Вырванные из мира

ГЛАВА 1 Анидаб-Дорему. Большой совет во Дворце Единения

Флинн послушно ждал в сторонке, внимая беседе магистров Ордена. На самом деле он ничего не слышал, так как магистры отгородились защитным пузырем. Зато у него было время насладиться пейзажем, поразмыслить и вспомнить – в том числе и о причине, по которой ныне собирался Большой совет.

Они стояли на одной из смотровых площадок, напротив отвесных скал-сестер. Со средней низвергался водопад, рассеченный вознесшейся на огромную высоту Аркой Духов. Внизу, у подножия скал, раскинулись Радужные сады, окружавшие Дворец Единения. Сады доходили до реки Лимре и Стены, отгораживавшей ту часть города, что равно принадлежала всем Орденам и называлась Застенной. Именно тут полторы тысячи лет назад, зародился Магический Союз и был подписан Главный договор.

Анидаб-Дорему, блистательный и прекрасный. Город, который Катастрофа не сумела стереть с лица планеты, которым можно любоваться бесконечно. Изящные колоннады, арочные галереи, сверкающие купола и изогнутые черепичные крыши, расписанные фресками фасады, скульптуры и фонтаны на всех, даже самых маленьких площадях, широкие дороги, усаженные огненными деревьями, которые освещали улицы в темное время вместо накопителей…

Взгляд Флинна остановился на Башне, соединенной с небом ярко-зеленым столбом света. Столб вонзался в клубящиеся облака, растворялся в них, подсвечивал их снизу, расползаясь огромным переливчатым пятном. Вечные облака, подгоняемые вечным ветром. В древних преданиях утверждалось, что Башня скрепляет мироздание и не дает миру развалиться на части, а Адской Бездне обрушиться на город и поглотить его.

Флинн подошел к краю площадки и заглянул вниз, где водопад разбивался о каменное ложе. Если не ослабить слух, уши могут оглохнуть от грохота. В облаках брызг сверкали маленькие радуги. Пахло холодной кристально чистой водой и весенней свежестью. Флинн представил себя на одном из мостиков, без защитного пузыря, в сплошной гуще ниспадавших со всех сторон потоков, где вдохнуть можно, лишь закрыв ладонями лицо. Бурлящее, пенящееся месиво, водяные иголки впиваются в кожу, колют тело даже сквозь одежду…

Ниже по течению скакавшая по уступам речка растекалась протоками и искусственными запрудами. Вдоль проложены были приподнятые над поверхностью пешеходные дорожки, по которым прогуливались маги из разных Орденов. Все без исключения были в официальных одеждах, как требовал обычай при созыве Большого совета, и казалось, что по дорожкам движется бесконечная пятнисто-разноцветная змея. Флинн тоже надел обязательный для Праведников красный плащ. А многие магистры, в том числе и Лиранан, в помощники к которому приставили Флинна, вырядились вдобавок в пластинчатые кристаллические доспехи с горжетом и массивными наплечниками. Алый плащ, закрепленный и красиво задрапированный, Лиранан изящно перекинул через левое плечо. Флинну всегда казалось это глупым. Все символы, указывающие на твой статус, в конечном счете – глупость, как и бессмысленное следование традициям.

Огромные бабочки – сине-голубые лесные нимфы и бархатно-коричневые парусники – порхали между благоухающими цветами, со стволов исполинских огненных деревьев, возвышавшихся над остальным садом, свешивались гирлянды светящихся лиан, серебристые журавли, фазаны, павлины, попугаи и другие совсем уж диковинные птицы расхаживали по траве или прятались в кронах, в запрудах плавали разноцветные яркие рыбки и грациозные белые лотосы, холмы превращены были в многоярусные террасы с разбитыми на них великолепными цветниками. В беседках и на открытых верандах под сенью деревьев сновало множество одетых в белое с черным слуг и стояли столы, ломившиеся от изысканных блюд.

В дальней части находились Купольные сады, укрытые от прохладных и частых Анидаб-Доремских дождей прозрачным кристаллическим волокном. Ну а в центре, на возвышении, находился сам Дворец Единения. Жемчужный, сверкавший белизной своих стен, он покоился на черной обсидиановой звезде – восьмиконечной, по количеству Орденов. Любой маг, прошедший Первое посвящение, мог прийти на собрание Большого Совета, но право высказаться имели лишь магистры.

Флинн не стремился посещать собрания, стоять в своем луче звезды и молча слушать, якобы, умные речи. Надо сказать, что Советы порою носили весьма бурный характер и оканчивались чрезвычайно активным обменом мнением. С Охотниками и Воспринимающими по-другому и быть не могло. Сейчас Флинн тоже предпочел бы воздержаться от посещения Дворца Единения, если бы не официальное назначение помощником магистра Лирананна. Сетовать по этому поводу на судьбу не следовало: в некоторых, известно каких, Орденах, молодые маги не слишком отличаются от личных рабов и их используют как сосуды. Флинну же уготовано было состоять при Лиранане в посыльных и терпеливо ожидать распоряжений. Однако из назначения следовало, что Флинн, так или иначе, вынужден будет предстать перед Большим советом. Допрос – хорошее, вполне подходящее слово. Репутации Ордена опять нанесен нешуточный урон. Праведники – самые ярые нарушители правил. Забавно.

Магистры, закончив беседу, убрали щит и косились на Флинна озабоченно и с плохо скрытым осуждением. Давно уже так косились: раньше из-за отца, сейчас еще и из-аз магистра Алофа, пропавшего на Запретном континенте. Строгие, напыщенные и высокомерные. Арнетиас, старший брат Флинна, среди них органично смотрелся бы. А вот отец – нет. Наверное, отец был странным человеком. Политика и положение в Ордене его мало интересовали. Он предпочитал проводить время в путешествиях, в компании друзей или в Анидаб-Доремской библиотеке. И отец не был… обычным магом. У него не было отца. Взамен в нем текла Древняя кровь. Это, как с детства знал Флинн, налагало дополнительное бремя долга…

– Мы слишком преклоняемся перед Древними и перед наследниками Древней крови! – красивым звучным голосом воскликнул магистр Лиранан. – И какие же они, эти наследники? Все ли они достойны своих предков?

