Месть за то, что будет. История одного дознания

ЧАСТЬ α. Книга лжизни. Booк of Liefe

«Лжецу нужна хорошая память» – Марк Фабий Квинтилиан

Глава α1. Нападение на символ веры в Фольмельфтейне

Весна. Плотная, пахучая лексема. Торопящий аромат, обещающий впереди ту радость, ради которой хочется жить. У других об этом не спрашивал – не та это тема для вопроса, на который ожидаешь ответа. Я не могу сказать, что всегда хочу жить. По большей части… плыву вдоль по событиям да процедурам. Но этим утром есть весна: я стою у высокого, в мой рост, окна. Окно неширокое. Я плюс я не влезем. Удобное: можно улечься на толстенную нагретую солнцем каменную стену, оставив голые ступни на деревянном полу, опереться на локти и крутить голову из стороны в сторону с уютно уложенным в ладони подбородком.

Наша башня номер семь – угловая. Обе крепостные стены, и слева, и справа, уходят по отношению к стреле моего взора назад, не давая внутригородскому быту перекрыть вид на лес. Прямые кедры благородной стеной шагах в пятидесяти. В бесконечности за лесом отроги Великой горы. Широкий крепостной ров высох, зарос и превратился в грандиозный земляничный овраг. Противо-осадную дисциплину нет смысла поддерживать – целое поколение воспиталось с тех пор, как в армейских соединениях есть артиллерийские расчёты, способные и стену проломить в любом месте, и поверх стены в любой нужный дом в городе зажигательную бомбу сбросить. Мощный мост, когда-то ведший через ров, стоит без дела. Ни воды нет, ни функционирующих по сю пору ворот в башне.

Между лесом и стеной двигаются по широкой тропе: крестьянская телега, группа пыльных стражников с понягами, пара дюжин местных без поклажи. Высокие стены из черных каменных глыб утратили военную ценность, но задачи обеспечения правопорядка продолжают выполнять. На входе в город, на всех пяти воротах выборочно досматривают. Ближайший проезд – в трёх башнях отсюда, и мне не видно и не слышно привратной сутолоки. Когда-то и в нашей башне был проход и дозор, но каменную кладку дополнили, оставив лишь низкую, не выше подбородка, железную дверь, которую на моей памяти ни разу никто не открывал.

Теперь здесь дормиторий, и я, аспирант Академии изысканий, тут живу. На верхнем, пятом этаже. Я разогнулся обратно в полутёмную комнату, потянув за собой ставни. Жалко перекрывать путь солнышку, но мне уходить, а облака в небе хоть и редкие, но слишком тёмные, чтобы совсем не опасаться за весь грядущий день сильного косого дождя. В соседней шестой башне в окнах почти прозрачные витражи, но даже если бы у меня были лишние десять тэллеров в селену за постой, я бы не переехал. Денег жалко, и есть иная причина. Седьмая башня, или Септумпорта, сужается кверху и заканчивается высокой изящной крышей, напоминающей край резца краснодеревщика. Я черепицу непосредственно из комнаты могу потрогать. Соседняя башня цилиндрическая с наблюдательной платформой для стражи, поэтому верхний жилой этаж много шире нашего. Там у меня было бы больше соседей. Я существо осторожное. На случай непрошеных гостей я хочу иметь брусок из лиственницы, в пару ладоней толщиной, чтобы запереть дверь и выкупить несколько минут, пока я достану верёвку из тайника. Или оружие; это от ситуации будет зависеть. Обустройство тайника – большая проблема. Нельзя просто захотеть. Не в нашем мире. Намерение должно быть исключено. Если тайник сам образовался, в силу каких-то сторонних обстоятельств, то его использование может быть расценено как преступление, наказуемое не казнью. А при наличии золота на стряпчего, можно рассчитывать выскочить сухим из воды. Поэтому – черепица, до которой можно дотянуться рукой. Я два битых года птиц прикармливал, чтобы они там гнездо свили. Учитывая мои доходы, я недоедал из-за пернатых обжор. Но безопасность превыше всего. А сосед – вынужденное зло. Это первый кандидат на роль разорителя моей тайны.

⁂

Скрипучесть деревянных половиц во внешнем коридоре мне лояльна – предупреждает о визитах с пято́к ударов сердца загодя. Я успеваю отойти от окна; лязгает замок; в комнату входит сосед, Бозейдо.

Он, как и я, аспирант и, я так полагаю, тоже неудачник: дешевле каморки ещё поискать. Долговязый, плохо бритый индивид. Сутулится; ноги не до конца распрямляет в нужной фазе шага. Мышечный каркас крепкий. Талантлив. Мне до него далеко. На курсе голов в пятьсот, сложнейшие конкурсные задачи в полном объёме неизменно решает лишь он. При этом двоечник: лишь за конкурсные задачи платят звонкой монетой. С наставниками, рутинно ведущими курсы, Бозейдо не может сойтись характерами. Одарённый, ухабистый, вздорный.

– Пришли дурные вести, в почте, – ворчит он и растягивается на тюфяке, скинув сапоги и уперев пятки в приставленный к стене сундук. – Поясничаю. Не знаю, что там.

В его фразу встроен тот смысл, что ему не жаль, что он сразу не посмотрел, что там. Хотя мог1. Бозейдо картинно вкладывает ладони в разноимённые рукава, как в муфту, подчёркивая тот факт, что предаётся безделью совершенно осознанно.

Окраска личной оценки контекста произносящим во фразах Бозейдо такая, что я решаю не откладывать. Спешу вниз, к почтовым полкам. Пять этажей в бывшей боевой башне – это пропасть. Ииэх – слетаю я пролёты, шлёпая босыми ногами по прохладным камням. Люблю простые процедуры. Прыжок… слишком громкий. Каменные полы, в отличие от деревянных, ко мне никогда не были добры.

– Джей, – с наглой краткостью окликает меня, выглянув на шум из своей каморки кастелянша. В коварстве, правый глаз её скосился.

«Врань!» – поминаю лешего молча и, более того, мысле-молча, не позволяя проклятью прорасти в коммуникацию.

– Жеушо, вообще-то, – спокойно говорю я; и добавляю для корректной полноты фразы: – тётя Клаудо.

Я знаю, что ей от меня нужно, поэтому превентивно в этой моей реплике летит эстетическая концепция, восхваляющая простоту, непостоянство и естественные несовершенства. Я нахожу́ красоту в неоднородности течения времени. Но белёсая тётка, что стоит передо мной анфас – нет. Руки в боки, отёкшие ноги на ширине плеч. Давно она была ряхой. Якорным выражением, моим прозвищем среди друзей, я поймался на диалог. Надо было входить в режим пренебрежения и идти мимо, а теперь придётся использовать саботаж. Она в скуке. Это неприятное состояние возникает, когда невозможно достичь оптимального уровня возбуждения сознания через взаимодействие с окружающей средой. Скука наступает, когда существо отказывается от деятельности, соответствующей его ценностям.

