Посольство в Египет

Повесть.

От автора.

Наступят светлые времена, когда множество людей смогут подробно и исторически неопровержимо описывать прожитые ранее воплощения. И это уже совершенно невозможно будет игнорировать в традиционно христианских странах как в настоящее время, этому долгое время будут искать любые превратные объяснения лишь бы не признать правду. Такие факты тем более легко будет доказать, опираясь на исторически известные факты, исключая отсюда древнейшую историю, о которой нам практически ничего не известно. А предлагаемая повесть рассказывает именно о самой древнейшей истории.

Признав в полном противоречии с известной поговоркой, что мы не один раз живем, мы, разумные и продвинутые люди, которых я сильно отличаю от прочих, радикально изменяем свой образ жизни и мышления. Наше отношение к жизни и смерти, которое лежит в основании сознания каждого человека, окажется ближе всего к пониманию оных буддизмом и вслед за тем все ветхозаветные догмы, цепями опутавшие современную цивилизацию, для нас перестанут существовать. Человек, прошедший через такой переворот сознания, резко взрослеет и получает мощный задел для дальнейшего индивидуального развития.

Эта книга предваряет грядущую эпоху и станет подспорьем для тех, кто пожелает идти путем внутренней свободы, а другой на самом деле не бывает! И по этой причине в наше время она многим покажется странной, особенно потому, что автор вновь настаивает, что в ней совершенно нет выдумки, но все – историческая правда. Высказанные в ней идеи во многом совершенно расходятся с принятыми нашим обществом, что само по себе еще не может их опровергнуть. При написании повести автор не ставил целей понравиться ни массовому читателю, ни литературной критике, ни заинтересованным в предмете разговора ученым. Правда всегда выше наших мнений о ней или наших представлений о том, какова она может или не может быть. Повесть, как и прежние сочинения автора, продолжает тему прошлых воплощений ее написавшего, и относиться к ней следует как к правде, изложенной художественными средствами. В этом месте возможны скептические улыбки, но по указанной причине мои книги – чтение не для всех, так же как не для всех моих современников сама правда. Ведь большинству из нас правда не только не нужна, но страшна!

Вспоминать события повести мне помогал еще один человек, потом погибший. И оба мы были главными героями событий, от лиц которых ведется повествование. Об этой седой древности нашей науке практически ничего не известно.

ЗАКОНЫ ЗЛА

Разумная жизнь тогда лишь достигает вершины своего развития, когда делает своим двигателем творческое зло, избегая разрушительного зла.

Зло творческое хрупко так же как добро и подобно ему требует постоянной заботы о себе. Поэтому, если некая цивилизация делает его источником своего развития, то последнее обусловливает существование в ней многих условностей и ограничений, создающих питательную основу для творческого зла.

Только зло способно быть двигателем цивилизации, поскольку лишь оно, но никак не добро может противопоставить друг другу людей в обществе и заставить их развивать себя постоянно борясь друг с другом.

Шива ( бог разрушающий )

ВОИН

Закон вождей

1.Всегда будь на высоте положения.

2.Будь недосягаемым образцом для подчиненных.

3.Держись в стороне от всех пороков и осуждай их проявление в подчиненных воинах.

4.Дерзко смейся над всеми трудностями и лично их преодолевай.

5.Презирай смерть и бойся только позора.

(Из законов Одина, бога-хранителя Вселенной)

Уже более десяти лет со мною ничего не происходит. Люди будто бегут мимо меня, а я остаюсь на том месте, где встал десять лет назад. Что-то внезапно произошло внутри меня вскоре после возвращения на родину. Я искренне стараюсь порою походить на окружающих, пытаюсь окунуться в привычную для них, как и для меня когда-то, жизнь, но у меня это плохо получается. Чтобы мне вновь жить этой простой жизнью мне пришлось бы разучиться мыслить и затем вовсе не пытаться это делать. Научившись этому еще в молодости, будучи в стране Тхамареш, теперь я смотрю на прежнюю жизнь, оставленную мною на долгие годы, и своих старых друзей умом и глазами египтянина. Да, я чувствую себя египтянином на добрую половину!