Намек был яснее ясного, а полыхавшие огнем взгляды магистров сделались еще более осуждающими. Флинн смолчал, наклонил голову и чуть отвернулся.

Магистры принялись неторопливо спускаться по ступенькам к подножию скал, в самую гущу магов. Флинн, повинуясь знаку Лиранана, последовал за ними. Они могли переместиться прямо ко Дворцу Единения, где была устроена специальная площадка, или хотя бы воспользоваться воздушным подъемником, однако предпочли немного пройтись пешком – возможно, хотели договорить то, что еще не договорили. Они не стали устанавливать заново щит, и Флинн, отфильтровав шум падающей воды, мог расслышать их слова. Разговор шел, в общем и целом, о политике и текущем положении Ордена, и ничего особо тайного не содержал.

– Тем не менее нам нужны великие и могучие символы, способные объединить нас, – вещал Лиранан. – Подобные богам!

Наверное, эти слова можно было истолковать как продолжение его высказываний о носителях Древней крови.

– Мы не шуорцы, – презрительно откликнулся магистр Эмириз. – И не варвары-лиорентийцы, которые живут по заветам своего божественного Пророка. Мы – высшая каста, хозяева мира, так было и так должно быть впредь! Мы не нуждаемся в поклонении божеству.

– Мы слишком спесивы и близоруки, – Великий магистр Гудейкон усмехнулся. Его низкий голос, обычно раскатистый, сейчас звучал сухо и жестко. – Мы недооцениваем и шуорцев, и лиорентийцев. А между тем они набирают силу. Они придумали пушки и ручные ружья. – Гудейкон поднял руку, предупреждая готовые хлынуть возражения. – И не убеждайте меня, что это примитивное оружие, что мы, Праведники, вместе с Созерцателями вот уже тысячу лет успешно сдерживаем шуорцев… Перед нарастающей мощью Лиоренции и Шуоры мы должны осознавать необходимость единства внутри нашего Союза. Если мы продолжим грызться друг с другом, наши враги начнут оттяпывать от нас кусок за куском…

– Однако никто не потерпит ни возвышения единственного Ордена, ни, тем более, единоличной власти, – заметил магистр Ровере. – Это то, что досталось нам от Древних.

– Это то, о чем твердят Основатели в Запертой комнате. – Великий магистр чуть кивнул. – Из всех Орденов только мы могли бы претендовать на подобную роль, но как раз сейчас мы в крайне неудачной позиции…

В разговоре возникла пауза, которую прервал магистр Ровере, спросив:

– Стоило ли собирать по этому поводу Большой совет?

– Не на пустом месте, – отозвался Великий магистр. – Нарушившие запрет не простые маги. Мне казалось, я достаточно хорошо знал Алофа и никак не ожидал от него столь… опрометчивого и недальновидного поступка.

Флинн глубоко вздохнул, надеясь, что его вздох без остатка поглотился грохотом водопада. Ему тоже казалось, что он достаточно хорошо знал магистра Алофа, и он тоже не ожидал… Тем более, сам Алоф утверждал, что давно вышел из того возраста, в котором участвуют в сумасбродных затеях. И получилось, обвел вокруг пальца и Флинна, и свою внучку Лиарди, и всех остальных и нанес по репутации Ордена удар…

Порывы привычного прохладного ветра доносили до ступенек рассыпавшиеся веером брызги. Великолепные фонтаны могли составить конкуренцию водопаду. Дорожки обрамляли фигурно постриженные цветущие кусты, скульптурные композиции и живая стена светящихся лиан.

– Мы не может делать вид, что ничего не происходит, – сказал магистр Эмириз, упрямо наклонив голову. – Видящие наблюдают на небе знаки, которые трактуют как первые предвозвестники нового Конца света.

– Видящие всегда что-то видят, – пренебрежительно бросил Великий магистр. – И наступление нового Конца света они предрекают с завидной регулярностью.

Спустившись донизу, до разноцветной плотной толпы магов, магистры, разумеется, не захотели проталкиваться сквозь нее, объединились в круг, прихватив Флинна, и переместились на площадку у Дворца Единения.

Сверкающие стены слепили глаза, если не затемнить зрение. Высокие окна верхнего яруса были украшены затейливыми витражами. Огромный прозрачный купол перекрывал центр – ту часть, где находился поделенный на восемь секторов Стол магистров. Для каждого Ордена был собственный вход в одном из лучей обсидиановой звезды. Праведники расступались перед магистрами и почтительно кланялись, приложив к груди правую руку.

– Что-то висит в воздухе, – ступив внутрь, негромко произнес магистр Эмириз.

Флинн задрал голову, пытаясь разглядеть это висящее что-то и прикидывая про себя, должно ли оно висеть прямо в воздухе или же на кристаллических люстрах. Флинн вынужден был продвинуться ближе к середине и занять полагавшееся ему как помощнику магистра Лиранана место. Отыскал глазами Арнетиаса и Лиарди, старавшихся не смотреть друг на друга.

Он мало вслушивался в обсуждение. И так все было в целом понятно. Как и ожидалось, Праведников полоскали все, кому не лень, и откровенно злорадствовали. За Запретным континентом установили усиленный контроль и удвоили количество наблюдателей. Теперь и мышь не проскочит, как говорили в древности. Флинна, естественно, вызвали и подробно расспрашивали, как и Лиарди с Арнетиасом. Дед Лиарди, впрочем, позаботился о том, чтобы они, даже если бы захотели, ничего бы не смогли рассказать, потому что просто не знали.

ГЛАВА 2 История Флинна

Мысли о магистре Алофе неизбежно привели Флинна к отцу – человеку, который оказал на него влияние, несоразмерное проведенному вместе времени.

Мать Флинна не была отцу женой. Они не жили вместе, однако иногда отец оставался в их доме на несколько дней. У него был личный кабинет, который в его отсутствие запирали на замок. Замок не мог помешать Флинну пробраться внутрь, да и отец никогда этого прямо не запрещал. В кабинете был письменный стол и доска для ок-читронга, в шкафу в несколько рядов стояли книги, на полках – непонятные статуэтки и другие безделушки, в сундуке лежали всевозможные карты. До статуэток Флинну не было никакого дела, да и книги его тогда не слишком интересовали, в отличие от карт.