– Одевайся и выходи на уборку прибашенной территории; вы оба-трое с твоим соседом манкируете; это твоя прямая обязанность, в каждую новую селену. – Клаудо указывает пальцем вверх, в небо. В этом же направлении на миг блеснула из её головы бесконечно белым тончайшая струна лжизни.

«Смотри-ка, Джей, – Кузен отметила, – ей скучно бес небес, завидует тебя, спустившегося с выси». – «Что делать, Кузен, что делать. Пусть, тварь разумная, скучает». Забыл сказать: у меня нет карманов, но есть карман. Между лопатками, изнутри камзола, на подкладке. Там у меня хвостатая норушка живёт. По кличке Кузен. Иногда я не прочь перекинуться с ней парой фраз, хотя она, надо признать, немного безграмотная.

– При всем уважении, не Ваша ли обязанность менять нам каждую треть селены постельные покрывала2? – огрызаюсь я, раздражённый, разводя ладони шариком в решительном и негодующем «индигноре».

– Ты – всего лишь пока-не-отчисленный аспирант-корреспондент, а вовсе не действительный аспирант. А вот твоя попытка подменить определение формальное функциональным, вкупе с твоим мотивом высказывания, тянет на десяток плетей. В мотиве твоём, кроме лукавого “научного стремления к изысканию”, есть иррациональное желание оскорбить меня, подготовленное намерение подорвать авторитет регламента…

Не находя на моей физиономии признаков раскаяния, оно спрашивает: «Продолжать?». Я начинаю было формировать фразу, что, дескать, хотя понятие «кастелян» действительно происходит исторически от почётной должности «заведующая кастлом», то есть замком-крепостью, а гарнизонные инструкции не переписывались уже добрый век, это вовсе не означает полное соответствие текущей действительности, и ныне – она лишь тётка, которая должна следить, чтобы жители дормитория были вовремя обстираны…

Если внимание индивида успешно задействовано, то малые усилия и низкая метакогнитивная осведомленность ассоциируются с ощущением растворения в процессе, а не скуки. А у неё скука. Значит, внимание не задействовано. Поэтому действуем по-другому: страдальчески морщусь “не надо”. И не прогадываю. Бинго: я получаю обещание! Индивид всегда имеет свободный выбор, какое именно включать в своё высказывание намерение. Чаще всего эти намерения касаются его самого. Но иногда намерение направлено на того, к кому обращаются. И самое простое, классическое намерение – это голое обусловленное обещание. Получив обещание, можно просто резать соответствующую нить лжизни и забирать себе.

– Штраф влеплю, если до конца дня не сделаешь, – кивнула она своим обещанием на тачку с метлой и лопатой, стоявшую под лестничным пролётом. Я с облегчением запротоколировал реплику в качестве обязательства. Улыбаюсь себе в плечо: «заскучает ведь и забудет».

⁂

С нижнего этажа Седьмой башни выхода в город нет; мы делим его с богатеями из Шестой. Почтовые раскладки находятся в вестибюле. Я медленно перебираю босыми ногами по узкой потерне. Внутри крепостной стены щедро освещено восковыми факелами. Я не спешу, от одного небульного пятна пламени к следующему, на ходу заторможенно сворачиваю в аккуратный клубок белую нить лжизни, так удачно подрезанную у кастелянши спровоцированным обещанием штрафа.

В общей зале никого. В том числе, за стойкой портье. Но камин уже растоплен, и по обширному помещению растекается уют. Слева от входа обустроена почтовая пирамида: берестяные туески под каждую комнату. Я дотягиваюсь до верхнего левого, символизирующего нашу с Бозейдо каморку, вытаскиваю кусок плотной бумаги, изготовленной из растворённой тряпичной ветоши. Адресовано Жеушо ****, дата появления на свет жизни – такая-то, приписка при регистрации – такая-то, должность – такая-то; сообщение: «Жеушо обязано явиться для прохождения внеочередной до-аттестации в Большую академическую аудиторию к часу пополудни первого числа селены живого цветеня». Это сегодня. И я уже слышал девять ударов с часов ратуши. Пожалел, что не успел вовремя отвести взгляд от прямоугольника повестки, так что печать на нём успела сменить цвет с черного на иссиня-чёрный, зафиксировав факт прочтения мной официального сообщения.

Я обращаю внимание, что моему приятелю с третьего этажа, Гадешо Штиглицу, адресована аналогичная повестка. Подхожу к огню и выбрасываю уже бесполезную свою бумажку. Усаживаюсь в кресло, грею ноги, пока у меня в голове не уляжется. Я – “медленный на упаковку”, когда подрезаю чужие нити лжизни. Зато быстр в применении. Это потому, что я пропустил школу и в Академию попал по подложным документам.

⁂

Несмотря на проникновение в Высшее учебное заведение зайцем, я знаю, как происходит в школах: наставник на первом занятии ставит прямо на кафедру трехногую табуретку и приглашает кого-нибудь из аудитории на неё сесть. Всегда находится кто-то, кто не прочь повеселить себя или остальных; он взбирается на стол и усаживается выше всех, скромный или, наоборот, возбуждённый.

– Ну что, молодой воспитанник, крепко сидится? – спрашивает наставник, – не качается?

– Прочно, – малец пытается елозить на табуретке задницей, но та стоит плотно.

– А привстаньте-ка, – просит учитель, берёт стульчик за ногу, достает из-за кафедры ножовку, подпиливает эту ножку на пол перста и возвращает школяру, – а теперь?

– И теперь всё хорошо.

– Во́т! – наставник отправляет ученика на место и поясняет…

– Каждое высказывание каждого индивида, каж-до-е ва-ше высказывание должно иметь минимум три ноги. Первое. Это собственно сообщение, что́ вы хотите сказать. Например, “тряпка для стирания с классной доски мокрая”. Второе. Это ваше намерение, то есть, зачем вы это хотите сказать: зачем это именно вам? Например, «я хочу очистить доску». И третье. Вы должно сообщить, насколько всё серьёзно. Например, «из “вымокший”, “мокрый”, “влажный”, “волглый”, “сырой”, “почти сухой”, “сухой” и “пересохший” я выбираю “мокрый”; из “я подумываю об этом”, “почему бы не сделать”, “если получится”, “сделаю обязательно”, “сделаю во что бы то ни стало” я выбираю “если получится”».

– Нет ничего страшного в том, если вы немного ошибётесь в любой из этих трёх категорий. Можно ножку подпилить, не страшно. Табуретка не закачается. Высказывание останется действенным. Более того: вы можете ошибиться несколько раз, «подпиливая ножки» последовательно. Главное, чтобы не возникло критического перекоса вашей табуретки, и вы бы не сверзнулись с неё. Все три основы взаимозависимы. Они не могут иметь слишком разную высоту. В общем, вы можете подпиливать ваши ножки вплоть до низведения реплики в абсурд, когда у табуретки просто вовсе не будет ног. Это называется высказывание математическое – оно устойчиво абсолютно. Но очень мало что можно выразить математически точно. А если быть точным, такого – бесконечно мало, то есть попросту нет. Это теоретический предел, асимптота.