Недавно вернулся с войны с желтокожими и сразу окунулся в забытые мною пиры и охоты в компании таких же как я старых воинов. Там мой ум был занят войною, здесь развлечениями, и я честно признаюсь, что и то и другое занятие мне нужны прежде всего, чтобы не занимать ум свой самым важным: то есть не размышлять. Даже неустрашимый воин может бояться своих мыслей – вот что понял я за последние годы! Египтяне учили меня не страшиться идей, несгибаемый их дух имеет своим началом предельную честность с собою и последовательность в мыслях, ибо все остальное – уже после… А я отворачиваюсь от себя и своего прошлого, от воспоминаний, которые часто помимо воли моей всплывают в моем сознании, вместо того, чтобы признать их и принять.

Отрок, взятый мною на воспитание еще два года назад, всегда рядом со мною и на пиру и на охоте. Он приходится мне дальним родственником, но не по родству кровному держу его при себе, а чтобы чувствовать себя менее одиноко по ночам, когда и пир и охота уже не отвлекают мой ум. Если в эти минуты тоски я слышу его дыхание, а лучше его голос, то мне становится легче. Как умею я учу его тому, что знаю, и он уже успел получить хорошую воинскую подготовку. От случая к случаю, понемногу я рассказал ему всю свою жизнь. Надеюсь, он сделает правильные выводы – ведь он неглуп и возможно избегнет того, о чем я теперь вспоминаю со стыдом.

Еще один человек помогает мне мириться со своей жизнью и не опуститься. Мой старый друг Тутэмнос живет недалеко от Скрамасакса, в деревне, которую король наш назначил местом для него и его учеников. Туда постоянно стремится душа моя, однако я, не желая отнимать у него драгоценное время, навещаю его не чаще раза в десять дней. Школа, ученики и разнообразные изыскания по-прежнему составляют смысл его жизни. Этот неугомонный человек всю свою жизнь подчинил высшим целям! Завидую ему, так как сам понимаю, что к этому неспособен.

Моя жизнь с самого ее начала была совсем иною. Началась не так, как следует, и потому затем многое в ней сложилось не так, как того требует разум и наши боги. Потому теперь я растерян, хотя не подаю виду, и нет во мне радости. Его же радость всегда с ним, она постоянная и ровная как летнее солнце на нашем Севере. Причиной тому египетское воспитание, полученное им в детстве. Меня же в должное время воспитывали точно так же как всех прочих моих сверстников, как и теперь воспитывают детей, которых я вижу ныне вокруг. Нам рассказывали наши древние законы, по которым арьи живут тысячи лет, и предания. Нас делали вначале охотниками, затем воинами как у нас принято, и учили простым хозяйственным работам. Но никто не воспитывал, не шлифовал наш ум так целенаправленно, изощренно, как это умеют одни египтяне!

Я прошел этот путь и, по единому мнению с детства знавших меня, рано сделал успехи. Свое первое воинское испытание я прошел в двенадцать лет на войне с желтокожими. Меня взяли туда пращником, обычай наш это предусматривает, и вместе со мною на войне побывали многие другие мои сверстники, в основном постарше меня. Нас, конечно, не пустили в бой и мы метали камни пока желтокожие приближались к нашим. Точно знаю, что тогда я убил не менее одного, поскольку сам метил в него и он следом упал. Тогда мне стало страшно, но больше смерть врага меня не смущала – ведь всех нас с малых лет учат, что врага надо безжалостно убивать или он убьет тебя. В восемнадцать лет, в соответствии с обычаем, я со своим другом вошел в пещеру, где жили громадные медведи, и мы их убили. С того дня два громадных медвежьих клыка ношу я на шее как всякий мужчина-арий. Помимо того я прошел чисто воинские испытания и вскоре меня приняли в воинское братство.