В один из осенних дождливых вечеров или, скорее, одну из ночей, когда отец был у них дома, Флинн выскользнул из своей спальни и выглянул в коридор. Он увидел свет, сочившийся из не до конца прикрытой двери кабинета. Флинн пошел на этот свет, будто заблудший мотылек. Отец сидел за столом, приводил в порядок бумаги, что-то писал. Перо скрипело, потом замерло. Отец оторвал взгляд от листа и устремил в какую-то точку на стене. Он был в столь глубокой задумчивости, что не сразу почувствовал присутствие Флинна, не услышал его шагов, как не слышал и дождя, барабанившего в окно. Затем отец поставил перо в держатель и потер глаза подушечками пальцев. Лишь тогда он обернулся к Флинну и строго спросил:

– Что случилось? Почему ты пришел сюда?

Флинн, обескураженный сухостью его тона, отступил. Но отец, снова проведя по глазам пальцами, подозвал его и, когда Флинн приблизился, протянул руку, взяв его за локоть и внимательно вглядываясь в лицо. Отец собирался еще спросить: «Почему ты не спишь?», но передумал. Флинн тоже хотел задать подобный вопрос, но знал, что отец понимает его, даже когда он не говорит вслух. Отец чуть подвинулся в кресле, усадил Флинна на жесткий подлокотник и мысленно передал:

– Я пишу. Ты еще мал и, как мне говорила твоя мать, не слишком интересуешься книгами.

Отец был прав. Однако Флинна снедало любопытство, он чуял запах тайны, взгляд его упал на исписанную страницу, и он стал читать. Почерк у отца был красивый и разборчивый.

«И там, в этих далеких землях, в каменистой пустыне есть зеленый оазис, а посреди него – Мёртвое озеро, – прочел Флинн. – Днем над ним сверкают молнии, насыщая его энергией. Озеро находится в глубокой котловине. Когда воды в нем много, она кажется бирюзовой. Но, когда ее уровень снижается, она приобретает оранжевый и кроваво-красный цвет и становится вязкой и маслянистой. Озеро несет смерть – оно растворяет любую живую плоть, а может, по своей прихоти, лишь коснувшись, превратить живое существо в соляное изваяние. Местные племена верят, что озеро имеет злую волю и высасывает из людей и животных жизненную силу. Время от времени оно выбрасывает облака бесцветного газа, который убивает всех вокруг. По-видимому, этот газ поступает из недр земли через трещины и скапливается в нижних слоях. Когда вода уходит, газ высвобождается, выделяется из раствора и пузырями устремляется вверх, увлекая за собой придонные слои. Газированная вода фонтаном вырывается наружу. Видимый эффект похож на тот, что наблюдается в окружающей Запретный континент Бурлящей полосе. Однако газ наверняка другой – он не горючий и тяжелый и растекается по склонам, удушая людей и животных. Когда мы в последней раз были на озере, то явились свидетелями подобного случая. В близлежащей деревне мы увидели лишь трупы: некоторые жители умерли во сне, другие успели выбежать из своих хижин, упав замертво сразу за порогом, а рядом лежали козы и овцы. Все жертвы, без сомнения, умерли от удушья»…

Флинн почувствовал, что дрожит. Отец приобнял его и притянул к себе. От него исходили тепло и печаль.

– Зачем же люди селились в этих местах? – спросил Флинн.

– О! Это отдельная история. Там очень плодородные почвы. Это райская земля, а не просто оазис посреди пустыни. Два века назад пришли кочевые племена балюлей и разорили эти территории. Сами пришли или Безглазые натравили балюлей на соседей – тут я не могу утверждать со всей определенностью, но не сомневаюсь, что Безглазые не остались в стороне.

Безглазыми отец называл магов из Ордена Воспринимающих.

– Я был в Куншиссе и нашел кое-какие записи, – произнес затем отец.

– В Куншиссе? – ужаснулся Флинн.

Отец кивнул и криво усмехнулся. Настольный светильник вычерчивал его красивый профиль – высокий лоб, нос с легкой горбинкой, точеные скулы и подбородок, окаймленные короткой бородой.

– Маги имеют право посещать любые земли Магического Союза, – сказал отец. – Это один из основных принципов построения нашего общества. Конечно, Воспринимающие были мне не рады. И я тоже был… не рад. Куншисса крайне… неприятное место, хотя там есть несколько изумительных по красоте зданий. К сожалению, в нашем мире прекрасного гораздо меньше, чем безобразного и устрашающего. Но ведь сам по себе мир красив…

Отец резко помрачнел и на некоторое время замолчал, отвернувшись от Флинна и снова уставившись в некую непонятную точку, затем тряхнул головой и продолжил:

– Тем не менее мое путешествие в Куншиссу не было бесполезным, кое-что выяснить мне удалось. И связать с тем, что я уже знал.

Отец говорил гладко и складно, он был хорошим рассказчиком, и Флинн любил его слушать.

– Когда мы нашли Мёртвое озеро, там жило совсем другое племя, нежели прежде. И все равно поселение имело мало общего с окрестными кочевьями. Племя обитало в благословенном плодородном оазисе, полном зелени и благоухающем цветами. Вокруг каждого дома были сады и огороды, возделанные участки земли, стада коз и овец бродили повсюду. Чтобы прокормиться, людям не было нужды напрягаться, и они часто устраивали праздники, на которых плясали и пели. Местные жители не проявили по отношению к нам особого любопытства. Они считали, что их оберегает божественная сила, но при этом ничего не помнили о том, что было до них. Однако от прежних времен остались соляные столбы, в том числе две усеченные пирамиды с вырубленными в них ступеньками. Позже мы поняли, что это остатки смотровых башен. А потом все они умерли, – закончил отец, и Флинн снова задрожал, крепче прижавшись к родительскому плечу. Он знал, что отцу было приятно его обнимать.