– А почему сущность сказанного, намерение говорящего и его личная оценка сказанного принципиально неотделимы друг от друга? – кидает лектор хрестоматийный вопрос в аудиторию. Ясно, что никто из них ответа понимать не может: как же можно это понимать, если и ты, и все вокруг с самого твоего появления на свет жизни каждый раз, когда ты их слышал, высказывались только во всей полноте? Но наставник ожидает вовсе не понимания, он проверяет степень подготовленности аудитории. Сколько здесь детей состоятельных воспитателей? Кому оплатили подготовительные курсы и репетиторов?

– Вижу, вижу, знаете, – с довольной усмешкой отмахивается лектор. – Правильно. Ценность такого высказывания для слушателя в среднем будет ни-же ну-ля. Манипуляция и лжепослушесво – один из основных инструментов природы и главный метод эволюции. Сбивать с толку, мимикрировать, паразитировать, притворяться. Поэтому на одну потенциально взаимовыгодную реплику приходится с десяток тех, которые заведомо призваны весь акт взаимодействия свести к чистому выигрышу автора реплики. А иначе зачем её произносить? Из альтруизма что ли? И такое бывает, но не на уровне прямого общения индивидуумов. Это вторичные, третичные процессы. Теоретически, можно, конечно, предположить, что инструменты противодействия лжи сработают на уровне всего общества в условиях, когда все друг другу врут напропалую. Но то теоретически. На практике работоспособной является схема, когда способность недосказывать…

Лектор закашливается, потирая морщинистое лицо бывалого функционера.

– Врать-то в корне вредно, безусловно, – продолжает он. – Так вот, способность недосказывать является прерогативой тех, кому это положено по долгу службы. Положено. Всё ясно?

– Ясно! Ясно, – аудитория вновь делится на меньшинство, которое воодушевлено́, и стремительно скучнеющее большинство. Нимало не смущаясь, наставник продолжает:

– А что будет без одной или двух табуреткиных ног? Появится неопределённость; табуретка не упадёт лишь некоторое время, да и то, если на ней будет сидеть искусный акробат. Колгун и есть такой акробат. Он подвешивает основание на упругую нить к небу, на нить лжизни. Ему нужна минимум одна нить, если нет одной ноги из трёх. И две нити – если нет двух ног. При некоторой сноровке можно обойтись и одной нитью. Для этого нить должна быть крепкой, а чувство баланса колгуна – развитым. Да что там: бывают гениальные колгуны, которые и вовсе обходятся без ног; их высказывания парят в воздухе безо всякой основы, только лишь на нитях лжизни. Таких, слава Предкам, почти не бывает. Колгунов вообще очень мало. Представьте, какой бы воцарился хаос, если бы каждый босяк мог привносить в мир неопределённость, вводить в заблуждение. Но колгуны, очевидно, нужны. Без них не будет ни коммерции, ни политики, а без этого не будет государства. А без государства не будет ничего, в том числе вас, бездарей!

⁂

В таком подходе есть иллюстративный смысл: следующая, четвёртая, категория обязательно лишает реплику гарантированной устойчивости. Например, конфигурация, то есть отношение к множеству, усиливает реплику, будучи «четвёртой ногой». Дерево – это и топливо, и ориентир, и беспорядочные джунгли, и рядная роща. Числительные и описания немощны в сравнении с умелым выбором типа конфигурации, зиждущейся на всей мощи теории множеств и алгебры. Но такая “табуретка” должна быть предельно точно сбита, чтобы не закачаться. Однако, иллюстрация с колченогой мебелью имеет свои пределы. Пол вовсе не обязан быть плоским, а табуретка – трёхмерной. Не адаптировав базовый шаблон в начале обучения, я не получил и навыка быстрой абсорбции нитей на входе. Я не могу их мгновенно… пусть и ошибочно, но мгновенно кодифицировать, группировать, правильно сматывать в клубки нужной формы и закладывать в свой арсенал. Но зато извлекать нужное со своего «склада колгуна» я могу быстрее и точнее, чем многие.

Под пляшущее пламя я разомлел. Кажутся лазурными сквозь полусомкнутые веки лепестки огня. Я стряхиваю с сознания ненужный зэнзухт и бегу мимо факельного ряда в свою башню, до третьего уровня, стучусь основанием ладони к Штиглицу, чтобы сообщить о его повестке. Тщетно. Поднимаюсь на пятый.

Я дома. Бозейдо громко спит. Я без опаски достаю из своего сундука монеты. Пересчитываю. Не сочтя итоговую сумму верной, я проверяю все карманы, выскрёбываю недостающие по моей нехитрой бухгалтерии гроши. Откладываю четверть тэллера ‘на поесть’ сегодня, а с отдельным вздохом – ещё десятинку на мыльню. Прячу остатки, запираю сундук. Натягиваю штаны тёмно-синего цвета с узкими петлями под ремень, заправляю в них широкую, почти белую рубаху с хорошим пышным воротником (нельзя экономить на воротнике и шляпе), накидываю синий же камзол. Без единого кармана камзол. У такого есть плюс: отсутствие карманов оправдывает при обыске гвардейцами, почему это у меня вдруг рабочие принадлежности приторочены в обшлагах сапогов. Там у меня с десяток мелких штук от штеплера до блокноута, но по-настоящему мне в сапогах нужны всего две вещи: шило и перочинный нож. Шило у меня особое, в сечении треугольное, как армейский подмушкетный штык, длинной всего на треть фаланги короче максимального положенного. Всё в рамках закона. А форму сечения ни один из подзаконных актов не регламентирует. Треугольник сечения меня не раз спасал: опасная получается рана, и упругость клинка не в пример выше, чем у обычного круглого шила. И ножик сделан на заказ – а так, по внешнему виду, и не скажешь. Никто ещё не сумел вовремя догадаться, что́ это вдруг вылетает молнией снизу вверх в моей руке, когда я присаживаюсь в ритуальном приветствии. А свидетелей я до сих пор не оставлял. Убивать не врать – много, много проще. Есть у такого камзола и минус: никак не купить пользованный, подешевле; обязательно остаются выцветшие отметины накладных карманов. А коль отодрал – объясняй, зачем. А где объяснения, там неминуемо всплывают связанные неудобные или опасные факты. Приходится переплачивать, сдирать карманы аккуратно снова́, а потом носить до совсем почти неприличного состояния – денег-то у меня едва на еду и жильё.

Впрыгнув в сапоги, нахлобучив неплохую шляпу с жетоном аспиранта, я выкатываюсь в тёмный коридор. Теперь надо найти со-трапезника. В одиночку питаться так, чтобы не ныло полдня под ложечкой, никак не получается. Самый дешёвый вариант, и чтобы не отравиться при этом – покупать утренние комплексные трапезы в одной из трёх больших харчевен, удовлетворяющих одному важному условию. Там тебе выставляют на одно деревянное прямоугольное блюдо суп, салат, что-нибудь небольшое мясное или рыбное, гарнир, большой напиток и какой-нибудь фрукт. Платишь четвертинку. На день хватает. Проблема в том, что дней в каждой селене слишком много. Поэтому приходится кооперироваться с кем-то доверенным.