Потом была война, охота, работа, женщины… Честно говоря, именно история с женщиной столь круто перевернула мою жизнь, сделав меня в итоге совершенно другим человеком. Иначе я теперь оставался бы таким же как все вокруг меня – простым, честным и полудиким арьем. В двадцать четыре года я насмерть влюбился в Таммату, женщину уже имевшую ребенка, но еще один воин и мой приятель тоже имел на нее виды. Ведь ребенок был ему сыном. Я совершенно не желал смерти своему приятелю, в том поединке я просто хотел выбить меч из его руки и завершить дело без крови и, желательно, миром. Но неожиданно он сам напоролся на мой клинок. До сих пор помню его мертвенно-бледное лицо и плач Тамматы, осуждающие взгляды воинов и старейшин. Помню, как отвечал на вопросы совета старейшин и гневные слова нашего короля Прората. Погибший происходил из его рода и смерть уже кружила за моей спиною, я чувствовал ее холод, но я продолжал стоять на своем: я поступил согласно древнему закону чести! А честь воину дороже жизни и в этом все меня правильно поняли, но решение старейшин обрекало меня на наказание, страшнее которого лишь смерть. Теперь я признаю их правоту, тогда же я не был к этому способен. Поединки между арьями и гибель молодых воинов от рук своих же были постоянной головной болью короля и старейшин. Они делали что могли, но в данном случае трудно что-то изменить, ибо всеми нами руководит честь, постоянно требующая крови. С того дня прошло четверть века, а у нас, в Трискандии, все осталось по-прежнему и теперь уже я сам твердо стою на стороне старейшин и как могу охлаждаю горячие головы молодежи.

Несмотря на противодействие короля старейшины решили оставить мне жизнь, но при этом отправить в изгнание. Навсегда, как говорили мне тогда. Благо, что им в этом помог удобный случай: Прорат собирал в ту пору посольство, а вместе с ним и войско в далекую страну Тхамареш. Мне оставили право выбрать изгнание или смерть. Но какой арий откажется, будучи поставлен перед таким выбором, от приключения длинною в жизнь?!

У меня оставалось около десяти дней на прощания и сборы. Первым делом я отправился на охоту, чтобы получше запомнить наш северный лес. На чужбине он постоянно являлся мне во снах и я часто тосковал по нему, так как именно в нем легче всего себя чувствовал. В последний свой раз я охотился мало, но больше скакал по знакомым местам, чтобы получше их запомнить. По пути заглядывал к друзьям и подругам, которых у меня всегда хватало. Именно во время той охоты я и сообщил Литэран о своем отъезде. Она была рада тому, что мне оставили жизнь, но рыдала, услышав, что я навсегда покидаю родину. За всю жизнь не знал я женщины, любившей меня столь же преданно и беззаветно! Но мужчины в таких случаях почти всегда ведут себя неблагодарно, и я не составляю исключения. Кроме нее у меня были и другие, наряду с нею, и в странствиях тоже, хотя она сопровождала меня. Литэран все знала, видела и ничего не требовала от меня, вероятно, понимая, что я неисправим и стараясь быть рядом. Время шло, прочие появлялись и исчезали, она же неизменно оставалась со мною.

Сообщив ей новости утром я покинул ее дом, не подозревая что за тем последует. Но когда наши корабли, отплывающие в далекую страну, отчалили от берега и мы поставили паруса кто-то бросился в воду с берега и поплыл к нам. На кораблях все подумали: наверное, один из наших опоздал и не стали спешить с отплытием. Но когда пловца вытащили на борт, то увидели, что это женщина-воин при оружии. Она плыла к моему кораблю и еще в воде я узнал Литэран.

Всего за день переплыв узкий морской пролив к ночи мы вошли в устье реки, что текла на север через земли, населенные неарийцами, в большинстве своем нашими союзниками. Сотни лет наши вожди и старейшины делали все, чтобы обратить этих дикарей в наших прочных друзей и многого они добились на этом пути. Водный путь с севера на юг в Срединное море охранялся нашими гарнизонами по двадцать-тридцать человек, которые стояли в редких фортах, в стратегически важных местах. Лишь изредка там случались какие-то передвижения или нападения незамиренных варваров и тогда у воинов наших гарнизонов на короткое время появлялись воинские занятия.

