Записки нечаянного богача – 4

Название: Записки нечаянного богача – 4

Автор(-ы): Олег Дмитриев

Глава 1. Городские легенды

Глядя на пейзаж перед нами, я в который раз подумал, что Горами эту местность назвали, изрядно маханув, конечно. Ни с Забайкальем, ни с Якутией не сравнить. Но это и к лучшему, с другой стороны. Зачем на границе Московской и Тверской областей горы, скалы, сопки и прочие крупноформатные каменные нагромождения? Незачем, ясное дело. Тут из доброго тёплого дерева строиться привыкли, а не лепить булыжники один на другой не пойми на что. И деревьев, хвала Богам, хватало пока. Даже в такой, как оказалось, опасной близости от столицы – полтораста километров всего до МКАД, и до Кремля сто семьдесят.

– О чём задумался, Дим? – заставил меня вынырнуть из своих мыслей голос Лорда.

– Да опять окаянство какое-нибудь затевает, помяни моё слово, Серёг! Не может он, буржуйская морда, по-людски, – со своим обычным, ожидаемым и очень много раз оправданным скепсисом влез Тёма. И отвечать стало поздно: теперь что ни скажешь – он всё воспримет, как оправдания.

Мы стояли на вершине холма, с которого просматривалась вся территория Города, от высоких стен с башенками до внутренней застройки. От стометрового пустого пояса вокруг крепости, который Головин привычно называл «КСП», контрольно-следовой полосой, до детских площадок и стадиона внутри периметра, где сегодня было тихо, только ребятишки тренировались в разных концах, не мешая друг другу. От одной лесной стены до другой. Хотя на самом деле она была единственной – Город стоял в сплошном кольце леса. С одной стороны – небольшого, всего метров на сто с небольшим глубиной, зато с другой – настоящего бора, с чащами и дебрями, с топями, ручьями и озерцами, скрытыми за холмами, покрытыми смешанным лесом. Тут, с северо-запада, в нём было площади – под две сотни квадратных километров. И сводить его, осушая болотца, ручейки и речушки, я не давал. О чём Серёга Ланевский регулярно горестно вздыхал, не оставляя надежды прельстить меня всё более нарядными перспективами по расширению застройки на «подконтрольных территориях». Они с Тёмой, да, впрочем, все мы втроём за эти два года настолько сроднились, что незаметно и не специально использовали шутки, жесты и фразы друг друга. Как очень близкие люди, что провели вместе кучу времени и прошли сквозь многое. Потому что так оно и было. Но и ярких индивидуальностей никто, кажется, не терял. Поэтому Головин нудел, брюзжал и жаловался. А Лорд постоянно был в поиске новых источников дохода. И меня подбивал. Хотя и помнил прекрасно, что лично обещал пристрелить, когда я начну деньги выше живых людей ставить.

Солнце освещало Город розовато-фиолетовым, заходя за нашими спинами. Вытянувшиеся тени из-под ног будто скользили с холма, стремясь вниз, к домам. Мы с друзьями больше любили сюда по утрам забираться, когда первые лучи только начинали золотить верхушки елей на востоке, где кольцо леса было тоньше всего. Там, за деревьями, стояло село, давшее своё имя нашему поселению, что за какие-то два года развернулось в настоящий город-сад. А ещё – город-завод, город-кластер, город-чудо, центр притяжения, место, где неожиданно и порой причудливо сочетались традиции и самые современные веяния науки и техники, по словам самых ушлых и ядовитых журналистов, как наших, так и импортных. Место, которого никогда и нигде раньше не было и быть не могло в принципе. Если бы не один нечаянный богач, упрямый, как сто чертей. И его друзья: Волки, Барсы и Во́роны. И Медведи. И Ку́ду.

– Поехали вниз, Дим. Мамки там, наверное, под корень языки уже стесали себе. Как и умудряются только столько тем для разговоров находить каждый раз, – предложил стальной приключенец, краса и гордость, сверхсекретный Артём Михайлович Головин, отвечавший в Городе за порядок и безопасность. Поэтому в мире не было места порядочнее и безопаснее.

– Известно – женщины, – философски заметил один из величайших финансовых умов современности, бывший банкир Сергей Павлович Ланевский. Так и не взявший двойную фамилию. Отвечавший в Городе за экономику и материальные блага, включая инвестиции, промышленность, добычу, переработку, информационные технологии, сельское хозяйство и ещё чёрт знает за сколько тем и направлений. Поэтому здесь и с ними всё было «схвачено».

– Поехали. Завтра день долгий предстоит. А погода хорошая будет, – согласился нечаянный богач Дмитрий Михайлович Волков, талант по части создавать проблемы и находить врагов. А ещё в части реализации уникальных проектов и возможностей и обрастания друзьями и хорошими людьми. Для которых ни сил, ни денег не жалел и не считал. Я, то есть. Тот, кого за глаза звали Волком, Буржуем, Князем и Ходячим Инкубатором Головняков, но последним – только Тёма. Ну, и Лорд иногда.

– Колдун прокля́тый, – с улыбками привычно протянули они хором, услышав, как я напророчил про погоду. Да, забыл, так тоже звали, и частенько.

–Три-четыре! – скомандовал Головин, и мы синхронными тренированными движениями одновременно развернули на месте транспорт, каждый – свой.

По левую руку от меня, в своей привычной чёрной «горке», на которую постоянно бурчала Бадька, стоял Тёма, наш эксперт – «бес-опасник», как удачно окрестила его как-то баба Дага.

По правую, в клетчатом твидовом костюме и двубортном тренче – Лорд, которого старая ведьма иначе как «Серёжка-светлая голова» никогда не звала. Напрочь сломав мне устоявшийся образ внучатой тёщи. То есть бабушки жены, конечно же, что это я опять?

Между ними двумя – я. Джинсы, серые шестидюймовые ботинки и вечная куртка с овчинным воротником нараспашку. Надя отчаялась привить мне иные вкусы и давно махнула рукой на форму моей одежды. Заметно радуясь, глядя на мою кислую морду над воротниками голландских белых рубашек и беспощадно дорогими галстуками на мероприятиях, посещать которые «в штатском» было «не принято». Я сперва бесился: на кой пёс мне столько денег, чтобы не иметь возможности ходить в удобном, и только там и с теми, с кем хочу? Но смирился. В конце концов, я и так обязывал положение значительно, несопоставимо сильнее, чем оно меня.

Наш транспорт, у каждого свой, отличался только цветами. Модели были одинаковые, и делали их тут же, неподалёку, за Ледовыми выселками и Хутором головастиков – наша «промзона» была именно там. Выпускать детские коляски надоумил, конечно, Серёга. Оказалось, при грамотном подходе – золотое дно, даже при том, что ценами они и рядом не стояли с итальянскими, шведскими, немецкими и английскими моделями. Мы поломали рынок, как неискренне сетовал Лорд, нескольким признанным мировым лидерам, снова выдав то, чего тоже не могло быть в принципе – высочайшее качество при приличных потоковых мощностях производства, да по вполне сходной цене. Ну, она-то как раз тиражами и объяснялась: клепай мы по три коляски в месяц – они бы стоили других денег, конечно. И в устойчивый и вполне приличный плюс, так ценимый Ланевским, не вышли бы ни за что.