Схема не такая сложная. Почти неопасная. Важное условие состоит в том, чтобы проштампованные кассиром чеки оплаты на выдаче блюд не накалывали на торчащий штырь, а сбрасывали в тарелку с водой, чтобы они тут же мокли и не разлетались. Напарник нужен, чтобы скинуться. Еда стоит четверть тэллера, то есть полсотни грошей. По двадцать пять грошей на брата. Подходим вдвоём, честно покупаем один набор, а на выдаче, в зависимости от везения, или умыкаем бумажку сухой, за счёт ловкости рук, или примечаем, куда она плюхается на блюдо с грязной водой. Если второе, то отходим, а потом с дистанции высматриваем момент, когда баба с раздачи отходит или отвлекается. Забираем свой билет; если приходится, то и вместе с прилипшими чужими. Пока поедаем первую порцию, сушим свою бумажку над заранее припасённой оловянной кружкой с горячим угольком. Тим обещал усовершенствовать до походного фонаря на основе свечи. Подходим на раздачу второй раз. Тут важно, чтобы бумага была изначально наша: если зададут вопрос или даже взглянут вопросительно, нужно не соврать, что наша. Вернее, соврать невозможно, не такой я ещё колгун. А на двоих разнесённые категории (ножки той самой табуретки) я обработать могу. Обычно мы ‘замыливаем’ категорию времени, то есть “когда было оплачено”. Впрочем, необходимость в подстраховке возникает от силы один раз на обедов пятнадцать. Риск действовать в одиночку – гигантский. За воровство и ложь… хм, отчисление из Академии – это самое малое. Полгода каторги, если судья будет на заседании голоден или раздражён. А в работе дуплетом максимум пяток плетей отхватим за некорректно выстроенную совместную реплику. Дескать, "осмелимся доложить: бездари и бездельники", но никак не негодяи или правонарушители.

⁂

Фольмельфтейн – город большой, но тесноты в нём нет. Разве что каплю в центре. Я живу на краю; ничего ‘крайне́е’ моей каморки во всём городе нет: она окном выходит за́ стену в самой дальней башне, да ещё и выше всех. Так что от формального центра, головы конной статуи воспитателя Его Величества, я, особенно если в окошко высунусь, геометрически дальше всех. Бессмысленно само по себе, но примечательно как факт.

Выйдя из-под грузных дверей башни номер шесть, оглянувшись через плечо на спокойно висящий фонарь (штиль), я попадаю на небольшую ровную мощеную площадку. Здесь массивный квадратный стенд в мой рост, на котором висит лиственничный декоративный щит ландскнехта с позолоченным государственным гербом. Над треугольным солнцем дугой девиз державы «Просветление и скрытые смыслы», а под ним – простая надпись «Дормиторий Академии изысканий». Двери выходят почти по направлению устья Великой реки. У Седьмой – удачная башня – смотрели бы точно туда, будь они не замурованы. Я беру курс на улицу, продолжающую этот вектор и ведущую к дому Ордена.

На улице мощения уже нет. Оно не нужно. Под ногами сотни лет плотно сбитого щебня буро-бордового цвета из местных каменоломен со множеством вкраплений светло-бежевой гальки, нападавшей из хилиад телег, привозивших её сюда с Нижнего речного форта на продажу. Несмотря на вековую утоптанность, по центру дороги, меж двух колей растёт, и довольно бодро, трава. Тут мало кто ходит; разве что такие же бедняки, как я. Больше всё на кола́х и телегах ездят. Ясность раннего утра ушла. Висит белая мгла. Туман. Оттого еще приятней запах темно-розовой опавшей хвои, обильно усы́павшей обе обочины. По сторонам – бараки мануфактур из керамического рыже-красного кирпича. Мокрые воробьи на всех выступах и тынах. Крыши – из плотной соломы. Кое-где терракотовые, черепичные. Огня перестали панически бояться после того, как по всему городу наставили водонапорных башень. Теперь в них ручными насосами поддерживают уровень воды, этажа в три-четыре, так что в случае пожара горящий дом можно изолировать брандспойтами. Это раньше, если уж загоралось пара-тройка домов, то считай весь город, если деревянный и соломенный, обратится в пепелище. Поэтому и был запрет на горючие материалы.

На насосах и я в своё время пытался монет добыть, но выходит примерно то-на-то с моими текущими подработками. Но я нынче руки до кровяных мозолей не сбиваю, спину не гну. И по специальности, в каком-то смысле, работаю. Работу мне эту нашёл Бозейдо. Вода, говорит, не про тебя.

То, что нашёл мне сосед… с душком работёнка. Городские власти навтыкали в прошлом году по всему городу специальных кляузных почтовых ящиков. “Жалобы и комментарии – сообщи бургомистру”. Так на них написано. Какая-то умная голова в городской управе догадалась не указывать в выгравированных на каждом ящике правилах, что анонимки запрещены. Про всё есть: и про тип сургуча, и про межстрочное расстояние. А о недопустимости подмётных писем – ни фразы. Это не просто расширило поток информации, но и сделало её измеримой: по одному и тому же поводу добропорядочные и не очень горожане строчат изветы, сплетни и домыслы; и лично, и обезличенно. Что помогает делать выводы. Разбор этих кляуз и есть моя работа. Я жульничаю. Если суть дела по полученной анонимке не выглядит опасной, то есть, шансы на последующее разбирательство почти нулевые, я эту анонимку просто подписываю. Оплата зависит от доли анонимок. Вот и накручиваю премиальные. Чьим именем подписываю? В простых делах это почти всегда очевидно после первого визита на место. А дальше просто: у меня выработан навык; мне достаточно дюжины строк, чтобы смоделировать почерк. Что касается подбора цвета чернил, то и тут моему арсеналу равных нет.

Ближе к центру улицы каменеют, вместе со своим запахом. Здания подрастают. Хоть этот город и нельзя обвинить за излишнее ко мне гостеприимство, я его люблю. Я выхожу на перекрёсток. Я думаю, это место было когда-то задумано как площадь, но лишилось этого статуса за какую-то провинность. То, что здесь произошло, старательно забыто новой толстой мостовой, которая заполнила пространство как озеро в каньоне. Геометрия зданий жила и живёт своей жизнью. Проезжая и проходная часть не обращает ни малейшего внимания на то, где проходит уровень окон первых этажей. Некоторые проёмы утоплены на десятую часть своей высоты, а иные – и на все семь десятых. Вторые и третьи этажи работают, в свою очередь, в одном оркестре: ни у кого не возникнет сомнений, что здесь очаг культуры древней, сильной, умеющей считывать аккорды власти, достатка и таланта. Великолепные в своём разнообразии тёмно-коричневые крыши круглые сутки работают богатой резной ореховой багетной рамой для величественных видов башень ратуши вдали. Я люблю этот город. Дерево, щепу и солому разрешили – стало чище! Весна, к тому же. Вообще хорошо.

⁂

А вот это плохо!