– У соседних племен память оказалась длиннее. У них остались предания, что раньше, до нашествия балюлей, за горами Полумесяца жило уединенное племя дибада. В их землях находилось священное озеро, где обитали боги. Колдуны племени умели общаться с богами, вызывать дождь и обладали пророческими способностями. Дибада не было дела до остального мира, они не принимали чужаков и считали себя выше прочих людей. Они пели, танцевали, водили хороводы, собирали урожай и слушали звезды. Они говорили на языке, который не знал никто вокруг и который был не похож на языки соседей. Когда балюли захотели захватить те земли, у озера разразилась великая буря, которую наколдовали сами дибада. Буря уничтожила не только нападавших, но и собственные селения дибада. Землетрясение разрушило хижины, выворотило деревья, а потом то, что еще оставалось, смыло наводнение. Из-за проливных дождей возникло множество ручьев, и все они устремились в озеро. Озеро разлилось, выплеснулось за края котловины и затопило все вокруг…

Флинн слушал. Сердце его колотилось, он затаил дыхание и наслаждался каждым моментом. Он чувствовал свою сопричастность тайне – тайне, которая сближала его с отцом, делала сообщником. Отец погладил его по волосам, снова приобнял за плечи и стал рассказывать дальше.

– Мы много путешествовали по окрестностям и как-то раз нашли в пустынной степи кочевье, где жил старый шаман, который называл себя потомком дибада. У этого шамана были магические способности, и немалые. Из одежды он носил только змеиную кожу, обернутую вокруг пояса, а на шее у него висели две живые песчаные гадюки. Шаман считал себя единственным, кто хранил память о том племени…

Отец остановился, опять о чем-то задумавшись. Внутри Флинна все замирало и трепетало: он жаждал продолжения. Отец не стал долго испытывать его терпение.

– Дибада верили, что звезды наделили их племя даром провидения и властью над смертью. Их тела умирали, как и у всех прочих людей, однако их души не уплывали в темноту, а переходили в другое тело – лучшее или худшее, кто что заслужил. Они способны были увидеть прошлое или даже узреть скрытое за туманной пеленой будущее. Они молились Быстрым звездам. Со смотровых башен их звездочеты передавали остальным членам племени посылаемые с небес знамения.

«Мы поклонялись Быстрым звездам испокон века, – рассказывал шаман. – Повиновались им, испрашивали их совета. Звезды говорили устами того, кто обладал Небесным Оком. Соседние племена завидовали нам и исходили бессильной злобой: ведь нам озеро даровало дожди, нам покровительствовали молнии, с нами общались звезды, а они жили в бесплодной пустыне. – Потом шаман сурово оглядел нас и добавил: – Я вижу, вы не верите тому, что я рассказал вам. Вижу, что вы невежественны в чужих верованиях и относитесь к ним пренебрежительно».

– Так он ведь наверняка все выдумывал, – заявил Флинн.

– Нет. – Отец почти не колебался с ответом. – По крайней мере, он сам верил в то, что нам рассказал. И помнил язык, на котором говорило его племя. Язык, абсолютно не известный никому из нас…

Сколько себя помнил, Флинн всегда мечтал о приключениях и слушал, как зачарованный, рассказы о чудесах, о древней цивилизации и несметных сокровищах, о потайных проходах в скалах, ведущих в укрытые от посторонних глаз долины и пещеры, об удивительных странствиях, в которых непременно увидишь диковинные вещи и встретишь странные народы. Но все же в детстве он не до конца понимал отца.

– Что интересного в том, чтобы изучать обычаи и языки диких племен, выяснять различия между диалектами? – спрашивал Флинн. – Описывать ландшафты, растения и животных, их внешний вид и образ жизни?

Зачем тратить на это время, когда есть настоящие тайны, ждущие разгадки?

– Потому что это мир, в котором мы живем, Флинн, – отвечал отец. – Увы – на свете мало тех, кому любопытно знать, как этот мир устроен. Мало даже тех, кого интересует история и Древние. Я, мои друзья – мы лишь горстка энтузиастов, чудаков, что мнят себя учеными, коллекционеров, что выставляют напоказ бесполезные диковинки. Маги выродились за полторы тысячи лет, прошедших после Катастрофы. Нас осталось так мало, и нас интересуем только мы сами и власть над остальными, но не мир. Оглянись вокруг – мы зациклены на себе и называем это здравомыслием. Почти никто не верит, что тайны стоят разгадок, что от Древних осталось что-то кроме впечатляющих развалин, трижды переписанных обрывков книг и безделушек. Мы же исполнены высокомерия и спрашиваем: что ими восхищаться, этой ушедшей цивилизацией? Они проиграли. Зачем вообще искать что-то, принадлежавшее им, что-то, что они, возможно, для нас оставили? Старые, бесполезные реликвии, ни на что не годные – вот оно наследие цивилизации предшественников.

– А ты думаешь не так?

– Да, я думаю не так. – Отец чуть улыбнулся. – Я хочу их понять, хочу знать.

– Зачем?

– Затем, например, что нас может погубить то же самое, что погубило и их. А мы настолько невежественны, что не будем иметь представления о том, что именно и почему нас погубит. Мы довольствуемся мифами и сказаниями. Мы не понимаем, что в точности они сделали, как устроили Катастрофу и как потом остановили. Мы не знаем даже их имен – имен тех, благодаря которым мир до сих пор существует, благодаря которым мы живем. Я занимаюсь тем, что не нравится… магическому сообществу. Не просто не нравится – это противозаконно.

– Но в тебе Древняя кровь. Ты сын великого мага. Незапятнанного.

По крайней мере, так утверждала мать.

– Великого, – повторил отец с горькой усмешкой. – В нашем мире величие меряют не тем мерилом. Моя Древняя кровь облагает меня куда большими обязанностями, чем дает прав и привилегий. Я был в Запертой комнате, хотя и не магистр. Меня вызвали Шепчущие, Основатели. Шепчущие сказали, что его кровь слишком сильна во мне. Мне кажется, они его… боятся – моего безымянного отца, и что для них он не безымянный. Хотя, если бы я не был его сыном, меня исключили бы из Ордена и выгнали бы с позором.

– Ты считаешь, Древние оставили что-то, что нам поможет, что дарует нам их мощь?

– Должны были. – Отец потер пальцами переносицу. – Но это крайне опасная мощь. То, что сгубило их самих. То, от чего предостерегают Основатели. Чем глубже познания, тем больший вред они могут причинить.

– И ты все равно ищешь?

– Да, – ответил отец.

– Это связано с Запретным континентом?

– Все считают, что связано.