Но мы без затруднений пересекли реки континента дней за двадцать в основном на веслах. Небольшую часть пути мы на бревнах перекатили наши большие лодки через водораздел и, наконец, по небольшой речке, постоянно натыкаясь на мели, скатились в долгожданное Срединное море. Недалеко от устья мы на несколько дней расположились лагерем и на другой день принялись валить береговой лес, состоявший в основном из сосен, выбирая ровные и толстые стволы, обрубая сучья и затем уже на воде связывая плоты. На плотах мы поставили своих коней и благодаря тому избавились от тесноты, перегрузки и навоза на борту. С того дня наше продвижение шло крайне медленно, несмотря на то, что целыми днями мы гребли при поднятых парусах. Ведь каждый корабль тянул за собою плот. Лишь дней через пятнадцать изнурительного плавания к югу показался берег, и боги не допустили штормов, пока мы не пересекли море. Двигаясь вдоль берега на восход еще пару дней вместо саванны мы начали встречать буйную растительность и распаханные поля. То была страна Тхамареш!

В устье великой, полноводной реки нас встретило множество рыбацких лодок, которые не отставали от нас вплоть до прибытия каравана в столицу царства. Среди дружелюбных людей в лодках большинство были смуглые и почти голые, но встречались совсем светлокожие, светловолосые и голубоглазые. Два совершенно разных народа жили в одной стране и говорили на одном языке! Они дарили нам фрукты и вино и мы, после целой луны питания грубой и сытной пищей, были этому очень рады. Мы воспряли духом и войдя в устье реки напряглись из последних сил – теперь некоторое время мы преодолевали встречное течение Раса. На всем пути следования к столице навстречу нам плыли по воде, пущенные рыбаками цветы, огромные и яркие, прежде нами не виденные. Их кидали также и люди на левом берегу, вдоль которого мы следовали, они кричали нам что-то, дружелюбно улыбаясь и размахивая руками.

Столицу страны Тхэор-Пта еще издали мы заметили на берегу утром третьего дня нашего движения по реке. Ее сверкающие на солнце белые стены притягивали наши взоры и задолго до полудня головная часть каравана судов приблизилась к городу, в котором нас давно ожидали. Наши корабли старались держаться ближе к берегу, где слабее течение реки и потому мы хорошо видели все, что творилось на берегу. Туда, между тем, высыпало, наверное, все население столицы, а у каменной пристани стояли правильными рядами, застыв как статуи, белые воины к копьями. Однако, все мы, затаив дыхание и не отрывая глаз рассматривали большую группу молодых женщин, которые нас встречали, ибо прежде даже не представляли, что женщины могут быть, оказывается, столь прекрасны! Арийская женщина совсем не похожа на египетскую, это совсем иное существо: подруга, боевой товарищ, мать. Но те, которых мы сразу увидели на том берегу представляли из себя произведения искусства! На них мы смотрели поначалу точно так же, как люди смотрят на прекрасные статуи. Наша растянувшаяся флотилия из сотен судов долго причаливала, мы отцепляли плоты и сгоняли на берег лошадей, передавая и то и другое заботам почти черных и почти голых работником, которые понимали нас без слов. Крепкими канатами местные жители оттаскивали освобожденные от груза плоты выше по течению и там привязывали их к сваям на берегу. Тем временем наш жрец неторопливо поднимался вверх по лестнице через живой коридор, образованный двумя рядами воинов. Глаза всех встречающих теперь были прикованы к двум жрецам, арийскому и египетскому. Последний столь же неторопливо спускался вниз по лестнице навстречу нашему. Вот они остановились, подойдя близко и согласно нашему обычаю взялись левыми руками за посохи друг друга. Затем по-арийски произнесли приветствия и вместе обернулись к нам, приглашая следовать за ними.