Цвета изделий были традиционными. Ну, у нас, по крайней мере – первые три экземпляра как раз мы и тестировали. Второй год. И хоть бы что сломалось, отвалилось, треснуло или перетёрлось. Сейчас в линейке было полтора десятка расцветок, плюс возможность такой модной нынче «кастомизации», которую Головин называл выпендрёжем при дамах, или, на производстве, ещё хуже. Но мы по рекомендации, крайне настойчивой, Лорда не стали вставать на пути самоопределения одних и обогащения других. Ведь теми другими мы сами и были. Поэтому желающие, в большинстве своём будущие или вот только что, с пылу, с жару родители, целевая аудитория, по определению Серёги, «сложная, но перспективная», могли заказать коляску любых цветов и из почти любых пригодных материалов. С гравировкой хоть на каждой из металлических деталей, принтами, тиснением и вышивкой на ткани. Отказали на моей памяти лишь единожды, одной начинающей мадам, что требовала обтянуть кузов кожей ската. Ланевский велел замершему парню из клиентского отдела ответить, что мы принимаем исключительно идеального качества шкуры, не позднее суток с момента снятия, и только в том случае, если есть видеоподтверждение и три свидетеля того, как заказчик лично выловил и освежевал бедную рыбу. Мадам слилась, а авторитет Лорда, обошедшегося без мата и в тот раз, скаканул на заводе запредельно. Как бы то ни было, наши три пилотных экземпляра были белым, синим и красным. И когда мы гордо катили их по улицам города, улыбки встречных становились ещё шире.

Слева направо в колясках сопели наши спавшие «три медведя», хотя на самом деле – Барс, Волк и Ворон: Михаил Артёмович Головин, Михаил Дмитриевич Волков и Михаил Сергеевич Ланевский. С нами вопросов не было, мы назвали сыновей в честь отцов, хотя мощный старик, Михаил Иванович Второв, ставший крёстным всей троице, явно не поверил, растрогавшись так, что едва не прослезился, шокировав нас совершенно. Удивительно, но третье имя выбрала Мила. Когда все одинаковые свёртки одинаково орали дурниной в большой просторной и светлой палате, она задумчиво посмотрела на свой и выдала Лорду, обнимавшему её:

– Нет, Серёж. Он нас сам не поймёт, когда вырастет. Два Мишутки – и нате вам, Витольд. Или Павел. Ну нет. Какой он Паша? Смотри, как рычит? Мишка, точно!

А на чуть растерянный взгляд мужа, который с ней и до этого никогда не спорил, сообщила:

– А эти два хороших имени прибережём для следующих!

Гроза фондовых рынков, волк, бык, медведь и чёрт с рогами в части финансов только кивнул и поцеловал её в шею.

Фуникулёр спускал нас в Город привычно и плавно, как и всегда. И гарантированно безопасно – Головин ручался. Кроме нашей троицы со сверхважным и бесценным грузом в колясках в кабине можно было при желании слона катать – конструкция и крепления выдержали бы в любом случае и в любых условиях, включая шквалистый ветер, ливни и метели. Мы проверяли. Ну, без слона, конечно, но со вполне сопоставимой массой. И три резервных контура, или как они там правильно назывались, делали практически невозможным шанс застрять в небесах. На какие-то там третьи и четвёртые знаки после запятой в вероятностях махнул рукой даже Артём. Я даже не смотрел – мне, как гуманитарию, и целые-то числа давались с трудом, а уж в такие дроби я принципиально не совался.

На площадке внизу почти никого не было. Дети по вечернему времени были или дома, или на кружках и секциях, которых у нас тут хватало. И то, что школ в Городе было всего две, а детишек школьного возраста – несколько сотен, на качестве образования и внеклассной работы не отражалось никак. Наоборот, скорее. По крайней мере ребята-старшеклассники, что в этом году выпустились, поступили каждый туда, куда хотел.

– По мороженке, разве? – гроза и ужас «примерно тех краёв», Артём Головин, в этих краях, ставших настоящим домом для него и его семьи, делался иногда неожиданно умильным и ласковым. Как сытый и довольный кот. Хотя, всё-таки Барс – на кота наш стальной приключенец массо-габаритными характеристиками никак не тянул.

– Возьмём. И для девчат – нести недалеко, не растает, – согласился Лорд и шагнул к тележке мороженицы, что выстаивала тут, на площадке-парковке фуникулёра последние дни. Ещё две-три недели – и баба Валя сменится на Таню, её внучку. Колени и поясница на холоде давали о себе знать, поэтому «зимовать» милейшая пенсионерка предпочитала в тепле. Вот и менялись – летом на воздухе она, а зимой Танечка, пока трудившаяся в буфете Дома Культуры.

– Как обычно, Сергей Павлович? – негромко уточнила баба Валя, хотя коляски и стояли поодаль. А нам приветственно помахала рукой. Мы с Тёмой улыбнулись и кивнули в ответ. Мировая она бабка, конечно. С таким опытом – и так сохраниться.

– Да, баб Валь, – наверное, такое простонародное панибратство он себе с ней одной и позволял, – только нам с собой ещё, жёнам возьмём.

Поблагодарив старушку, Серёга забрал бумажный пакет из крафт-бумаги, где лежали, можно было даже не сомневаться, земляничное для Нади, малиновое для Милы и фисташковое для Бадмы. Память у бабы Вали сбоев не давала. В руках у Лорда было эскимо «Ленинградское» в бумажной обёртке, «Лакомка» для Головина, которую тот традиционно съедал в три укуса, с выражением полнейшего счастья на лице, и брикет «Пломбир с изюмом» для меня. Приложив к терминалу браслет, он привычно проследил за движением микрофинансовых потоков – порядок должен быть и в мелочах. И хотя мороженое делал наш, в прямом смысле этого слова, хладокомбинат, возили наши машины и даже электричество в розетках и лёд в тележке бабы Вали были нашими – угощаться бесплатно мы себе никогда не позволяли.

Дамы сидели на удобных диванчиках под навесом возле кафе. Сильных заморозков пока не предвиделось, поэтому летняя веранда функционировала в полный рост, не снижая прибыли и клиентопотока. В тёплые вечера, особенно в выходные, тут яблоку негде было упасть. Внутрь, в завораживающий полумрак, где горели светильники, стилизованные под факелы или керосиновые лампы, и стояли вдоль стен чучела различных животных, а на стенах висели шкуры и головы, включая рыбьи, умопомрачительных для местных размеров, народ набивался только по большим поводам, ну и зимой, конечно. Всего кабаков, ну, то есть кафе, разумеется, в Городе было три. Этот, названный, как по мне, так вовсе без фантазии – «Арарат-2», где царил Самвел Врунгелян, теперь не просто крайний северный ресторатор, а владелец сети заведений. И по-прежнему очень непростой. Чуть ближе к центру, где располагались офисные постройки, работал «Тэмпл Паб», названный так в честь одного из самых, наверное, известных ирландских заведений, и оформленный практически так же, как его дублинский оригинал. Там руководил Гарик, оставивший свой пост в центре Москвы и плотно обосновавшийся у нас. Ближе к лесу, в противоположной стороне от въезда на закрытую территорию, стояла «Мала́ Корчма». Теремок из необхватных брёвен, жилые и хозяйственные постройки на просторном дворе, который при необходимости мог стать настоящим фортом – частокол высокого забора из вбитых в землю еловых стволов, заострённых сверху, напоминал и о том, что случаи разные бывают, и о бронепоезде на запасном пути. Здесь хозяйничала Лиза, племянница Василя из Могилёва, и, внезапно, юрист Валентин, открывшийся с неожиданной для нас стороны. Но именно в таком порядке. Конечно, были ещё столовые, фудтраки, пельменные, беляшные и шаурмичные, но атмосферно-антуражную тройку заведений культурного питания мы пополнять пока не планировали. Мы – в смысле жители Города, а не конкретно мы втроём.

