – Принеси мне компрессы, пожалуйста. И ту настойку на основе алое, которой ты мне обрабатывала порезы после снятия швов.

– Минутку.

Лидия быстро убежала в свою комнату, но вскоре вернулась со всем необходимым. А тем временем Феликс, сняв с мальчика жилет и закатав рукава его рубахи, тут же увидел еще парочку синих и пожелтевши следов от побоев, а затем, приказав Мише раздеться до исподнего, невольно ахнул.

– Михаил, откуда?!

Феликс начал осматривать мальчика, разглядывая каждую рану на его спине, где не было живого места, а также плечи и ноги ниже ягодиц. Все было синее и красное, где – то даже до сих пор лежали швы, а что – то пожелтело, но расползлось огромными пятнами по коже ребенка.

– Ай!

Миша сжался, когда Феликс случайно нажал на один из синяков, и доктор сразу взял ребенка на руки, потащил в ванную комнату и, пригласив Лидию с полотенцами, приказал:

– Неси мыло, спирт и бинты. Тут работы часа на три.

– Температуры нет?

Лидия сама приложила руку ко лбу Миши, но ничего не почувствовала. Кожа малыша была сухой как пергамент, но стандартной температуры. И Лидия не могла не указать на сие Ланскому, но Феликс, наскоро осмотрев лицо ребенка и его слизистые, сам прекрасно увидел последствия изнеможения.

– Закажи обед. И побольше жидкости. А лучше – передай на кухню, чтобы откупорили запасы – и сварили компоты.

– Поняла. Справитесь?

– Конечно.

Час потребовалось Феликсу, чтобы, засучив рукава и стянув резинкой волосы сзади в хвост, отмыть спину Михаила, увидеть полностью всю картину случившегося, после чего закутать мальчика в свой теплый махровый черный халат и вынести в комнату.

Усадив Мишу около камина в кресле и завернув его на всякий случай в еще один плед, подготовил бинты и растворы, чтобы помочь, но вдруг услышал от ребенка:

– Зачем вы помогаете?..

– В смысле «зачем»? – Феликс отжал первый компресс в растворе и приложил к ранам на руках Миши, – Разве ты не знаешь, что врачи должны помогать всем, кто в этом нуждается? Это наша святая обязанность. К тому же, да будет тебе известно, что…

– Дядя сказал, что меня ничего не спасет.

– Михаил, – тон Феликса оставался миролюбивым, но мальчик явно услышал сталь, которая так и рвалась из глотки. – Послушай, я помогаю тебе не потому, что хочу оправдаться перед твоим дядей. Я ему не должен. Я желаю лишь облегчить тебе страдания. Болит? Жжет?

– Чешется, – признался Миша, начав смотреть на огонь в камине.

– Это хорошо, – Феликс убрал компресс и, увидев результат, наскоро перебинтовал руки Миши. После чего, перенеся мальчика на диван, убрал с его спины халат. – Сейчас терпи. Будет жечь.

Феликс прижал к открытому горлышку новый компресс из марли и ваты, смочил спиртом ткань и, мысленно попросив у высших сил вытерпеть будущий ор ребенка, прижал марлю к спине.

В следующую секунду Феликса оглушил крик Миши настолько, что он отвернул голову и прикрыл левой ухо свободной рукой, а Лидия, вошедшая в комнату, от неожиданности выронила хрустальный графин с водой и блюдце с вареньем, которое выпросила на кухне для Миши.

Она тут же подбежала к дивану, села рядом с мальчиком и, взяв его худую руку, попросила:

– Потерпи, родной, потерпи. Больно, да, но доктор поможет. И болеть никогда больше не будет…

– Это я поспорю, – прошипел Феликс, сменив компресс, – Миша, вдохни. Раз, два…

– А – а – ай!

***

– Господин Феликс, даже не вздумайте глупить. Оно не стоит того.

– Не стоит?! Лида, да у него от спины одно название! Про задницу я в целом молчу. Как он на ней сидел я не представляю…

– Все, прекратите. Вот, – Лидия докапала успокоительное в рюмку и протянула ее Феликсу, – давайте, залпом.