Поняв, что от нас требуется, мы поспешили вверх по лестнице по-одному, по-двое, и постепенно, – а нас ведь было тысячи, – поднялись все и собрались на высоком берегу. За спиною у нас нес свои воды Рас, а перед нами стоял прекрасный, белый город, о существовании которого прежде мы только слышали, но мы, по сути варвары, и представить не могли до той поры как он прекрасен! Дорога, выложенная из гладких каменных плит, являлась продолжением лестницы и вела к воротам города. Чтобы побудить нас к движению, от толпы женщин, встречавших нас на берегу, отделилась стайка юных и прекраснейших девушек в легчайших и тончайших одеждах и, танцуя под звуки ручных бубнов и колокольцев, двинулась впереди нас по дороге, жестами и улыбками увлекая нас за собою. Танцуя они изгибались, их изящные руки и ноги находились в непрестанном движении, их глаза влекли нас, а улыбки будто были предназначены каждому из нас. Плотно, строем, мы двинулись по дороге вслед за танцовщицами. В воротах города нас вновь встречали горожане, улыбаясь и бросая под ноги цветы, которыми оказался усыпан весь наш путь от городских ворот до дворца фараона. У стен последнего мы обнаружили великолепно устроенный пруд, обсаженный по берегам пальмами и цветами и облицованный гладкими каменными плитами. В прозрачной воде мы заметили крупную ярко раскрашенную рыбу. У дворцовых ворот глашатай на родном нашем языке объявил нам, что фараон примет лишь двести из нас. По этой причине в их число вошло все посольство и некоторые из воинов, которые в тот момент оказались рядом и на которых указали наши вожди. Боги сделали так, что я попался вождям на глаза и потому я оказался во дворце, в то время как остальное войско, почти семь тысяч, повели для размещения в казармы, освобожденные для нас к тому дню.

Ведомые египетским жрецом, который встречал нас на берегу и с которым судьба связала меня навсегда, мы долго двигались затемненными переходами дворца, прохлада которого освежила и приободрила нас после дневной жары. Здесь было тихо, лишь гулко отдавался топот наших ног и бряцанье нашего оружия, но внезапно зазвучали звуки цитры и мы невольно остановились. Звуки, несшиеся непонятно откуда, волнами поднимались все выше и там, на вершине, к ним присоединился высокий женский голос. Он пел на незнакомом нам языке, и мы не могли знать о чем, но он мощно вибрировал и непонятно как проник в наши сердца. Все мы замерли и затаили дыхание от неожиданности и красоты услышанного. Но столь же внезапно как началось все оборвалось, и оба жреца впереди, укоризненно глядя на нас, ждали. Мы двинулись вновь и скоро уже стояли у хорошо освещенных дверей, которые охраняли человек двадцать египтян. Сами эти великолепные двери достойны подробного описания, так прекрасна их украшавшая резьба, но неожиданно для нас передние наши ряды уперлись в скрещенные копья охраны: нам преградили путь в тронный зал.

Египтянин-переводчик, поджидавший нас у дверей, пояснил, что к фараону все входят без оружия и потому его нам надлежит оставить у тех дверей. Мы возмущенно загалдели в ответ, негодуя. По нашему обычаю арий нигде и никогда не расстается с оружием, хотя бы с коротким мечом, даже ложась спать. Потому нам был совершенно непонятен и оскорбителен этот приказ и вместо того, чтобы оставить мечи мы обнажили их и бросились на охрану. Однако, все понимали, что перед нами не враги и они сами исполняют приказ как все солдаты. К нашей чести в этой короткой схватке, едва начавшейся, никто не пострадал. Нас отрезвил громкий, звонкий голос, положивший конец ссоре:

– Остановитесь, храбрые арьи! Остановитесь! – голос обращался к нам почти на чистом арийском языке и как по команде, обезоруженные неожиданностью мы опустили мечи и смотрели во все глаза на того из египтян, который, видимо, командовал охраной зала.