Любимому мороженому жёны обрадовались, как и всегда. Пустячок, вроде бы, а на самом деле – знак внимания. Что даже за громадьём планов и горой задач бестолковые иногда мужья про них не забыли, вспомнили. Одна из тех самых мелочей, что не имеют цены. Как и возможность поболтать с подружками, пока «Три медведя» проедают плешь отцам вдали от матерей. Интересно, кстати: в одиночку отпускать сына с мужем не боялась только опытная Надя. Бадма и Мила своих богатырей предпочитали держать в поле зрения. И если уж и давали волю, то только под присмотром. Моим. Вроде как если одну дочку не сломал, то и сына не должен, и этим двоим начинающим отцам подскажет при необходимости, на какую сторону надо надевать подгузник. Тяжела ты, женская логика. Значительно тяжелее амплуа Князя, Волка и Колдуна.

Встречать нас вышел сам хозяин, как и всегда. Обнялись и пожали руки, привычно подняв сначала указательные пальцы к губам – один раз всего Самвел своим трубным приветствием поднял еле заснувших Мишуток, но с тех пор ритуал встречи не менялся: сперва издалека напоминали звонкому армянину, что эти три рупора не обмануть и не отвлечь потом ни хашем, ни коньяком, ни пером полярной совы. Вопить будут, пока не надоест. А потом всё равно продолжат. Упрямые и настырные. И в кого бы это только?

Хитрый Врунгелян ещё на стадии строительства спланировал так, чтобы одно крыло летней веранды и небольшой зальчик за ним имели отдельный вход, с противоположной стороны от общего крыльца. Вся постройка в принципе очень успешно повторяла очертания прародителя – кафе-музея «Арарат» в Белой Горе, где сейчас трудился кто-то из многочисленной родни Самвела. Он же перебрался «на материк», или, как сам говорил, «ближе к югу», хоть и выходило, что ближе к западу. Но, как бы то ни было, в результате этой крайне удачной миграции одного отдельно взятого армянина мы получили гостиницу и очень душевный ресторанчик, в котором у нас всегда были места, вне зависимости от времени суток и календарных праздников. Гарик и Лиза тоже подхватили эту идею, оставляя один стол в постоянном резерве даже при полной посадке, но первым, как он постоянно горделиво отмечал, был именно Врунгелян. Да и к домам нашим ближе был «Арарат-2».

Поскольку и мы, и жёны были сытыми, попросили только чайничек фирменного таёжного чаю. Не знаю, как умудрялись его здесь так делать, но, попробовав впервые, я стал заказывать постоянно. Казалось – чуть зажмуришься, и из-за лиственицы вот-вот выйдет серый сосед, посидеть у камелька вместе, посмотреть на частые и яркие северные звёзды, что висят там, кажется, гораздо ближе к людям. Закопчённый алюминиевый чайник, заслуженный, покрытый царапинами и вмятинами, из носика которого лился в непременные эмалированные кружки тёмный отвар, пришёлся по душе горожанам, став одной из фирменных фишек здешнего общепита. Как и душевный подход к каждому гостю, и потрясающей свежести продукты.

Солнце заходило за тот самый холм, с которого мы недавно спустились. Мишки мирно посапывали и причмокивали во сне. Багряные лучи отражались от окон домов на противоположной стороне улицы. Мы поимённо знали каждого жителя тех домов. Как и остальных горожан. А они – нас, разумеется. И приветливо здоровались при встрече. И искренне старались помочь в любом деле – от того, которым занимались, до самых, порой, неожиданных, что с завидным постоянством подкидывала неуёмная фантазия нечаянного богача с его друзьями. И это было замечательно, потрясающе и чудесно. Как в сказке. Но только наяву.

Мила и Бадма, а с ними, понятное дело, и Лорд с Тёмой, ждали прибавления. Постоянно подкалывая нас с Надей, чтоб догоняли. Мы отшучивались, что, мол, нам больше процесс нравится, чем результат, и вообще: будет у вас по трое – приходите, поговорим. Два колобка на последних неделях облюбовали «Арарат-2» настолько, что, кажется, только на осмотры и ночевать отсюда выбирались. Надя, как неотъемлемая часть «теневого ночного правительства Города», соответственно тоже. Их ещё называли «женсовет», «триумвират» и, почему-то, «комитет». Они на́ людях сердились и возмущались, но мы с мужиками знали – жёнам льстило такое внимание. Им было невдомёк, что Док давно распорядился, чтобы где-то рядом постоянно стояла машина «скорой», и что в роддоме тоже были давно готовы. Как и то, что мировой слёт акушеров-гинекологов и ещё каких-то родовспомогателей, проводимый с демонстрацией ведущих новинок профильного оборудования, тянувшийся в Городе уже почти месяц, был организован не просто так. И что помимо нескольких десятков контрактов на приличные суммы, по которым больница и ФАП-ы, вотчина моего друга Стаса, оснастятся в ближайшее время ещё лучше, хотя куда уж, казалось бы, Город прирастёт ещё несколькими семьями. Люди, что приезжали к нам, все, за крайне редким исключением, хотели остаться. Отбор тут был похлеще, чем в «Кремлёвскую роту», как говорил Головин. Но за эти два с небольшим года мы уверились полностью – решение подбирать поселенцев штучно было совершенно верным. Создать такой Город, такую замкнутую экосистему, уникальную социальную группу как-то по-другому просто невозможно.

А завтра был запланирован праздник. Исполнялось два года «Трём медведям». И Городу. Новые Княжьи Горы тоже готовились отмечать день рождения. И, как водится у нечаянных богачей, без сюрпризов мы обойтись просто не могли.

Глава 2. Приветы из прошлого. Начало

То выступление трёхцветного трио на острове мы вспоминали частенько. И выход из-под сени деревьев, и драматическая пауза – и апогей, с демонстрацией того, что шутки шутками, но могут быть и дети, как ещё давным-давно, до моего рождения, говорил мудрый Райкин. И нашу реакцию тоже.

Я тогда с тяжким вздохом поднялся, отряхнул ладони от белоснежного песка и скорбно шагнул к трём замершим в непонимании ангелам. Обнял своего, сухо, по-деловому. И сообщил:

– Мужайтесь, дорогая! – дёрнув при этом подбородком, как незабвенный штабс-капитан Овечкин из «Новых приключений неуловимых».

Надежда не подвела, мгновенно выдав в ответ с интонацией гнусавого Кролика из «Винни-Пуха»:

– Уже уходите?