Ланской не стал сопротивляться. Он молча взял рюмку, поднял в немом тосте и, опрокинув ее, закашлялся. Успокоительные капли в Троелунье делали на основе трав, поэтому жидкости корчили, а сглотнуть их было тем еще испытанием для изнеженного организма Ланского.

Лида тут же взяла его руку и стала считать пульс.

После часовой пытки Миши и обработки его ран, Феликс сидел в комнате Лидии возбужденный от гнева. Он проклинал через слово Шелохова и покинувшего этот мир до казни отца Михаила, а также собственную беспомощность.

Сколько бы он не хвалился и не сокрушался, но Лида была права: если он вызовет Шелохова на дуэль – для него самого можно будет подписывать смертный приговор. Что убьет он Александра выстрелом или рапирой, что просто покалечит, все одно – эшафот без разбирательств.

За окном уже накрапывал один их тех вечеров, когда за окном пахло озоном, вдалеке слышались раскаты грома, а далеко за морем в серых тучах сверкали белые вспышки. На Столицу двигалась гроза, отчего море с силой ударяло по прибрежным камням и укреплениям, неся в город обогащенный йодом воздух. Деревья шуршали совей пока еще густой листвой, из пекарен доносился запоздалый аромат оставшейся выпечки, а на улице слышались возгласы прохожих и крики барышень: то ли кто – то схватил за руку, то ли пищали от счастья.

И Феликс вновь был рад, что в такой вечер он делит тишину комнату рядом с Лидией. Ильинская сидела рядом на стуле, опершись на мягкий подлокотник кресла и смотря на огонь в зеве камина.

Комната девушки была выполнена в спокойных персиковых тонах, на занавесках тихо колыхался полупрозрачный тюль, а на трельяже мирно отдыхали баночки с кремами и флакончики с духами. По всей комнате витал сладковатый аромат, чем – то напоминающий Феликсу запах персикового варенья, которое делали в замке Шефнеров каждую осень.

Сам же Ланской, смотря на колыхающийся огонь, жадно поглощающий брошенные ему дрова, невольно взял Лидию за руку и, глубоко дыша, старался успокоиться.

– Прекратите вести себя как мальчишка, – сказала строго Лидия. – Ваша репутация скоро очистится. Вы же не хотите запятнать ее из – за какой – то глупости.

– Боль ребенка – глупость? – удивился Феликс, посмотрев на Лидию.

– Нет, глупость – ваша эмоциональность.

– Лида…

– Не вы ли учили меня, что эмоции – это безапелляционный приговор с путевкой в ад?

– Тут другая ситуация, – Феликс закинул назад голову и посмотрел в потолок.

Ему вспомнилось резко его детство.

Отчасти счастливое и беззаботное, наполненное прогулками по небольшому пригороду Дельбурга, а также поездками на ярмарку с приемным отцом. Но одновременно с этим жуткое и мрачное6 постоянные стоны и крики больных, за которых брался старый аптекарь, а также многочисленные операции в детстве заставили психику Феликса научиться абстрагироваться. Он не мог сопереживать. Его эмпатия зачахла там, где он впервые увидел разрез на теле живого человека.

Феликс поморщился, отвернул голову от Лидии и, отогнув воспоминания, спросил:

– Он спит?

– Думаю, что да. Он настрадался. До утра он вас не побеспокоит.

– Хорошо. Тогда…

Феликс не договорил, так как в дверь постучали. А ровно через секунду в узкую щель приоткрывшейся деревянной створки просунулась фигура Драгоновского. Парень был белее снега, его взгляд выражал тревогу и некую озабоченность, а рука сжимала черный конверт с печатью Короля.

– Господин Драгоновский? – Феликс встал и заслонил собой Лидию. – В чем дело?

– Это прошение, – сказал тихо Драгоновский, но его взгляд забегал по комнате, словно он был загнанной в ловушку мышью. – Прошение вас присоединиться к экспертизе на трех кондитерских фабриках в Троелунье.