– Вы пришли к нам как друзья, – продолжал он говорить.– Мы уважаем вас, но знайте, что к фараону все входят безоружными. Таков наш закон и он справедлив для всех, не только жителей нашей страны. Прошу вас, оставьте ваше оружие и я пропущу вас. Никто не узнает о том, что здесь произошло!

Молодой офицер выжидательно смотрел на передние наши ряды и на миг наши взгляды встретились. Так я впервые встретился с Монту, вторым египтянином, с которым жизнь или сами боги накрепко связали меня. Однако, природное упрямство толкало меня наперекор всему, – в молодости я был буйного нрава! – и я ринулся к дверям. Но в грудь мне уперлось острие меча Монту. Я мгновенно взмахнул своим и отбил клинок. Так начался тот роковой поединок и я был виновником его и всей цепи событий, последовавшей затем. Все присутствовавшие, – и египтяне и наши, – застыли от неожиданности и любопытства и расступились. Ведь все мы воины и всем не терпелось понять слабости и преимущества в бою египетского и арийского воина, а тут столь подходящий для того случай! Я впервые в жизни бился с египтянином и еще не знал особенностей их тактики и физических их отличий. Меч моего противника, короче и вдвое легче моего, летал в воздухе едва уловимо и с легким свистом, как крыло ласточки, мой противник и сам был быстр, легок на ногу и гибок как кошка. Мне с огромным трудом удавалось отбивать его выпады, зато мои удары были сокрушительны для него и весь свой расчет я строил на том, чтобы используя свою силу и вес меча, обезоружить противника. Наконец, это мне удалось, когда я загнал египтянина в угол, из которого он уже никуда не мог бы от меня ускользнуть. Его меч, прощально зазвенев под моим ударом, куда-то улетел, я торжествующе издал боевой клич и занес свое оружие, чтобы нанести последний удар, но кто-то крепко схватил меня за руку, державшую меч. В гневе обернувшись назад я увидел египетского жреца. Он стоял совсем рядом, и лицо его было суровым и непроницаемым. Перехватив меч в левую руку я сделал шаг к своему противнику и тотчас кто-то схватил меня и за другую руку. Я взглянул налево и увидел того, кто это сделал: то был наш жрец. Против его воли я уже не имел права что-то делать и в бешенстве я швырнул меч, а затем и нож себе под ноги и упрямо шагнул к двери ожидая, что и теперь мне преградят путь и просто убьют. Однако, к удивлению моему никто мне не воспрепятствовал и я, взявшись за дверную ручку, в нерешительности замер, пораженный установившейся тишиной. Обернувшись к нашим я увидел, что все они в растерянности смотрят на меня. Вдруг раздался звон металла – это кто-то бросил свой меч, потом еще и еще… Наши, следуя моему примеру, все же расставались с оружием и проходили в зал. Потянув за ручку двери я первым вошел в зал приемов и широко раскрыл глаза. А внутри его было на что поглядеть!

Глава 1

ЖРЕЦ

Нет иного способа удержать людей от совершения зла кроме обещания зла в ответ. Но мое зло всегда осмыслено, хотя и жестоко как всякое зло.

Оно имеет возвышенные цели, недоступные пониманию глупцов.

(Сет, один из египетских богов)

Сто тридцать лет – немалый срок для человеческой жизни, но не для расы атлантов. Некогда наши предки жили тысячи лет, хотя мы, их далекие потомки, на это уже неспособны. Все в этом мире мельчает и приходит в упадок. Почему же мне в последнее время кажется, что я приблизился к завершению своей жизни? Я по-прежнему здоров, бодр и мог бы жить еще лет сто – ведь я атлант без примеси!