Про Запретный континент отец, конечно, тоже рассказывал. Флинн помнил эти истории до последнего слова.

Наругини-Нару – так назывался то ли город, то ли страна, где всё началось, где находился эпицентр Катастрофы. Глубоко под землей маги собирали гигантское устройство, которое даровало бы им власть над мирозданием, ибо они считали, что имеют право взять столько могущества, сколько смогут. Однако, когда они запустили свое устройство, пространство и время искривились, образовав пузырь, который затягивал в себя вещество. Пузырь неудержимо разрастался, поглощая все больше вещества и разрывая пространство. Планета была на грани гибели. Маги чудом сумели остановить процесс – они накрыли пузырь непроницаемым Саркофагом, перекрыли доступ из внешнего мира, но сами при этом погибли. Время не знало к ним пощады – даже имен их ныне никто не помнил.

До Катастрофы Запретный континент не имел ничего общего с тем, во что превратился сейчас. Плита, на которой он стоял, раскололась на несколько частей, вдоль побережья прошли разломы. Из недр, проплавляя камни, излилось море лавы. Но не это было самым ужасным. К тому моменту, когда пузырь удалось изолировать, все внутренние области континента уже утекли в него, а на их месте образовался провал. Пространство по краям истончилось и растянулось, закрывая его. От всей суши осталась лишь скорлупа, внешняя оболочка.

Уже другие маги, тоже с забытыми именами, сделали все возможное, чтобы потомки держались от этого места подальше. Древние вознесли ввысь горы, протянувшиеся вдоль всего побережья, превратив их в неодолимую преграду, и устроили Бурлящую полосу – подводный разлом, из которого поднимался к поверхности кипящий горючий газ. Однако за полторы тысячи лет нашлось достаточно нарушителей. Они искали течь – точку доступа к Саркофагу. Некоторые вернулись ни с чем, другие не вернулись вовсе.

– Среди магов ходит мнение, что те, кто не вернулся, были затянуты внутрь Саркофага, – рассказал отец. – И обломки их личностей до сих пор обитают там, не сознавая себя, мечась в темноте безумия.

Флинн содрогнулся. Морозный холод вполз под его одежду, впился в позвоночник, пуская ледяные щупальца.

– Зачем же они хотели ее найти эту точку доступа? – спросил он, сглотнув неприятный комок.

– Затем, что желали знать больше дозволенного.

Отец положил руку на спину Флинна, отогревая.

– А ты… тоже хочешь знать больше дозволенного? – прошептал Флинн.

– Да. Я такой же, как они. Любопытный. Но дело не только в этом. Вещество по-прежнему, пусть и по крупинке, но утекает из нашего пространства и кормит тьму, что живет за Саркофагом. Если процесс не остановить, когда-нибудь настанет новый Конец света, и Древние это знали.

– Когда-нибудь? – едва шевеля губами, выдохнул Флинн.

Отец долго и внимательно смотрел на него, ничего не говоря.

– Ты думаешь, что это будет скоро, – сказал Флинн. – Ты думаешь, что не зря в тебе течет Древняя кровь.

«Ты слишком умный, мальчик», – мысленно передал отец, а вслух добавил:

– Я не знаю. Но мы должны быть готовы. А еще я хочу, чтобы будущее стоило того, чтобы его увидеть.

Позже, когда Флинн должен был начать подготовку к Первому посвящению, отец забрал его в Анидаб-Дорему. Отец все так же много путешествовал, часто где-то в окраинных землях – далеко на севере и на западе, и даже на крайнем юге. Он побывал на Отколотых землях и вопреки всем запретам пытался исследовать Запретный континент.

Каждая, даже мимолетная, встреча с отцом казалась Флинну бесценной. Однажды летом отец вернулся в Анидаб-Дорему на целых два месяца, и Флинн это время жил не в школе, а на вилле, расположенной на берегу озера Ибифал-Лаби. На окруженной розовыми кустами террасе они по вечерам пили чай. С террасы открывался прекрасный вид. Сквозь древесные кроны на стол и фарфоровые чашки падали брызги предзакатного солнца. Пахло нагретой землей, сосновой хвоей и цветами. Флинн очень любил эти совместные чаепития, а по ночам вместо того, чтобы идти спать, торчал у дверей кабинета, вслушиваясь в доносившиеся оттуда приглушенные голоса. Конечно, отец и его собеседники чувствовали, что Флинн стоит за дверью. И, раз уж не прогоняли, значит, не возражали. Это брат, почти никогда не нарушавший правила, писаные и неписаные, осуждал его, хотя в то время их связывали если и не теплые, то вполне пристойные отношения.

– Ты все узнаешь в свое время, – говорил Флинну отец. – У меня не будет от тебя никаких секретов. Но сначала ты должен подрасти и пройти оба Посвящения.

В школе Флинн сдружился с Лиарди. У нее не было отца, и в ней, как и во Флинне и Арнетиасе, текла Древняя кровь. Лиарди несколько раз была на вилле – она приходила вместе со своим дедом, магистром Алофом, и матерью. Флинн и Лиарди убегали гулять, под пиликанье цикад лазили по заросшим лесом, мхом и лианами древним развалинам, кидались друг в друга кипарисовыми и сосновыми шишками, спускались к озеру. Флинн любил плавать и сидеть потом на берегу, пересыпая в ладонях песок. Они с Лиарди чувствовали себя беззаботными и счастливыми. Весь мир принадлежал им, и грядущее Первое посвящение в Башне ничуть их не страшило.

Потом Лиарди стала женой Арнетиаса, а отец бесследно пропал на Запретном континенте. Или, возможно, где-то еще, например, на тех же Отколотых землях. Пропал не один – вместе с Дамали, матерью Лиарди, и другими их друзьями. Отец верил в свою Древнюю кровь, в свое предназначение. Он был не первым из тех, кто верил и кто сгинул. Не первым и не последним. Он оставил после себя записи и карты, запечатав доступ Печатью крови, которую могли вскрыть только Флинн и Арнетиас.

С тех пор прошло восемь лет. У Флинна никогда не было сомнений, продолжать ли отцовские изыскания. Для Арнетиаса же долг перед Орденом перевешивал сыновний.