Такого я раньше не видел. Дурное знамение и красный флаг в сознании. Деревянный обелиск. На нём – символ веры. Древняя буква ⱓ. Формальная тоса Создателям и надпись: «Чти Предков». Таких обелисков по всей стране – пруд пруди. Они любого из нас с самого детства сопровождают. Но этот обелиск лежит! Не ударенный молнией. Не вывороченный ураганом. Не сбитый телегой, которая в таком случае была бы всё ещё здесь, на месте происшествия, если её возница не хочет уже в эту семерицу попасть на виселицу. Определённо совершено взначай. Этот обелиск был подпилен. «И паразит, и его подручные искусители тут очень давно, со времён прошлой гибели культур. Чего ты удивляешься, что у них пришло время обеда?» – прогнусавила норушка. Я постоял, почмокал от удивления, но быстро сообразил, что меня тут быть не должно. Причём срочно. Я иду дальше, прилагая огромные усилия, чтобы не ускорить шаг. Иду себе и иду, ничего не знаю. В первом же проулке справа я вижу колу́. И вновь меня обдаёт ощущением глубинной неправильности.

Кола двинулась. Я преодолел шок, и мысль моя лихорадочно заработала. По делам приехали? Сомневаюсь. Слишком чистая и блестящая повозка. В таком-то районе. В такое то время. Богатеи начнут просыпаться часа через два. Не могли спиленный обелиск не заметить; должны были уже в околоток поехать, заявлять. Чего ждут? Первичное предположение: меня ждут! Меня заметили, описание срисовали; его в околоток и передадут. Не конкретно я им был нужен. Им любой прохожий подошёл бы, из тех, что попроще. А по мне за версту видно, что я попроще. Приличной шляпой и воротником не всякого обманешь.

Зачем им это? А так шуму больше. Спиленный символ веры: жуть, конечно. Но что это в сравнении с комплектом: поруганная святыня плю́с подозреваемый надругатель. Казнь на площади, страсти в бульварных листках. Политика.

Бежа́ть! Хватать эту колу любой ценой. Вскакивать на козлы. Без очной беседы с подлецами ничего потом не докажешь. Многого не нужно. Необходимо контактом с ними себя застраховать от использования моего образа втёмную. Бегу. Пара ударов сердца всего прошла, а такое ощущение, что пинту эликсира бармен бы в таверне успел нацедить. Успел. Вскочил. Кола́-то какая странная! В жизни не приходилось таких сложных рессор видеть. Стенки лакированные. Как черный рояль. Задымлённое слюдяное окошко. Искусно выкованный образ гарцующего коня с ладонь. Прикручен вызывающе: прямо посредине задней стенки.

Мы не проехали и дюжины шагов, как в переднюю стенку застучали изнутри, возница тут же осадил пару лошадей, и после небольшой паузы левая дверь распахивается. Я тоже соскакиваю в пыль.

С высокой подножки, слегка пригнувшись, со шляпой в руке, спрыгивает крупный белобрысый парень, скорее даже молодой мужчина. На самом деле, очень крупный, стало мне ясно, когда он выпрямился. Добротный камзол, кожаные коричневые штаны, туфли с серебряными пряжками. Белая накрахмаленная рубаха – ярче нитей лжизни. Он как бы невзначай замешкался со шляпой в руке, окидывая меня беглым взором. Но не успела шляпа скрыть его светлую шевелюру, как молодчик уже берёт инициативу:

– Светлого утра, Жеушо, – произносит он, глядя на мою обязательную именную нашивку на правой груди.

А я тяжело дышу, и у меня ещё нет стратегии диалога! Я ощутимо замялся.

– Почему же ты не поприветствуешь меня в ответ?

– Решил с сегодняшнего утра мат больше не употре. – Решаюсь я и деланно возхохотамше. У меня родился не план, но импульс. По спине течёт пара струек пота. Открывается правая дверь, из колы́ выходят две девушки. Одна – обжигающе красивая, незнакомая. Вторая – с нашего курса. В разговор вступать не стали. Отслеживают с лёгкими улыбками. Каково, однако, самообладание.

– Вы… – исполняя необходимость закончить фразу осмысленно, продолжаю я после максимально допустимой паузы: – Вы разве не заняты будничным утром своей работой3?

– И где же ты работаешь? – получаю я очевидный риторический хук в челюсть.

– Там, где можно заработать на одежду, – плыву я, теряя остатки самоконтроля.

– Похвально, – шутливая овация, всемирный знак «апплаудо», заставляет усомниться в истинности намерения произносящего. ‘Сокурсницы’ улыбаются пуще прежнего, зашептались. Нельзя сдать схему, нельзя говорить о работе. Выведет на пару реплик, уже не отвертеться.

И тут мне повезлõ.

– Что же такой ремень у тебя жыденькай, недоплачивают? – продолжает парень в явном наслаждении. Он торжествует. Поначалу я видел в его лице определённую неловкость. Конечно, к диалогу об идоле он должен был быть подготовлен. Наверняка, в его арсенале есть боевая церковная догматика, что-то крючкотворное. Не пошли бы они на дело без оружия. А я на колу вскочил, как бешеный. Не ожидали. Но теперь он чувствует превосходство. Сословное, в том числе. Расслабился. А зря!

– А я тебе обещаю, что ты узнаешь, зачем он такой тонкий. До полной селены ещё узнаешь.

И я бросаю в него подрезанной у Клаудо нитью лжизни. Лови! Поймал, куда он денется – я же взял на себя обязательство. Обязательство дать гарантию раскрытия сущности полученного запроса. Он запрашивал информацию по ремню? Запрашивал. Я его к этому не подталкивал. Не вынуждал, так уж точно. Далее: как в дуэльном кодексе. Мне брошен вызов, поэтому я выбираю оружие. Я же могу́ эту гарантию в принципе предоставить? Могу, почему нет. Разъяснения по ремню всеобъемлющие могу дать? Могу. Эти неоспоримые факты я и вбил в свою реплику. А искажения в смысловых категориях… если и есть – то впол-не́-допустимые. И я просто ушёл, в тишине. Вернее, в тишину, в белый туман, который ещё не рассеялся.

«В последние дни быть собой – это целое дело. Прям-таки тяжелый труд, – ворчит норушка. – Чтобы самим собой остаться, все силы приходится тратить. Раньше такие сущности заговаривали с редкими невезунчиками раз в хилиадолетие. Сейчас вот до последнего нищего аспиранта добрались». – «Не дерзи, Кузен!»

Сути уловки лиходеи не поняли. Не доросли. Дорастут, будет поздно. Хлопотно это: нужно обладать очень редким, а потому почти бесполезным знанием. Память у всех хоть и гигантская, постоянно довлеющая и головную боль вызывающая, но для мусора там места всё же нет. Не поняли они, но, естественно, насторожились. Жди беды со всех сторон теперь. Но какое-то время я себе купил. А в поединке нападающий всегда может получить одноимённый удар вразрез. Надо лишь голову отклонить вовремя, не слишком рано и не слишком сильно, чтобы нападение осталось нападением вплоть до самого поражения.