Держать независимое и невозмутимое лицо сделалось невозможным, да уже и незачем. Я подхватил жену на руки, подкинул, поймал, перехватив поудобнее, обнял уже по-настоящему и расцеловал. К этому времени начали шевелиться лежавшие на песке друзья, подобного опыта не имевшие, как и жён с таким идеальным чувством юмора, как моя.

– Эт-то то, о ч-чём я думаю? – ткнул пальцем в полоски Головин. Бледный Головин. Чуть заикающийся, бледный и с обалделым видом Головин, какого, готов спорить, никогда никто и нигде не видал, ни в тех примерно краях, ни в этих.

– Откуда я знаю, о чём ты там думаешь? – резонно отреагировала Бадма, качнув загорелым бедром. Чем заморозила приключенца ещё на пару минут.

Финансовый гений предсказуемо сложил два и два быстрее военного – Лорд подхватил и закружил Милу, вопя что-то непонятное, но крайне эмоциональное. Тут догрузилось понимание картины и у Тёмы. Он сцапал неуловимым, но каким-то бережным движением, свой цветок прерий и запустил второе торнадо на песке, рядом с Ланевскими, ухитряясь как-то не пересекаться траекториями. Специалист, видно по нему.

А потом мы затребовали у Антуана и Анетты праздничный ужин, с которым наши новые друзья, тёмные снаружи, но очень светлые внутри, не подвели. Проводив жён, ставших, как ни странно, ещё более любимыми, мы уселись прямо на ступеньках бара, что был ближе к избушкам-бунгало, и принялись приводить взъерошенные эмоции в порядок. При помощи рома, понятное дело.

– Я, Дим, сейчас запоминать могу, но не хочу и не буду. Но завтра мы на вас с Надькой насядем плотно. И так, и под запись возьмём, на всякий случай. Просто предупреждаю, – просто предупредил Тёма. Серёга, сидя рядом с ним, горячо кивал, подтверждая своё участие в завтрашнем брифинге молодых родителей.

– Не вопрос, мужики. Всё, что знаю и помню – расскажу. А пока, раз у нас сегодня последний спокойный день, отдыхаем, смотрим на звёзды и слушаем прибой. И чаечек. Ну так, в целях тренировки, – ответил я. И как в воду глядел. И лучше бы в части чаечек, конечно…

Каким боком у них в головах всплыл «Лев мисс Мэри» и прочие Аланы Квотермейны – я не понял. Но это и не важно было. Понимать то, что происходит в мозгах беременных – дело неблагодарное, гиблое даже, я бы сказал. Потом. Тогда ничего не сказал. Хотите сафари – нате сафари. Вышло так, что мужья ваши оказались не самыми бедными людьми и в этом полушарии, и в нашем, поэтому ни с организацией, ни с оплатой вопросов не возникло. С первым помог Тёма и кто-то из его многочисленных сослуживцев, раскиданных по миру так, что и не придумаешь. Кто-то, кому надо было, придумал – а тебе не надо. Главное – помнить, что «у России нет никаких границ, у России есть только горизонт», как замечательно сформулировал в своей прекрасной песне Игорь Растеряев. И вот мы уже летим в Додому, фальшивую столицу Танзании, от названия которой у меня в памяти постоянно всплывал амбициозный царь Додон из сказок Пушкина. Которого то ли жареный петух клюнул, то ли иной какой-то беспилотник, но в любом случае кончилось там всё, как водится в русских сказках, препогано. Головин тоже пару раз пошутил грустно, что «лучше бы до дому, конечно, чем в Додому». И обмолвился, что «примерно в этих краях» уже бывал. И что госпиталя́ в Танзании – редкое барахло.

Хороший автобус, чистый, новый и с кондиционерами, забрал нас прямо с лётного поля и повёз куда-то сквозь пригород, смотревшийся откровенно бедновато и страшновато. И даже два песчаного цвета Лендровера, длинных, сто десятых, что шли впереди и позади нас, как-то уверенности не добавляли. Поспокойнее стало только когда город и выселки остались позади, а вокруг нас раскинулась саванна, которую я видал до тех пор только в мультиках и в кино. Как сейчас помню, одно из первых романтических переживаний – кинолента «Шина – королева джунглей». Тогда, в босоногом детстве, картина казалась верхом киноискусства. Потом, уже в универе, кажется, попробовал пересмотреть ещё раз, случайно наткнувшись на одном из популярных трекеров. Очень зря. Даже с небольшой высоты прожитых лет ни игра актёров, ни режиссура, ни сценарий не смотрелись, хоть ты тресни. Оператор немного «вывозил», и то в основном тем, что не мешал камере скользить по африканским пейзажам и туловищу главной героини.

На берегу озера, которое оказалось водохранилищем с почти среднерусским названием Мтера, в дельте реки с совершенно родным именем Большая Рваха, нас встретил абсолютно рязанского вида мужик, правда, с ядрёным местным загаром и выгоревший аж до седины. Или он и был седой – непонятно. Следом за ним к воротам то ли мини-отеля, то ли большого глемпинга вышла дородная местная женщина в ярких цветастых одеждах. И прильнула к плечу рязанца. Любовь – страшная вещь, конечно.

Илюха, как представился владелец здешних земель, на которых расположился уютный семейный отельчик, причал, спортплощадка, мини-зоопарк, две фермы, «ну и так, кой-чего по мелочи» окончил Рязанское воздушно-десантное училище, которое он называл в разговоре сложным заклинанием-аббревиатурой «эР-Вэ-Вэ Дэ-Кэ-У». При том, что служил в морской пехоте. Поэтому тельняшки мог носить как с голубыми, так и с чёрными полосками. Когда речь зашла про тельняшку – аж разулыбался, пояснив сперва, что давно этого слова не слышал, скучал, оказывается, по нему. А потом как-то вскользь добавил, что в принципе все цвета носить имел право, кроме оранжевого. Внутренний скептик на это покопался в нашей с ним общей памяти и озадачился. Выходило, что цветов полосок на тельниках мы с ним знали семь: черный для морпехов и подводников, синий для морфлота, небесно-голубой – для войск дяди Васи, зелёный – для пограничников, краповый – для внутренних войск, гвардейцев и их спецсил, васильковый – для чекистов и оранжевый – для спасателей МЧС. И если, как обмолвился Илюха, он был всем, кроме спасателя, то интересоваться, как он сюда попал и что здесь выполняет, решительно не следовало. Об этом скептик с подключившимся на васильковых полосках фаталистом заявили очень уверенно, хоть и чуть взволнованнее, чем следовало бы. Взвизгнули практически. И я плавно перевёл разговор от формы обмундирования к окружающей среде.

А тут, видят Боги, было о чём поговорить.

Вся территория отеля или, как привычно именовал её хозяин Илюха, «базы», располагалась на берегу озера, оказавшегося водохранилищем, откуда справа от «ограды периметра», как он официально называл забор, вытекала или куда втекала та самая Большая Рваха. Аня, увидев с пригорочка, на который мы вышли на обзорную экскурсию после вселения в домики-хижины-бунгало, настоящих жирафов, буйволов и ещё какую-то здешнюю скотину, встала как вкопанная, оборвав очередную восторженную фразу на полуслове. И стояла молча минут десять, если не больше. Чего в моменты бодрствования позволяла себе крайне редко.