– Мы наследники Древней крови, и, значит, на нас лежит двойная ответственность, – говорил брат. – Мы обязаны подавать пример другим. Эта та цена, которую мы должны уплатить.

«Цена за что? – возражал Флинн, но лишь про себя. – За статус и власть, к которым ты, братец, стремишься?»

– У тебя неправильное понимание жизненных приоритетов. Наш долг заключается в том, чтобы заботиться о благополучии и процветании Ордена и всего Магического Союза, – гнул свое Арнетиас. – Вот единственно истинная мера. И ради этого нужно быть готовым идти против своих личных желаний, против велений сердца.

Они оба любили отца, и какое-то время это их сближало, но пути их расходились все больше и больше.

– Ты безудержный мечтатель, невесть кем себя возомнивший, – не уставал выговаривать ему Арнетиас. – Все вы такие. Ищите знаки на небе, готовы лезть в авантюры, рисковать своим благополучием, статусом и даже жизнью. Ради чего? Что вы надеетесь найти?

– Ты ведь читал отцовские записи, – пробовал возразить Флинн.

– Читал. И мы с тобой знаем, куда завели отца и его друзей их поиски. Я уверен, они сожалели о своих открытиях и находках – и потому решили ничего и никому не говорить, не привлекать дополнительного внимания к тому, чем были заняты, и к месту… Думаю, что они… испугались.

Был ли Арнетиас прав? Флинн и сам ведь считал, что отцу с товарищами стали известны тайны, которые они предпочли бы не знать. Может, отец не хотел вовлекать сыновей? Однако Флинн был слишком дотошным и упрямым, чтобы отступиться.

– Я обещал себе, что буду искать, пока не найду и не выясню, что именно произошло с отцом, – заявил он.

– Это глупая блажь! – Арнетиас потер глаза кончиками пальцев – жест, напомнивший Флинну отцовский. – Глупая и опасная блажь! Забудь об этом!

Но забыть Флинн не мог. Он твердо решил, что никто и ничто не отнимет у него память об отце, о том, каким он был, о том, к чему стремился и что искал.

«Что-то огромное изъяли из истории, и на этом месте образовалась дыра, – писал отец. – Не просто дыра, а целый провал. Я чувствую потребность вернуть отнятое, хотя сам не имею представления о том, что именно утерял, какое драгоценное достояние».

Позже Флинн рассорился с Арнетиасом окончательно – после того как от брата ушла Лиарди. Арнетиас настоял, чтобы она рожала во второй раз. А ведь если оба родителя – маги, у них может быть только один общий ребенок. Второй, если его удастся зачать и выносить, родится либо мертвым, либо смертельно больным. Это общеизвестно. Примеров хватало, однако Арнетиас верил в свою Древнюю кровь и в Древнюю кровь жены.

Лиарди родила, младенец умер через месяц, и она ушла, оставив шестилетнего сына, которого любила.

Так же, как Флинн следовал за отцом, Лиарди следовала за матерью. Мать ее сожалела, что родила девочку, а не мальчика, и относилась к дочери прохладно и требовательно. Но Лиарди не предъявляла претензий и без сомнений выбрала предназначенный ей путь.

ГЛАВА 3 Беседа в беседке

Освободившись от поручений магистра Лиранана, Флинн принялся бродить по дорожкам среди толпившихся у веранд и беседок магов в поисках своих друзей. Повсюду стояли гвалт и гомон, заглушавшие старательную игру многочисленных музыкантов. Маги самозабвенно веселились, оживленно переговаривались, ели и пили. Больше их, казалось, ничего не заботило, и до тех, кто сгинул на Запретном континенте, им не было никакого дела.

В конце концов, его отыскал Хадиуль, как и все вокруг одетый в цвета своего Ордена – фиолетовый, мерцающий и меняющий оттенки, иногда почти до черноты, что делало Преобразователей похожими на Воспринимающих.

– Флинн, – позвал Хадиуль. – Мы нашли беседку в стороне от основной толпы и ждем только тебя. Остальные уже давно освободились. Тебя опять взяли в оборот?

– Меня задержал магистр Лиранан – вконец замотал своими дурацкими поручениями, с которыми справился бы любой слуга. – Флинн кисло скривился. – Магистр любит изображать кипучую деятельность, особенно когда не в духе.

Уж после заседания Большого совета все магистры были не в духе. Лиранан так вообще легко выходил из себя, когда чужие ошибки или проступки угрожали его комфортному существованию и благополучию. И Флинн за последний час не меньше десятка раз слышал, как магистр бормотал под нос: «Как же ты подгадил мне, Алоф! Да будешь ты вечно торчать в Адской Бездне!»

– Лиранан? – переспросил Хадиуль. – Это тот, кто слывет у вас философом и чуть ли не великим мыслителем? Никогда не мог понять, отчего все так с ним носятся. Ни одной оригинальной мысли.

Флинн презрительно усмехнулся.

– Зато магистр Лиранан – мастер с умудренным видом произносить банальности и оформлять их как умные сентенции.

– Это и есть философия. Все философы годны лишь на то, чтобы продуцировать размышления, не имеющие ничего общего с реальностью.

Хадиуль философию не любил и утверждал, что природа такого понятия как философия, не знает. Среди всей их компании Хадиуль, без сомнения, был к природе ближе всех. Приземистый и кряжистый, с широким скуластым лицом. Длинные, собранные в хвост волосы доходили ему до середины спины. Они были белесыми, будто обесцвеченными. Как и почти прозрачные глаза, иногда отливавшими серебром, и бледная кожа, не поддававшаяся солнцу.

Хадиуль уродился в малонаселенных северных землях. Его племя занималось разведением оленей, охотой и рыбной ловлей. Слишком бедный и морозный край, чтобы представлять такой уж большой интерес для соседей. Но за данью – пушниной, тюленьим и китовым жиром – шуорцы тем не менее не забывали наведываться. Окрестные племена переняли от шуорцев неприятие магов. Когда у Хадиуля проявились спонтанные способности, родители отправили его в загон к оленям и держали там на привязи, кормя отбросами.

– Я думал, что они меня ненавидят, – заметил как-то Хадиуль, – но они меня, прежде всего, боялись. Так сильно, что не осмеливались убить.