❡

Глава α2. Конфликт изыскателя с подозреваемым

Стоит ли заявить в околоток? Нет. Нет явной причины. И я не агг҃лъ действовать без причины. Ощущение: воля мира против меня. Отогнал. Мир нейтрален принципиально. Вплоть до нечестной удачи слишком невезучим. И наоборот. Обоснованная обеспокоенность: поток событий. То есть, количество событий, делённое на единицу времени. Событий больше, чем прежде. Время идёт неравномерно. Нельзя делить на часы или дни. День дню рознь. Нет внятного вывода. Перескакиваю с мысли на мысль. Попытка самообмана. Фиксирую: выбило меня из колеи происшествие.

Кто это были такие? Что за ушлый жлычъ? Молодёжная группировка солнцевиков? Тех, которые «за прогресс!»? Ничего о них не знаю; был лишь один раз на собрании их соперников, лунников, которые «за свободу воли!». Случайность? Случайных чисел не существует. Меня караулили? Пока необъяснимо. Ни на повозке, ни на одежде – никаких признаков принадлежности к какой-то конкретной силе. Может, на моей одежде есть какой-то знак? Я осмотрелся и снял шляпу – не приколото ли что? Нет. Подумалось: так и не доживешь до конца мира, с моей удачей и любопытством. Сбежал телом, но не сбежал мыслями. Решено: не могу стать загонщиком, постараюсь стать траппером. И ещё: зачем девушки выходили из колы?

⁂

Время теряю из-за этих деятелей. Я шагаю быстрее и вскоре оказываюсь у дома адептов Ордена аллотеизма создателей. Здание состоит из трёхэтажного цилиндра с конической крышей, как колпак фокусника. На небольших полях этой «шляпы» обильно растёт трава. Есть несколько кустиков. Там же торчит прямоугольная печная труба. Сбоку к башне пристроен обычный двухэтажный дом; он ‘утонул’ частью ската в башне. Более вероятно: башню пристроили бок-о-бок к дому после несчастного случая, в результате которого зданию срезало бок. Оконные проёмы не ровны. Десятки квадратных стеклянных вставок в них отражают свет – их поверхности находятся в одной плоскости. Геометрическая диковинка. Каменная сфера на вершине конуса. Вероятно, вулканическая, с одного из крутых участков на склонах Великой горы. Балконы на обоих верхних этажах башни выполнены очень тонкой ковкой – подобно тем, что есть на гардах церемониальных фламбергов. Участки осыпавшейся внешней штукатурки заделаны мозаиками из смальты. Виноград, который цепляется по стенам, подстрижен. Уютно. Хюгге. Внимательному взору адепты сообщают, что они знают толк в процедурах.

Главным достоинством здания является библиотека. Там я познакомился с Тимотеусом. Я не религиозен. Теологическая литература меня не интересует. Однако, в Ордене считают нужным сеять просвещение и в других сферах. Нет сомнений: выбор авторов и тем подвергается цензуре. Итоговый результат меня устраивает. Культурный профиль обычной (Вселенской, бывшей «имперской») Церкви мне не симпатичен. Догматические основы у Церкви и Ордена одни и те же. Наши священники повторяют, что Орден прежде был частью Церкви. Точнее, Церковь ‘родила’ те силы, что создали Орден. Я усматриваю здесь неточность. Я вижу достаточно убедительные свидетельства, что и сама Церковь ушла от своей изначальной формы не меньше, чем Орден отдалён от нынешней Церкви. Две организации не воюют. По крайней мере, публично. Я думаю, что и скрытного противостояния нет. Из-за разных весовых категорий: Орден был бы уже задавлен.

Отмечаю продолжающуюся инерцию заполошного утра. Она до сих пор меня подгоняет. Я энергично взбегаю на крыльцо и шумно вхожу в здание. Дежурный вежлив. Он скрыл лёгкое удивление моей одышкой, с приветливой улыбкой кивает мне и тут же, без звука, отправляется за Тимотеусом. Для гостей открыт лишь общий холл внизу и примыкающая к нему библиотека. В келье у приятеля я никогда не был. С наслаждением распластавшись в широком вельветовом кресле, я погружаюсь в прострацию. Такое состояние лишь ненадолго способно подарить удовольствие: довольно скоро сознание начинает бесцельно блуждать по бесконечным стеллажам памяти, что приводит к медленному, но неуклонному нарастанию когнитивного напряжения. У меня нет блаженной анендофазии. Недостаточно у меня и навыков колгуна. Я ловлю себя на отсутствии интереса к событиям. Это мне напоминает, что воля мира просто так никому не даётся.

На фронт сознания выходит мысль: кто-то очень вовремя уведомил преступников из чёрной колы о тумане. Выплеск гейзеров нагревает воды Великой реки, а ниже по течению образуется туман из-за соприкосновения со студёным воздухом. Если получать сообщения о прохождении тёплой воды из мест выше по течению, можно предсказать время тумана. Для этого должны быть подельники с доступом к быстрой связи. А это либо предатели, либо кто-то, кто смог предателей отыскать, чтобы им за доступ заплатить. Такая группа не будет спиливать лишь один обелиск. Нужно раздобыть бульварный листок: какие ещё были или будут события.

⁂

Тимотеус, щуплый невысокий порывистый парень в балахоне и «дикой косынке» послушника Ордена, уже спускается по лестнице. В лице – ни одной примечательной черты; эталонная медиана. Он скромен. Он уже адепт, но продолжает носить старую одежду. Точнее сказать, одежду прежнего покроя. Сама ткань вполне свежая. Есть, правда, вычурность – шляпа, несколько более нарядная, чем можно ожидать от будущего теолога. Орден, естественно, регламентирует цвет и фасон, но вот относительно навершия и окантовки текст документа, видимо, лишён необходимой аккуратности. Яркостью красок и дикостью танца, узор упомянутых частей головного убора ассоциируется лишь со сном при лихорадке. Дикая косынка, пережиток тех времён, когда члены Ордена отличились при освоении восточных прерий, сливается в одеянии адепта и с балахоном, и со шляпой. Косынки, вдруг вспоминаю я, не просто подчинены системе, они абсолютно и строго одинаковые у всех, от послушника первого дня до Главы Ордена. Их нельзя купить или заказать у портного. Их выдают интенданты Ордена. Я неожиданно прихожу к пониманию, что более дорогая ткань одежд адептов уже не может столь идеально сочетаться с косынкой. Имею теперь основания заподозрить, что предпочтение Тимотеусом покроя одежды, приличествующей более низкому рангу, не связано с экономией, аскетизмом или скромностью. Так что, возможно, я поспешил с своей характеристикой. Пока, судя по уже предъявленному, доказать смирение адепта я не могу.