– Опять отравились дети?! – изумился Феликс, взяв в руки прошение и быстро просмотрев пару строк. – Но почему? Мед же изъяли…

– Да. Несколько фабрик лишили лицензии. Но теперь… Дети членов Парламента отравились. Лежат в королевском госпитале под капельницами, – коротко рассказал Драгоновский, потерев двумя пальцами переносицу от усталости. – От меня требуют немедленной проверки всех предприятий. Даже королевского доктора подключили.

– Что ж, раз сам Король просит, – Феликс глубоко вздохнул, понимая, что отпираться нет смысла. – Лида, последишь за Мишей?

– Безусловно. Идите, – она сразу же поправила лацканы его жилета, – только, прошу вас, без глупостей.

– Обещаю, – коротко бросил Феликс, кивнув Лидии, как офицер гвардии. – Так что, господин Драгоновский, когда едем? И куда?

– Немедленно. В госпиталь святого Петрарка. Это здесь недалеко. Всех дворянских малышей туда свозят. Доктор Соколов и Цербех нас ждут.

– Цербех еще практикует?

– А что ему сделается? – несколько беззаботно отмахнулся Киприан. – Ваше спасение стало его козырем в рукаве на коллегиальном собрании. Лицензии его не лишили, но выговор он получил знатный.

– Чем выше взлетаешь, тем больнее падать.

– Еще больнее, когда твой полет оказывается иллюзией, – ухмыльнулся Киприан, кивнув Феликсу на дверь. – Пойдемте. Карета готова. Нас ждут. Спокойно ночи не обещаю, но интересное дело – гарантирую.

Феликс ничего не ответил. Молча вышел следом за Киприаном в темный коридор и тут же ощутив боль в животе. Мимолетный укол, который, однако, Феликс уже знал. Предупреждение.

Он остановился, прижав руку к животу, и Киприан, заметив это, тут же уточнил:

– Что с вами? Плохо?

– Нет, – помотал головой Феликс. – Просто… предчувствие.

– Смерть опять рядом с нами? – уточнил обеспокоенно Драгоновский.

– Похоже, что да.

– Тогда поторопимся, – Киприан взял свое пальто и треуголку с тростью. – Я не желаю получать выговор за вновь умерших не по моей милости.

– Кто желает…

Феликс также быстро оделся и, прихватив с собой кейс со всем необходимым, посмотрел на второй этаж. Около самой лестницы на него смотрела Лидия, но в ее взгляде не было и тени страха. Только немой укор и предупреждение.

И Ланской, вновь ей кивнув, надел свою черную шляпу – и выскользнул в грозовые сумерки, придерживая головной убор, дабы его не унесло нахлынувшим порывом морского воздуха.

Глава 3

Госпиталь святого Петрарка оказался таким же величественным и грациозным, как и любой дворец, возведенный для элиты Столицы в начале прошлого века. Колоннады стояли рядом и блестели, омытые недавним дождем, на лестнице не было ни листика, несмотря на осенние пейзажи вокруг, а стоявшие на постаментах львы смотрели своими вычищенными до блеска каменными мордами на пришедших.

Феликс был всего раз в госпитале на практике после шестого курса медицинского корпуса, но более сюда не попадал. Поэтому уже и забыл, как выглядит помещение внутри.

А отделкой и ее историей госпиталь похвастаться мог.

Бежевые стены, украшенные черной плиткой, деревянные отполированные подоконники, стеклянные плафоны светильников в форме бутонов кувшинок, а также не теряющий своего вида дубовый паркет на полу создавали эффект больниц из СССР. Лестница, ведущая из холла в два корпуса на втором этаже, покрылась красным ворсом с зелеными линиями по бокам, а вместо огромного стрельчатого стекла, сквозь которое раньше бил солнечный свет в холл, теперь украшал витраж с сюжетами из мифологии Греции и Рима.

– После войны госпиталь переформировали и сделали из него детскую инфекционную больницу, – пояснил коротко Драгоновский, сбрасывая по дороге на второй этаж плащ и шляпу. – Однако тут никогда не было много пациентов. Поэтому на первом этаже в основном педиатрическое и хирургическое отделения.

– Детям хватило места? – уточнил Феликс.

– Конечно. Основная часть заболевших тут, однако еще часть – в госпитале святого Георга на юге Столицы. Но там лежат с более легкой формой токсикоза.

– По