Потом родители его продали. Им было все равно, кому продать – лишь бы побыстрее избавиться от неугодного выродка. Шуорцы платили за детей с магическими задатками неплохую цену – два или три оленя, да и восточные верниги, порою забредавшие в те земли, не брезговали подобным товаром, стараясь угодить своему Священному Древу. Однако Хадиулю повезло, причем дважды: его нашли Преобразователи, а не верниги, которые принесли бы его в жертву Древу, и не шуорцы, которые надели бы на него ошейник, и нашли до наступления зимы – иначе бы Хадиуль, живя на улице, попросту замерз бы до смерти.

Родителей Хадиуль ненавидел, а свое племя презирал. Тем не менее он был плоть от плоти и кровь от крови своего народа. Хадиуль не стеснялся грубых выражений, у него были отнюдь не изысканные манеры и привычки, которые Флинн полагал варварскими. Хадиуль умел выживать в абсолютно диких местах и любил охоту. Флинн же считал, что охотиться – значит, низводить себя до уровня Охотников. Когда он однажды высказался в подобном роде, Хадиуль лишь посмеялся и заявил, что его народ охотился всегда.

– В отличие от Охотников я не развлекаюсь охотой на людей, Флинн. Что же касается Безглазых… – Хадиуль презрительно харкнул. – Те не охотятся, а устраивают облавы и предпочитают иметь дело с уже загнанными, беспомощными жертвами.

Флинн мирился и с грубыми манерами, и с бесцеремонными высказываниями Хадиуля. Прощал то, что никогда не прощал другим. Почему? Возможно, его привлекала в Хадиуле именно первобытная естественность и природная энергия. Они много времени проводили вместе, но Флинн так и не сумел понять, кто он для Хадиуля – друг или так просто – не пойми что.

Хадиуль привел его к упомянутой беседке, скрытой стеной кустов, где уже собрались остальные члены их на редкость пестрой во всех смыслах компании: Филибер, еще один Преобразователь, в фиолетовом плаще, как и Хадиуль, Тонолан и Браенна – в белых, с золотой окантовкой балахонах Видящих, Стина – в сером платье с узкими красными вставками, символизировавшими языки пламени, Хлотар и Кейрен – в коричневых плащах, Эйкин и Грисенер – в желтых, сам Флинн, как и Лиарди – в красных.

Сборище попугаев. Молодые, самонадеянные, мнящие себя знатоками и великими искателями древностей. Преобразователи, Видящие, Камнедробительница, Изготовители, Созерцатели, Праведники. Из шести различных Орденов, хотя обычно представители каждого Ордена держались на особицу. Взять в свою компанию Воспринимающих или Охотников никому из них, конечно, и в голову не могло прийти. Среди них были и потомственные маги, элита из элит, носители Древней крови, и дички из варварских земель. Браенна вообще родилась в Лиоренции, да и у Хлотара предки были лиорентийцами.

Стол ломился от яств, чуть поодаль ждали молчаливые слуги, готовые по малейшему знаку долить вино в бокалы, убрать пустые тарелки и принести очередные блюда. На слуг никто внимания не обращал. Разумеется, обсуждали Совет, магов и Магический Союз.

– Наша система управления далека от идеала, – услышал Флинн, подходя.

Это Тонолан. Голос у него был низкий и бархатистый. Уголки губ тронуты улыбкой. Взгляд лишенных зрачков глаз казался странным и мечтательным. Впрочем, все они были мечтателями, а Тонолан вдобавок любил стоять под звездами и, задрав голову, смотреть на небо. Что он там видел сквозь свои бельма?

– Мы именуем себя Союзом, – продолжал разглагольствовать Тонолан. – Но это лишь пустое название, за которым мало что стоит. Ни Большой, ни Малый советы не способны прийти к единому согласованному решению в важных, основополагающих вопросах.

«О каком согласованном решении может идти речь, если среди нас Охотники? – подумал про себя Флинн. – Они умеют думать только о том, как бы загнать дичь и разодрать ей горло. Воспринимающие и того хуже. Однако ж остальные их терпят, игнорируя зло, которое те творят, потому что мы все – маги, высшая каста, и должны быть едины».

– Мы, действительно, должны быть едины, Флинн, – произнесла вслух Лиарди, считав его мысли. – И мы – высшая каста. Магия всегда была элитарна, в том числе и до Катастрофы.

– Не могу не согласиться! – заметила Стина.

Вообще-то они с Лиарди редко бывали солидарны. На губах Лиарди блуждала улыбка – она привыкла скрывать за ней свои мысли и умела улыбаться так, что ее улыбке верили. Стина тоже раньше часто улыбалась. Сейчас же, если она и не потеряла эту способность, улыбаться ей больше не было надобности – за маской все равно не видно. Во время Второго посвящения Стина принесла свое лицо в жертву, окунув в горящую нефть, и заставила себя примириться с настоящим. Стина была решительной и честолюбивой. Как и Хадиуля, ее тошнило от своей семьи и прежней жизни. Ее родители были бедными крестьянами. Их интересовала только земля, урожай, необходимый для того, чтобы не умереть с голоду, а все развлечения в деревне сводились к сплетням, дракам и выпивке.

– Отец говорил, что в то время маги считали себя равными с обычными, – возразил Флинн, садясь рядом с Лиарди. – И хотели, чтобы обычные тоже получили их способности.

– Не верю, – Лиарди тряхнула головой, и ее золотистые волосы рассыпались по плечам. – Вряд ли древние маги стремились поставить производство равных себе на поток. Элита должна быть немногочисленной, иначе она потеряет свою исключительность и привилегированное положение. И внутренне единой, чтобы защитить себя от посягательств тех, кто захочет занять ее место. А у нас… Тонолан прав – каждый Орден прячется в отдельной скорлупе и варится в собственном соку…

– Хочешь сказать, что нам нужен единоличный правитель, властвующий над всеми? – усмехнулся Филибер, налегавший на засахаренный лук, маринованные грибы с чесноком и фаршированную цаплю. – У тебя есть на примете подходящий кандидат, а, Лиарди?

У Филибера была густая темная борода, медвежий загривок, руки, как у ярмарочного борца, ноги – как печные трубы и острый проницательный ум.