– Папа, а тут львы есть? – едва ли не шёпотом спросила дочь, проводив взглядом гордую жёлто-коричневую длинную шею, увенчанную конской головой, только с рогами. Изящный красавец-жираф уходил с водопоя стильно покачиваясь, как топ-модель.

– Думаю, да, Анют. И гепарды, и леопарды, – предположил я.

– А куда б им деться – есть, конечно. Тут же что слева, что справа – национальный парк, вот и ходят, как у себя дома. Ближе к вечеру слоны придут. А во-о-он там – бегемоты, только их отсюда плоховато видно. Но можно поближе подойти, – предложил радушный хозяин.

– Мы, наверное, к бегемотам не будем поближе подходить, – тут же отреагировала Надя звенящим тоном тревожной матери. И жены склонного к некоторой опрометчивости нечаянного богача. К некоторой регулярной фатальной опрометчивости.

– Ага, – подтвердил я, вспомнив читанные в детстве книжки и просмотренные передачи. Там популярно объясняли, что эта кожаная хреновина весом в тонну бегает со скоростью 30 км/ч, а полуметровыми зубами способна «уработать» льва, носорога и даже слона. – Вблизи мы их в зоопарке видели. Пусть пасутся спокойно.

– Хозяин – барин, – развёл руками Илюха при словах не самой ожидаемой в Восточной Африке поговорки.

Мы обошли почти всю близлежащую к домикам территорию, осмотрев и мини-аквапарк, где едва не оставили Аню – так ей понравилось брызгаться в тёплой воде. Миновали корт, баскетбольную и волейбольную площадки, к которым по причине жары крепко за тридцать не проявили ни малейшего энтузиазма. И договорились собраться вечерком у приличных размеров кострища, выложенного тёмными камнями на вытоптанной до кирпичной твёрдости такого же красно-оранжевого цвета земле.

– Что-то я расхотела охотиться, – призналась Надя, слушая, как плещется в ванной дочь. В бунгало работал кондиционер, причём неожиданно почти бесшумно, и после уличного пекла тут было просто великолепно.

– Это ещё что, – «успокоил» я, заваливаясь в кресло с покрытой испариной бутылкой какого-то местного пива, о котором, кажется, мечтал с самого выхода из самолёта. – Вот вечером сядем у костра, по небу мыши летучие с собаку размером полетят, в лесу гиены-павианы завоют…

– Да прекращай ты уже, – поморщилась жена. – Повелась я на Бадькины байки, что, мол, если на ранних сроках поучаствовать в охоте – то роды легче будут. Вроде как дух убитого зверя помогает.

– Мать, ты взрослая женщина, я извиняюсь за детали, и во всякую хреноту раньше не особо верила. С какого перепугу духу убитого зверя помогать убийцам плодиться? Где разум? Где логика? – удивился я.

– Гормонами завалило их обоих. Да что-то рано в этот раз как-то, – задумчиво произнесла Надя. Пристально глядя на блюдо с фруктами, стоявшее в середине небольшого журнального столика. – И вообще, хватит пивищем наливаться – лучше ананас жене почисти!

Я с удивлением посмотрел на маленькую бутылочку «ноль тридцать три» в руке, из которой успел хорошо если пару раз глотнуть. Но отставил в сторону и взялся за нож. Потому что, как пелось в какой-то песне про беременных: «если женщина просит – бабье «это» её выполнять поспеши!».

Ошкурив жёлто-зеленую шишку, напластал половину шайбами. Аромат от свежего фрукта не шёл ни в какое сравнение со всеми теми, что я пробовал раньше. Выпорхнувшая, на запах, не иначе, из ванны дочь вцепилась зубами в ломтик, повиснув у меня на руке.

– Анна Дмитриевна! Это что такое? – сурово свёл брови я. – Всего полдня в Африке – а уже как самая настоящая макака! Садись удобнее и ешь неспеша, никто ж не отнимет. Только губы и щёки помой потом обязательно.

– Почему? – сложноуловимо уточнила дочь, весь речевой аппарат которой был полностью занят ананасом.

– Потому что во-первых чесаться будешь – от них, бывает, губы щиплет даже. А во-вторых – пчёлы или осы какие-нибудь местные налетят на сладкое. Я тут впервые. А ну как здесь пчёлы – с кулак? – озадачил я дочь.

Она вдумчиво посмотрела на мой кулак, в котором был зажат нож – при помощи жены и дочери половина ананаса закончилась неожиданно быстро, пришлось дорезать и вторую. И кивнула серьёзно. Теперь точно с неумытой моськой на улицу не выскочит.

Вечером, вернее, уже ночью мы остались у костра в мужской компании – дам наших и разморило от долгого дня и сытного ужина, да и прохладно, как оказалось, тут ночами.

– А как вышло, что аккурат посреди двух национальных парков тут на бережочке оказался такой оазис, да так, чтоб прям твой? – спросил Тёма у хозяина.

– Так у меня ж Манька-то – шамба́ла, – ответил тот, явно будучи уверенным, что это всё объясняло.

– Поздравляю, – искренне сказал Головин, – ну, или соболезную – не знаю, как вернее. Ты, Илюх, давно от дома отвык, я гляжу. Совсем тут обаборигенил? Поясни попроще, для военных.

– Это народ такой местный – шамба́ла. Не самый большой, типа банту или масаев, но уважаемый. Из них в этих краях большинство шаманов, которые с дождём договариваться умеют. Поэтому у племени всякие преимущества есть, что по земле, что по налогам. Дикий край, во что ни попадя верят, – как-то странно хмыкнул отельер с засекреченным прошлым.

Его супруга, что очень прилично, хоть и с забавным акцентом, говорила по-русски, представилась нам как Мвэндвэ. Но, видимо, у всех, кто служил «примерно в тех краях» была некоторая склонность упрощать. Поэтому – Бадька с Манькой.

– Не скажи, Илюх. Я тоже всю жизнь почти считал, что колдовство и прочие непонятные сверхъестественные штуки – это всё от избытка свободного времени и шаткости ума. Пока колдуна одного не встретил, собаку лесную, – прищурился приключенец на меня. Я на такие подколы реагировать давно перестал, чем бесил его необычайно.

– Прям колдуна? Живого? – насторожился Илья, кинув неуловимый, как луч солнца в пасмурную погоду, взгляд в мою сторону.

– Ну, как тебе сказать? – задумчиво протянул Тёма, подняв глаза к усыпанному незнакомыми звёздами чёрному небу, став похожим чем-то на Карлссона. – Когда как, знаешь. То, вроде как, дохлый совсем, а потом вдруг – раз! И ожил опять, гад такой.

– Иди ты! – недоверчиво протянул хозяин.

– Серьёзно тебе говорю, сам охренел. И не раз, – снова покосился на меня Головин. Хотя я с самой приснопамятной поездки на Горнее озеро вроде как ничего такого себе не позволял.

– Надо его будет с Манькиной бабкой познакомить. Та, кроме шуток, всё чует, как бладхаунд. Ведьма натуральная.

– А далеко ли живёт бабушка? – неожиданно уточнил Лорд.