Он не колгун. С ним удобно приворовывать в таверне, так как пассивных подозрений он вызывает меньше, чем мастер Гадешо Штиглиц. Прелесть общения с Тимотеусом состоит в том, что можно опускать целые пласты в риторике, а аффиксы и инфиксы намерений инкрустировать в случайном порядке; формировать взаимное представление о чем-либо на концептуальном уровне это нам почти не мешает. Причина комплементарности заключается в… А я не знаю, в чём она заключается. Адепт на ходу бросает мне вскинутой рукой салют и сразу идёт к выходу, не сомневаясь, что я тут же присоединюсь. Что я и делаю.

– Зри! Махина! – с блеском в глазах он высвобождает из-под балахона правую руку и показывает мне: – Арганорская, – ожидая от меня восхищения, продолжает он. – Смотри, как персты сжимаются!

Действительно. Поддерживая невидимую чашу, мои ладони выражают удивление. Настоящее предплечье Тимотеуса как лапа крупного индюка. А показывает он мне руку портового грузчика. Он с легкостью стягивает с руки макет предплечья с кистью и передаёт мне.

– Она и силу тебе даёт? – спрашиваю, покачивая в руке необычно лёгкую, видимо очень пористую, подложную десницу.

– Нет, конечно, то лишь личина. Муляж, морочащий даже на ощупь – тепло с тела берёт. Мелкую моторику, неоспоримо, губит, но топору или, скажем, кинжалу в деснице не помеха.

– Кинжал? – делаю брови домиком. – Ты что задумал, Тим?

Тимотеус делает сложный жест глазами. Я угадываю: „Музыки моих сфер не понимаешь“. Сам говорит, улыбаясь:

– Разорение веры и закона буду наказывать. Пусть ненавидят, лишь бы боялись.

Мы перестраиваемся в быстром шаге из шеренги в колонну, чтобы я мог идти впереди тараном – улица к центру сузилась, а народу существенно прибавилось. Подумалось: много стало арганорских вещей.

– А как же твой фонарик из свечки? – вспоминаю предыдущее увлечение адепта.

– Возвещаю: сделал. Убедись: пружинка всегда поддавливает огарок к верхней части. Терплю труды ради света истины. Пока просто света. – Тимотеус не только всегда честен. Все неколгуны честны. Он ещё и источник негэнтропии, противоположности хаосу и меры организованности. Мы идём к таверне молча, вдыхая возле кондитерских и булочных и задерживая дыхание возле кожевенных и конюшен.

⁂

Таверна номер три, названия немудрёного и точного, стоит посредине овальной площади в полсотенки шагов в поперечнике. Здание из новых, не мрачное. Не из камня, фахверковое, с толстой улежной соломенной крышей. В таверне два обычных этажа и два чердачных, под высокой крышей с шестью мансардными окнами, каждое – под своей крохой-крышей. Второй этаж шире первого, а чердачный – шире второго. Под окнами закреплены кашпо с незабудками, обёрнутые в чистую мешковину. Нарядно. Это каждый раз обостряет стыд от предстоящего воровства.

– На грошики не разменяете, мастер Жеушо? – подскакивает ко мне мальчишка, протягивая монетку в десятину тэллера. Другая ладошка, лодочкой кверху, попрошайничала.

Мы уже стоим на обширном крыльце-террасе, которое имеет проекцией сверху трапецию: стена фасада перпендикулярна направлению на вершину Великой горы, поэтому ориентацию выхода пришлось сменить типичным в данной ситуации «костылём».

– Нет, – говорю, нащупывая за лентой на шляпе те две монеты, что выделил себе сегодня на день, четвертачок и десятик. Я улыбаюсь, избегая зрительного контакта. Тимотеус, поколдовав со своим мешочком-кошелём, удовлетворяет просьбу пацана:

– Помоги и направь сердце своё, – накидывает лишний грошик.

Мы входим. Внутри глухой шум, ворчание, переругивание. У стойки кассира – сюрприз.

– Полсотни два гроша, любезные, – тускло говорит кассир.

– Полсотни что? – хором не понимаем мы в ответ. Кассир поддельно вздыхает, протягивая ладонь.

– Так… у нас нету, – вру я.

– Без сдачи, – тут же дополняет Тим, не позволив лжи ожить. Это было правдой; малец действительно выгреб нашу мелочь. Стало понятно, зачем.

– Завтра отдадите, – берёт он в руки штуку, проворачивает на ней шестерёнку, штампует, и механика хитро крутится, как акробат на перекладине. Он сделал отсылающее прочь «димитто» – лёгкий толчок воздуха спокойной ладонью, от груди, пальцами вверх.

Отдаёт нам свежий чек:

– Идите.

– Благодарности корзина! – заворожённый аппаратом, послушник указывает на него пальцем: – из Арганора?

Почему-то с недовольством, кассир кивает.

– Подскажите, у кого и где приобрели? – присоединяюсь. Получив ответ и без приключений обманув заведение на пятьдесят два гроша, мы вскоре располагаемся у окна на четвёртом этаже. Подавали уху из окуня и кровяную колбасу с тушёной капустой. Плохое сочетание. Ещё свежий салат из капусты же, с вкраплением яблок. Кроме того – по цельному яблоку и по пинте морса. Плюс хлебная тарелка бесплатно. Остатки хлеба мы по карманам никогда не распихиваем. У меня нет карманов. У Тимотеуса в балахоне – тоже. Он при этом утверждает, что и не стал бы брать, по религиозным соображениям. За кассовые махинации грех я́ на себя беру, в рамках нашей с ним договорённости. Сегодня кроме хлеба в тарелке финансье – миндальные кексы в форме слитков золота. Намёк?

– Тревожные новости, Тим. – Я делаю кошкину лапку и царапаю ладонью воздух, требуя внимания.

– Тревожные-тревожные, – ещё раз сосредотачиваю я жующего приятеля и рассказываю всё, что подметил и осмыслил относительно инцидента с обелиском.

– Вот это крысина… Как дожжь на голову. Если бы Орден имел традицию, а главное, разьрешение от городских властей ставить свои Символы Веры, над ними бы случались надругательства чаще, – в волненьи у Тима проскальзывает акцент с его родных мест.

А дальше конская доза сарказма:

– Вот дожжик кончится, и сразу в нашей канцелярии всё пойдёт на лад.

Я изогнул в вопросе левую бровь.

– Ты знаешь, что мы в Ордене считаем Предков не только Предками, но и Создателями?

Я кивнул. Я уважаю отражение Веры в зеркале души моего друга. А ещё меня беспокоит ощущение, что к нашему разговору начинают прислушиваться. Но кто? Кошки за мансардным окном? Тим пространно рассказывает, что Церковь, Отьство неверящих в нерушимость эфира, а также Орден, к которому принадлежит Тим, исповедуют одну религиозную догму, но её толкования оказываются несовместимыми. Тим ругается:

– Поддельная витрина.

Он имеет в виду, что религиозным деятелям дарован над-территориальный режим. Их преследование запрещено. Однако в политическую независимость клириков от стран-колыбелей верить перестали.

– Не понял, – сознаюсь в итоге я. Чужую речь нельзя понять точно. И переспросить не́кого: для того, чтобы услышать точно то, что слышал я, нужно оказаться в том же месте в тот же миг при тех же обстоятельствах и в том же контексте. Быть мной. Адепт поясняет:

– Сладка былина, но теперь у нас ангина.