– Возможно, сгодится Великий магистр Гудейкон? Или твой муж, от которого ты сбежала? Он тут недавно заявил мне, что готов справиться с любой ношей, которую возложат на его крепкие плечи. А что – Праведники всегда пытались занять главенствующее положение среди Орденов.

– Сейчас, после очередного скандала и устроенной нам выволочки, мы с чистой совестью можем похоронить свои амбиции, – буркнул Флинн, добавив мысленно: «Но все равно именно мы, Праведники, ведем остальных».

– Только на выволочки наш Большой совет и способен, – заметила Браенна, пригубливая бокал с красным вином.

Браенна была лиорентийкой с изрядной примесью вернигской крови. Светловолосая, высокая и статная, как и Лиарди. Их вообще можно было принять за близких родственниц.

Рот Хадиуля растянулся в кривой ироничной усмешке.

– Кто там из вас, помнится, говорил, что Совет Магистров – это собрание сильных, умных и беспринципных людей, забравшихся на самый верх благодаря своим талантам? По мне, так было больше похоже на сборище самодовольных глупцов, брызжущих друг в друга ядовитой слюной и выходящих из себя по любому поводу.

– И скрытно от конкурентов потирающих потные ручонки в надежде на торжество их мелочных себялюбивых планов, – добавил Флинн, своими словами вызвав у друзей смешки.

– А что твой брат, Флинн? – осторожно поинтересовался Грисенер, исподлобья косясь на Лиарди и проводя пальцами по спутанным каштановым волосам, беспорядочно падавшим на воротник. Низкие густые брови придавали ему сумрачный и угрюмый вид. – Арнетиас окончательно отпал от нашей компании?

С губ Лиарди слетела улыбка, и лицо ее стало будто высеченным из мрамора. Точь-в-точь как у установленных в Садах статуй.

– Мой брат считает, что мы занимаемся не тем, чем должны, – хмурясь, ответил Флинн. – Что отец, мать и дед Лиарди и их друзья узнали нечто опасное. Что они предостерегли бы нас и хотели бы, чтобы мы отступились. Не рискну судить, насколько предположения Арнетиаса верны, но он знал отца лучше, чем я. И любил его.

– Мне всегда казалось, что твой старший брат не умеет никого любить, – холодно заметила Лиарди, медленно отпивая из своего бокала.

Флинн был уверен, что это не так. Арнетиас умел любить, просто долг для него значил больше. И Лиарди он любил, на свой манер, но ей проще было это отрицать. Она желала ему зла, в то время как он позволил ей уйти и не снисходил до мелочной мести. Размолвки с братом, растущая между ними пропасть – все это грызло Флинна и вызывало острое беспокойство. Что если Арнетиас прав в своих настойчивых предостережениях?

«Вы не в состоянии оценить меру собственной безграмотности и непонимания, – долбил Арнетиас во время их последней беседы. – Мы на самом деле не знаем, что послужило настоящей причиной Катастрофы. Но вы все равно лезете и ищете! Только дураки не боятся за свою жизнь и бессмысленно рискуют. Пусть! Это, в конце концов, ваше дело. Но думали ли вы, что ставкой могут быть не только ваши жизни?»

Флинн вздохнул, помотал головой, изгоняя неудобные мысли, и налег на еду. Потом заметил юнца с редкой козлиной бороденкой, облаченного в такой же белый балахон, что и Браенна с Тоноланом. Юнец дергал за свисавшие сверху светящиеся лианы и косился на их компанию с откровенной завистью, умудряясь при этом брезгливо кривить губы. По нему сразу было видно – новообращенный. Вот же странно – вроде и бельма на глазах, а все равно в этих бельмах легко читается зависть к вышестоящим и жадное честолюбие.

Когда взгляд юнца переместился на Браенну, о чем-то перешептывавшуюся с Грисенером, а затем на Лиарди, зависть на его лице сменилась столь же неприкрытым маслянистым вожделением. Он даже ощерился, обнажив мелкие острые зубы.

– Кто это на вас пялится? – спросил Флинн Браенну, кивком указывая на юнца.

– Вон тот? – пренебрежительно бросила Браенна, поворачивая голову. – Не интересовалась, как его зовут. Способностей у него навалом, только трусливый. Удивляюсь, как он рискнул пройти Второе посвящение и не сбежал, куда глаза глядят.

– Значит, он не такой трус, как ты считаешь, – заметил Кейрен, щуря белесые глаза с едва заметной радужкой.

Кожа у него была бледная, как и у Хадиуля, однако во всем остальном они разительно различались: Кейрен был высоким, узкокостным и гибким, с темными прямыми волосами до плеч.

– Или же ваше Посвящение страшное только с виду, – добавил Хадиуль, переводя настырный вопрошающий взгляд с Браенны на Тонолана.

У каждого Ордена были свои тайны, тщательно оберегаемые от посторонних. Некоторые темы они даже в дружеской беседе обходили стороной. Так что о Видящих, как и об остальных Орденах, Флинн знал далеко не все. Ему известно было, что у Видящих в Зале Посвящения есть чаша, наполненная зеркальной жидкостью. На поверхности жидкости отражалось не только то, что в данный момент происходило в зале, но и некие события прошлого либо будущего. Для того, кто глядел в чашу, отражения совмещались, и ему представлялось, что эти события происходят с ним самим. Как-то так.

«Каждому достается свое, – говорила Браенна. – Но что именно – мы не помним: пережитые видения улетучиваются из памяти и сознания. После Посвящения глаза покрываются белыми пленками, которые вы все зовете бельмами. У нас считается, что это испарившиеся частицы зеркальной жидкости оседают на роговице».

Рядом с первым юнцом, робко выглядывая из кустов, стоял второй. Этот был адептом. Смуглый, темноволосый, высокий и сухощавый, с обычными темными глазами и еще более куцей растительностью на подбородке и щеках, которая не могла скрыть румянца. Он явно стеснялся окружающего общества, своей магической неполноценности и при этом тоже умудрялся откровенно таращиться на Лиарди.

Лиарди, уловив его взгляд, чуть улыбнулась – вполне благосклонно, снова тряхнула головой, рассыпав волосы и звякнув сережками. Затем осмотрела юнца более тщательно и заметила, задумчиво потерев подбородок:

– А он симпатичный и милый. И так славно красн