– На транспорте – часа полтора в одну сторону. Там дерево их священное растёт, баобаб, ему тыща лет. Не поверишь, прям в дупле бабка и проживает, – чувствовалось, что он хотел развить мысль о дуплах и их обитателях, но проявил воинскую выдержку.

– Чего ж не поверю-то. Вполне себе поверю. В этих старых деревьях кто только не живёт, – хмуро глянул на меня Тёма. – Ты так сильно-то не настораживайся, Волк. Съездим и до бабки. Ему, Илюх, на удивление везёт, что на бабки, что на чертовщину всякую.

– Ну, каждому – своё, – философски отметил тот, хлебнув рому из какой-то местной тыквенной посуды. И посмотрев на меня излишне, как мне показалось, пристально. И пламя в его глазах, кажется, отражалось как-то неправильно, с нарушением законов физики. Которых я по-прежнему не знал.

Мы побывали у подножия Килиманджаро. Съездили на Серенгети. Красоты – даже описывать не стану. Восхищают. Даже если по Нэшнл Географик смотреть – вообще не то кино. Бадма подстрелила буйвола, но сказала, что это неспортивно и скучно – попасть с оптикой в здоровенную корову и дурак сможет. Со львами пока что-то решалось на каких-то недоступных для меня перекрёстках административных и родо-племенных верхушек, что были одинаково коррумпированы, но при этом связаны бюрократией. Как дома, в общем.

– Илюх, а тут с мобильной связью как? – уточнил я за ужином через пару дней.

– Отлично, Дим. Нету никакой. Тишина и спокойствие. А что?

– Эм… супруга твоя вечером говорила, что, мол, бабушка в гости приглашала. Почтальон разве приходил, пока нас не было? – попробовал свести к шутке я.

– С почтальонами тут хуже, чем со связью. Крайнего, говорят, в конце позапрошлого века шакалы задрали, – ответил хозяин, отодвигая круглый тыквенный калебас с зелёным чаем. Не тот ли, что недавно с ромом был, интересно? Похож очень.

– Но если бабка Мсанжилэ* позвала – поедем. Узнайте у женщин своих, готовы ли они ехать к одной из старейших шаманок и провидиц чёрного континента? – и с этими словами он легко поднялся и пошагал к своему домику.

Женщины, предсказуемо, посовещались и решили, что к бабке надо съездить непременно. Дамы в положении вообще часто падки на всякую загадочную и потустороннюю ерунду, да и не в положении – тоже. Хотя, кто бы говорил, как буркнул в ответ на мою мысль Тёма. И был в очередной раз совершенно прав. Выезд к загадочной старухе, квартировавшей в баобабе, был назначен на следующее утро. Но Богам, как обычно, было виднее.

Глава 3. Бабушка удава

Таких снов у меня не бывало давно. Хотя это и сном-то назвать не получалось. Ощутив себя в неожиданном месте, в непонятном времени и неясном статусе – то ли жив, то ли не факт – я сразу вспомнил старика Откурая. Тот тоже любил похожие встречи чёрт знает где. И в первую из них явно намеревался меня оставить навеки в краю вечных мук, где-то в забытом Богами углу неизвестного науке измерения Верхних Небес. И почти преуспел в этом.

Когда мгла перед глазами превратилась в полумрак, а сами они чуть привыкли к окружавшей темноте, картина предстала следующая. Пещера размером с комнату домика-бунгало, в которой мы засыпали и просыпались под лучами яркого африканского Солнца под пение неизвестных мне птиц последнюю неделю. В дальнем от меня углу была насыпана приличная куча песка. На ней из плоских чёрных камней выложено подобие очага или кострища. Об этом я догадался не от избытка познаний в археологии или культуре здешних племён, разумеется – просто на камнях горел небольшой костерок, над которым висел, солидно побулькивая, закопчённый котелок. В котором задумчиво помешивала какое-то варево стоявшая спиной ко мне фигура. Дым и пар от костра и посуды над ним вытягивало в непонятного вида рупор, более всего напоминавший короб вытяжки над плитой у нас на кухне, где стоял и ждал нас, чуть поблёскивая полированной сталью, старина Борман, наш холодильник. Почему-то именно сейчас на ум пришёл именно он. И Карлссон, немедленно охарактеризовавший моё состояние хрестоматийным: «Что-то мне так домой захотелось!».

– Здравствуй, Волк! – прозвучало вдруг. Только было непонятно – снаружи, или внутри?

Много сил потребовалось, чтобы не дать вступить в беседу ни скептику, с его «и вам не хворать!», ни фаталисту с предложенным им «здоровее видали!». Мы со внутренним реалистом сочли за благо промолчать. Он – предсказуемо. Я – удивив самого себя.

– Ты жив и здоров, спишь себе в хижине с женой, дочкой и сыном. Они тоже живы и здоровы, – раздалась следующая фраза. Заставив меня удивиться – Антоша оставался в Москве и на наше экспромт-сафари не вырвался.

– Я говорю про твоего сына, – чуть брюзгливо продолжил голос. Молчать дальше становилось неловко.

– Мир вашему дому, – решил я начать с нейтрального, с классики, с Высоцкого. Почему-то опять показалось, что, как и в случае с северными ворами, это оптимальный вариант. Тогда, по крайней мере, не подвёл. Знали ли в Африке Владимира Семёныча – второй вопрос.

– Я – Мсанжилэ, ты знаешь мою непутёвую внучку и её головореза-мужа, – фигура не спешила поворачиваться, а в отсветах костра и тьме, царившей вокруг, разглядеть её не было никакой возможности. Разве только с ростом удалось определиться – где-то по грудь мне. И с тем, что, рассуждая о цветах полосок на тельняшках Илюхи, я, кажется, был прав. Но для танзанийской колдуньи она очень неплохо шпарила по-нашему.

– Для белокожего с Севера ты тоже хорошо понимаешь язык шамбала-банту, – кажется, бабка усмехнулась. – Все люди, что бы они не думали, и чему бы их не заставляли верить другие люди, в большинстве своём одинаковые. Два глаза, два уха, две руки и две ноги. Что нужно – вдоль, что нужно – поперёк. Они одинаково дышат одним и тем же воздухом, глядя на одно и то же вечное синее Небо под одним и тем же вечным Солнцем.

Внутренний реалист слушал аксиомы чёрной ведьмы очень внимательно, чем настораживал меня сильнее, чем она сама. Всё-таки полёты с изнанки Верхних Небес, в окружении шестигранников с парализующими волю картинками от Откурая были в памяти вполне свежи. Такое поди забудь.

– Колдун с Белой Горы учил правильно, – фигура кивнула, не переставая помешивать что-то в котелке. А слова «Белая Гора» прозвучали, как «высокий холм, укрытый твёрдой водой», «маленькая сверкающая вершина далеко на севере» и «крошечная далёкая Килиманджаро». – Немного, очень немного людей могли бы пройти твой путь, белый Волк. Сохранить память рода, говорить с предками, слышать и понимать незнакомую речь разных племён и людей, живых и мёртвых. И вот Боги привели тебя сюда. Как последнюю надежду. Или воздаяние мне за то, что я храню веру до сих пор.