Многочисленные его аффиксы дают мне понять, что нашу страну раскачивают, потому что она ведёт себя как сильно сдавшая, сумасшедшая старуха. С точки зрения остальных государств, безопасней всего её добить. Орден – родом из Волкариума. И это как раз та страна, из граничащих с Иллюмиросом, у которой есть сильная армия, и с которой граница изобилует равнинными и безболотистыми участками.

– А, – говорю, – понятно. А почему наша страна сумасшедшая?

– Бывшая империя, поработившая, в значительной степени, всех… Выбилася из сил, вшпотела, и грабли не служат. Ждёт нас пучина.

Имеется в виду, что сгинувший центр власти имел в свои лучшие времена прихоть управлять миром не из нашей столицы, а из трёх городов Маристеи. Это, по транслируемым Тимотеусом смыслам, до сих пор создаёт множество проблем с элитами Маристеи, а также недопонимание по всему миру. В стране сейчас проживают остатки родов, в прошлом очень влиятельных, но сейчас вынужденных оставаться в Иллюмиросе безвылазно после бегства из потерянных колоний. И это единственная страна, не являющаяся обычной авторитарной монархией. У нас – теневой кабинет.

– Думаешь, лишние два гроша сегодня – часть той же беды? Я с таким не сталкивался прежде, – спрашиваю я.

– Не знаю. – Тимотеус поскучнел, – скажи-тко, братец, лучше, что про краго-десницу мою мыслишь? Думаю шаг-за-шагом всё тело собрать. Полное облачение. Вот будет махина!

– А оно сразу всё не продаётся? Или тебе денег накопить надо?

– И этоть тоже.

Я прошу пояснить, как и где адепт собирается настраивать сочленения. Кроме того: зачем? Норушка мне шепчет: «Махина, ага. Думает, что это просто предмет, механизм. Он к ней привыкнет, сам болваном станет, и с ней сравняется. В итоге тот, кто эту машину создал, обоих оседлает. Этически нейтральной технологии не бывает, скажи этому дураку за меня, пожалуйста».

Адепт пояснил, что в его планы входит освоение парадоксального психологического воздействия. Губы Тимотеуса растягиваются в улыбке:

– Видел поди на ярмарках, как вялы мордовороты-силачи? И многие видели. Масса-то какая! А эта штука – ты сам бдел – пушинко! Буду я ‘грузной молнией’ с толку сбивать. И ещё: избежать утопления проще.

– Ты в дорогу собрался? Что тебе до плавания здесь, в Фольмельфтейне?

Адепт признаёт, что хотел бы открыть многие двери и попутешествовать. Я соглашаюсь, что запертых дверей много, и это расстраивает. Тимотеус говорит, что его уже обескураживает, а не расстраивает. Я сам с собой обсуждаю, что двери, в буквальном смысле, тоже вещь не из приятных. Навигационный меш сбивается. Направление открывания не всегда очевидно. С другой стороны, любой риск несёт возможность, а принятая на себя ответственность – признание за вами власти. Я вспоминаю о двери в основании Септумпорты. По ассоциации: о кастелянше. Тьфу ты, мысли запутались. Я делаю Тимотеусу знак, что не ожидаю ответа и, жестом же, приглашаю за собой на выход. Тим всё же отвечает:

– Ну ты и осина.

⁂

Расставшись с другом, я иду на мыльню, опасаясь по дороге, что и там взвинтили цену. Но нет: за монетку в десятую часть тэллера кастелян выдаёт мне две простыни, кусок мыла и таз с ручками, а привратник пропускает на территорию, предупредив, что через два часа найдёт и выгонит, если сам не выйду.

Говорят, что мыльни построили Предки. Не воспитатели наших воспитателей, а именно те самые, мифические. Может быть. Я сомневаюсь, что кто-то может в наше время подобное сооружение возвести. Огромная ванна характерной формы: набор широченных цилиндров, вставленных друг в друга, чем глубже под воду, тем у́же. Вода греется сама, из-под земли. Внизу, под чашей, куда можно спуститься, множество водопадов. Вода проточная, поступает подземным давлением. Насосов в мыльнях нет. Ходят слухи, что раньше возле чаш были ещё и ле́дники, но они работали от механизмов, которые давно разрушились. Как они работали, никто не знает. Не удивительно, что их разрушили. Ледник – это источник заработка. Можно товар хранить. Передрались, видимо, и сломали. Но почему, если известно, что они как-то работали, никому не хватило упорства выяснить, как?

На ратуше бьют часы. Использовав лишь половину купленного времени, я подхожу к привратнику и пытаюсь договориться, что приду ещё, позднее. Мне отказывают, я пью из фонтанчика, одеваюсь, выхожу на улицу и отправляюсь к Академии. Течение времени ускоряется.

Держу курс на деканат – собираюсь отложить до-аттестацию под предлогом поздно полученного уведомления. Улицы в центре узкие, без зелёных посадок. Тротуары то и дело перегорожены вынесенными из заведений столиками. Стало жарко. Вспрев, вскакиваю на подножку конки. Вступаю в утомительный внутренний диалог по поводу оплаты, намеренно затягивая его вплоть до нужного мне поворота у сквера вблизи главного здания Академии. Сквер является частью большой единой парковой зоны, на которую приходится чуть ли не четверть всей площади города. Основатель был, видимо, лунником, поэтому и увековечил характерные лунные пятна на карте города. Я захватываю оставленный кем-то бульварный листок и спрыгиваю. Прохожу вдоль длинной тени главной водонапорной башни, отвлекаюсь на перепалку у ворот регламентного порохового схрона, расположенного в основании башни. Иду в тени дубов и клёнов.

– Рано ещё, – окликает меня со скамейки Штиглиц, набивающий камору курительной трубки с самоотдачей и любовью, вкладывая в результат часть души, несмотря на то, что следует поспешать. Вовсе не «рано ещё».

Спокойно приказывает:

– Присаживайся, – он загрёб воздух полусогнутой ладонью, пальцы вверх.

Он всегда делает вещи в режиме мераки, если здоров. Гадешо Штиглиц, аспирант-корреспондент Академии изысканий, образец собранности и целеустремлённости. Единственное существо на свете, кроме моих воспитателей, кто в курсе печальных дел моего рода. У него есть умение быстро додумываться о потребностях собеседника и его намерениях, разбираться на глаз и понимать по глазам. Продолжает, применяя это нунчи:

– Аттестация несущественная, я выяснил. Во-первых, материал несложный, во-вторых, будет длинная вспомогательная лекция в начале, в-третьих, дам списать. Так что, не бери в голову. – Штиглиц со скучным видом продолжает специфицировать наши обстоятельства; я несколько расслабляюсь.

Я не держу новости в себе: излагаю мнение, теперь уже совокупно моё и Тимотеуса, прошу прокомментировать.

– Мнение Тима, что надругательство над святыней есть запоздалый артефакт распавшейся империи, достойно критики. – Штиглиц всё �