Фраза про воздаяние «перевелась» как «приданое» или «похоронный дар». И спокойствия мне не прибавила ничуть. Скептик запрокинул голову, тихонько скуля и заламывая руки. Видимо, его дар предсказания усилился рядом со старой шаманкой. Фаталист продолжал принюхиваться к вареву, вероятно, надеясь напоследок набить брюхо, как и всегда. Реалист следил за движениями правой руки фигуры. За кистью руки, что держала, наверное, половник. Блестевший так, как не блестят обычные, алюминиевые.

– Я прошу о помощи, белый Волк. Боги наказали меня, сохранив разум мне, и отняв его у моих детей и внуков. Младшие забыли вечные заветы предков, что помогали нам тысячелетиями. Они захотели жить в других краях, есть другую еду, брать в мужья белых, жёлтых и красных, будто мало достойных людей с правильным цветом кожи.

Скептик и фаталист переглянулись, явно озадаченные расовыми предрассудками ведьмы над котлом в дупле. Но, к их чести, ни слова не проронили.

– Моя правнучка училась за Океаном. Она одна из тех, кто считает своей Родиной весь мир, забывая о том, что мир для каждого человека начинается с первым вздохом в том самом месте, что отведено ему Судьбой и Богами. Она приняла Белого Бога, который велит носить на груди Крест вместо Солнца или Молнии. Но это, как вы теперь говорите, личный выбор каждого, – старуха горько усмехнулась, а половник в руке дрогнул. – Она приехала сюда просить благословения на свадьбу, Волк. А я не дала. Я вижу далеко вперёд. Я – последняя из народа шамбала, кто это умеет. И пусть рыжие муравьи выгрызут язык того лжеца, который скажет, что это дар и счастье. Это проклятие, Волк. Клянусь, я всё бы отдала за то, чтобы видеть прошлое, как ты, или настоящее, как одна из твоих знакомых.

Я вздрогнул одновременно дважды – никогда бы не подумал, что это возможно. Первый раз – когда слова чёрной ведьмы прозвучали голосом Алисы Бруновны Фрейндлих в песне «Моей душе покоя нет». Слова которой, как мало кто знает, написал Роберт Бёрнс, а перевёл русский советский поэт Самуил Яковлевич Маршак. А второй раз – когда она напомнила мне про бабу Дагу, и «одна из твоих знакомых» звучало как «старшая в роду жены твоего брата».

– Она зовёт себя Мэри, хотя мать назвала её Мотэ Мдого, Маленький Огонь. Она хочет быть сильной в чужом, далёком мире, забыв о том, что даёт силу человеку. Семья, родня и друзья, дом и земля под ногами. Она любит лазать по скалам, как коза. Как вы говорите – альпинизм? – в голосе Мсанжилэ звенела скорбь и сарказм, что пытался, но не мог скрыть её.

– Она умрёт через час, Волк. Камни стряхнут её на землю. Горы не станут слушать ту, кто бросил родной дом. Саванна не примет её на грудь из мягкой травы и песка. Она расшибётся у подножия Качвано Пэндо, едва Солнце поднимется на ладонь, чтобы взглянуть на её последний полёт. Смешно, Волк. На ваш язык имя этой горы переводится как «Борьба за любовь». У каждого племени есть предание о молодой дуре, что погибает из-за того, что выбрала не того мужчину, вбив себе в голову, что он последний или единственный. И все почему-то считают, что именно это – гимн любви. Не пятеро детей, не счастье ожидать шестого, не любимый муж, что вернулся с охоты живым, нет! Именно острая необходимость умереть, пытаясь доказать неизвестно кому непонятно что.

– Спятил мир, – согласно, по-стариковски протянул внутренний фаталист, воспользовавшись тем, что я из дискуссии выпал, пытаясь осознать как-то неожиданный взгляд на трагические судьбы джульетт, офелий и прочих ассолей.

– Я не могу помочь ей, белый Волк. Ты – можешь попробовать. Вы собирались завтра приехать ко мне. Если Мотэ Мдого умрёт на рассвете – я не смогу принять вас, – и фигура повернулась ко мне лицом.

Старая, очень старая негритянка, с лицом, покрытым морщинами. С иссохшими грудями. Со светящимися бусами, монетами и фигурками в ожерелье и на браслетах, обнимавших тонкие запястья. В накидке из чьей-то светло-коричневой шкуры, на которой светлели семь полос. Таких же, как светлые шрамы на обеих щеках хозяйки.

– Спасибо тебе, мать Куду**, за беседу. Отпусти меня. У меня мало времени, – мы с внутренним реалистом опустились на одно колено и склонили голову. Тоже одну. Мою. Одну на всех.

Выйти из бунгало так, чтобы не разбудить жену и дочь, было, наверное, самым сложным. Но я как-то справился. Дальше пошло полегче.

На крылечке хижины Головиных заметил чуть видимый даже не блик, а оттенок красного. Приключенец, как и всегда, курил «в кулак», держа сигарету так, чтобы её огонёк при затяжке не «демаскировал позиции». Видимо, собирался ложиться, хотя время было, что называется, «скоро уже вставать».

– Дай затянуться, – еле выговорил я. Челюсть, оказывается, скакала, как на коне, отдельно от всей головы.

– На, – не вздрогнув, протянул мне зажатую в левом кулаке сигарету Тёма. А потом раздался негромкий щелчок, и из-подмышки убралось дуло «Стечкина», что, видимо, внимательно разглядывало последние пару минут, кто же это там шуршал со стороны дома Волковых?

– Где Илюха живёт? – выдохнув дым, спросил я. – И сразу – на чём по местным степям быстрее всего ехать?

– Тво-о-ою ма-а-ать, – скорбно протянул Головин и прижал затворную раму пистолета себе ко лбу. – Ты всё никак не уймёшься?!

– Давай, ты потом меня поругаешь, себя пожалеешь, ну или как пойдёт, а? У нас времени… А который час? – дёрнулся я. Часы, старую «Славу», оставил на тумбочке, чтобы не разбудить случайно девчат позвякиванием браслета. У них иногда такой слух бывает – дельфинам на зависть.

– Полшестого, – буркнул он, внезапно оторвав от головы пистолет и направив его на кусты справа от крыльца. Оттуда выскочили едва ли не в исподнем Илюха и «Манька»– Мвэндвэ.

Жена хозяина что-то горячо зашептала, стоило им только выбраться на площадку перед хижиной. Сам хозяин в это время одновременно с Головиным, точно таким же движением, убирал в кобуру ствол. Такой же, да как бы ещё не побольше, чем у стального приключенца.

– Илюх, подробнее, – оказывается, Артём мог и просить, и командовать одновременно, при этом шёпотом.

– Хрень какая-то, Башка, – едва ли не смущённо ответил тем же шёпотом землевладелец. – Вскинулась, как змея ужалила, и ну к вам рваться! Да ладно бы сама-одна – меня на пинках пригнала. Говорит: «белый Волк знает, белый Волк скажет, помоги белому Волку». Я б со всем бы удовольствием, да только как?

– Качвано Пэндо. Восточный склон. До восхода успеем добраться? – выдал я, отворачиваясь от Головина, что всё тянулся забрать свою сигарету. Но замер столбом, впрочем, едва услышав незнакомое название горы, которое мне неоткуда было узнать.

– Если на багги – то можем успеть, – вот это я понимаю, воинская школа! Отельер одновременно и изумился донельзя – и снабдил требуемой информацией.

– По коням! Есть тент или батут? – уточнил я тем же шёпотом, добивая последние затяжки.

– Нахрена тебе батут, Дима? – голосом поражённого психиатра прошелестел Головин.

– Ловить Маленький Огонь. Потом объясню, побежали! Мвэндвэ, от бабули привет, проследи, пожалуйста, за нашими – чтоб не пугались и вдогонку не кинулись. Ну, наври чего-нибудь, вроде того, что мы на почту поехали, или на ночную рыбалку, – выдохнул я, подходя к Илюхе.

– Ага, на крокодилов-бегемотов. Без ничего. Волков – в роли живца, как обычно, – крайне недовольно продолжил шептать Головин, спрыгивая с крыльца без единого звука.

– Об этом говорить не надо, – наставительно прошептал хозяин, добавив несколько фраз на местном. Жена его только кивала, блестя впотьмах белками глаз, зажимая рот двумя руками.

Мы рванули вслед за Илюхой. Головин предсказуемо нёсся, как Всадник Апокалипсиса, вовсе беззвучно: ни камушек, ни песчинка под ногой не скрипнет. Илюха, летевший перед ним, слабо различимый в непроглядной африканской ночи, тоже звуков не издавал ни единого, даже страшно. Шелест песка и травы был только от меня, не умевшего перемещаться по-привиденчески-разведчески. А вот шума дыхания, кажется, не было. Видимо, потому, что дышать я снова забывал.

Возле ворот, которые медленно распахивали двое сонных местных, одного из которых безуспешно попытался пинком на ходу разбудить хозяин, стояло что-то, накинутое поверх большим куском брезента. Который, улетев, явил нам странный аппарат: четыре колеса, здоровенный движок впереди – и переплетение труб и уголков вокруг. «Если это – багги, то я – Карл Великий» – сообщил внутренний скептик. И тут же выпрямился, приняв горделиво-царственную осанку, потому как этот клубок металлолома завёлся, чихнув дважды, и озарил пространство впереди кучей диодных фар, не замеченных мною.

– Welcome on board!*** – по-пиратски, с хрипотцой сообщил наш человек на чёрном континенте.

– Пижон, – буркнул Тёма, тыкая мне рукой, куда в этом хитросплетении арматуры и уголка надо было садиться. Он же и пристегнул меня тремя какими-то сцепками, и нахлобучил на голову шлем, типа мотоциклетного, напоследок хлопнув по нему, вроде как благословляя. Но дёрнулись от этого и шлем, и голова в нём, и весь остальной я.

Илюха устроился рядом на какой-то хреновине, больше похожей на крутящуюся табуретку пианиста. Натянул на глаза раритетного вида очки, приделанные к кожаному шлему, как у лётчиков в первую мировую. Вцепился во что-то, больше похожее на коровьи рога, торчавшие из панели перед ним.

– Готовы? – выкрикнул он, перебивая рёв движка.

Головин ответил нецензурным, что можно было бы перевести, как «ступай!» или «давай!». Или, обладая нужной долей романтизма, как гагаринское «поехали!». Сам он в это время заканчивал компоновать своё немаленькое тренированное тело позади меня в переплетении штанг и труб так, что оно чудесным образом стало казаться неотъемлемым конструктивным элементом кабины. Если у этого технического рычащего недоразумения в принципе предусматривалась кабина. И мы рванули в ночь.

Я подскакивал на кочках и горках. Я бился башкой о трубы спереди и слева. Справа и сзади я бился о руку и грудь стального приключенца, которые характеристике владельца соответствовали полностью: даже звук был, кажется, такой же, как при ударах о металл с другой стороны.

Пилот, умудряясь каким-то чудом и наитием изыскивать путь в непроглядной тьме, орал песни. Вернее, одну и ту же, старинную, пиратскую, из древнего советского фильма «Остров сокровищ». Там, где «берег, принимай обломки, мёртвых похоронит враг!».

– Слышь, «Спутник», медведь белый! Сбавь, разобьёмся к хренам в темноте! – проорал еле слышно на скорости Головин.

– Где мы – там победа! "Нас воспитали думать только о победе, альтернатив которой ровно две из двух!" – вновь затянул Илюха. Этой песни я не знал. И на словах «ну кто сильней, братан, медведи или волки» даже напрягся. Но зря.

Плюясь от пыли, которой вроде как и неоткуда было взяться перед нами, но откуда-то бралась, подскакивая и не переставая колотиться о элементы конструкции, мы с Тёмой прослушали композиции «Мы – десант, мы – морская пехота» и «Прощайте, скалистые горы!». Последней, в меру сил, подпевали, регулярно сбиваясь на не предусмотренные текстом слова, когда багги влетал в какие-то колючие кусты или взмывал метра на полтора над землёй, падая потом и подскакивая, как мячик. В том, что чёрно-белый тельник Илюха носил по заслугам, вопросов не было. В том, как он умудрялся одновременно орать песни и вести сквозь непроглядную ночь это рычаще-скачущее недоразумение на такой скорости – были. Но некогда было задавать.

Солнце восходило над саванной, сквозь которую мы пылили метеором. Становилось жарче, прямо с первых же минут, хотя, кажется, такого не могло быть – воздуху и земле нужно было прогреться после ночной тьмы. Но духота и жар наваливались с каждой минутой. И в шлеме становилось всё неуютнее. Но хоть капитан наш орать перестал наконец-то. Охрип, наверное.

Мы остановились возле какого-то редколесья, за которым торчала какая-то темная скала. Ну, то есть гранит или какой-то иной камень, я в минералах не силен, пер из-за густого кустарника прямо к небу. Над песком плыло марево. Высадившись, только-только собрались перекурить, как вдруг откуда-то сверху раздался вскрик. Голос женский. Я задрал голову. Рядом с вершиной кто-то болтался, зацепившись за выступ скалы одной рукой. Отсюда не было видно, сколько пальцев продолжают удерживать вес тела, все пять или уже меньше.

Я рванул к скале, оставив позади оседать песок и пыль. Фигурка наверху меняла очертания. На её месте так бы каждый поступил – прижаться к камню всем, чем можно и нельзя: ногти, щека, зубы, подушечки пальцев, даже веки глаз – только бы не упасть. Но тут крик повторился, причем не оставляя сомнений: сперва резкий, короткий, а за ним – долгий, на одной ноте, рвущий нервы, голосовые связки и барабанные перепонки. Такой обычно обрывается глухим ударом о землю. Я бежал, почти не касаясь земли, и скала была уже рядом. Сзади раздался вскрик Головина, но я уже не обратил внимания. На набранной скорости взлетел бегом на отвесную стену метра на два минимум и резко оттолкнулся от неё дальше вверх, пытаясь сохранить остатки разгона. Руки развёл как можно шире. Летел, как баклан рядом с поднятым из воды тралом – кверху лапами. Ну, или просто как баклан. Но при всей гуманитарности склада ума мне повезло рассчитать все верно. Ну – как повезло? Метров с двадцати тело прилетело точно в меня. Ну, то есть я смог прервать затяжной прыжок. Вернее, свободный полет.

Если кто не учил в детстве физику (как я), – то туловище, весящее сколько-то, набрало какую-то скорость за очень короткое �