Жизнь моя всегда была наполнена делом и служением богам и до недавнего времени я был счастлив главным образом благодаря своему труду. Тут, в Трискандии, у меня с годами получилась целая Академия, где я отдаю гостеприимным арьям всю внеземную мудрость атлантов, весь свой немалый опыт и любовь к знаниям. Без любви к познанию ведь невозможно все остальное. Климат здешний удивителен и построен на контрасте как день и ночь. У нас совсем не так, но мне это даже нравится, хотя порою донимают зимние холода. Вянтэбор, видя это посмеивается и советует мне в мои годы закалять свое тело как это делают арийские дети. Он навещает меня время от времени и с нескрываемым удовольствием беседует со мною на языке моей родины. Странно то как время сглаживает острые углы между людьми. Теперь мне нравится в нем не непосредственная, как двадцать – двадцать пять лет назад, а нарочитая грубоватость. Та грубость постепенно ушла из него вместе с варварством в нем: общение с моей страной и ее великой культурой оказали столь неизгладимое влияние на него! Уверен, что он продолжает уже годы играть эту роль затем, чтобы не выглядеть беззащитным или непонятным в глазах простых и грубых своих товарищей-варваров. Но наедине со мною или в кругу моих египетских гостей он становится самим собою и почти ничем от нас не отличается, а египетская его речь за двадцать с лишним лет стала безупречной! Он наизусть знает нашу древнюю историю, почитает наших богов и уважает наши предания. В этом человеке великолепно соединилось все лучшее арийское и египетское. Все приезжие египтяне, повстречав Вянтэбора, восхищаются им, так же как иные из неотесанных арьев, узнав эту сторону его жизни, совершенно не могут его понять.

Тхамареш… Кто из египтян смог бы долго жить в отрыве от родины? Сколькими нитями мы привязаны к долине Раса и великой реке, ее кормящей? Я хорошо знаю, каковы эти нити, сам некогда работал над их укреплением подобно многим поколениям жрецов до меня. Ведь в них сила и сплоченность нашего народа! Невидимые, они крепко держат нас на родной земле, не давая далеко уходить или надолго ее оставлять. Они же не позволяют нам переступить многочисленные запреты и обычаи, без которых немыслим порядок в государстве. Вот почему мне, досконально знающему это, легче чем другим соотечественникам жить вдали от родины. Родина… Она снится мне. Она слишком глубоко во мне и ничто не может ее во мне уничтожить! Я помню все, что со мною в жизни случилось, в том числе происшедшее на берегах Раса. Начиная с того возраста, когда я научился говорить.

Я родился в бедной атлантической семье и потому все свои надежды, как и прочие в моем положении, с ранних лет связывал с государственной службой. По этой причине среди высших чиновников и полководцев страны у нас большинство всегда составляли подобные мне. Но из меня не получился ни чиновник, ни офицер, хотя отец так хотел этого. Он дал мне традиционное атлантическое воспитание, строгое и изощренное по части развития природных задатков, а придачу подарил мне свое честолюбие, ибо ничего другого я от него унаследовать не мог. Последнее долгие годы в молодости донимало меня и мешало мне развиваться далее пока страсть к науке не вытеснила семейную склонность из души моей навсегда.

У меня были две младшие сестры, и потому как самый старший из детей я с детства отвечал, также как за себя, и за них. Однако, большее значение для меня, тогда еще мальчика, имело то обстоятельство, что ввиду бедности мы жили в деревне, среди туземцев, где жизнь была много дешевле и проще. Я с малых лет наблюдал природу и как мог ее изучал и запоминал. Мне приходилось играть с детьми аборигенов, разговаривать на их языке и гулять с ними. Они многому сумели научить меня, например, ловить рыбу, в том числе зубатку, что впоследствии я любил делать всю оставшуюся жизнь. Они, по существу, подтолкнули меня к освоению искусства левитации, которое жило во мне, вероятно, с рождения и до поры себя не являло. Это получилось случайно, в ходе игры, которая по местному называлась "большие шаги". Дети разбивались на две равные по количеству команды, которые чертили две линии примерно на расстоянии полусотни шагов друг от друга и затем каждый из команды делал с разбегу только один прыжок вперед от той точки, где приземлился его товарищ до него. Однажды, совершенно случайно, в прыжке я почувствовал как сила, идущая от земли поддержала меня, позволив пролететь в воздухе намного дальше остальных. Прыжок мой оказался вдвое длиннее, и товарищи мои торжествующе закричали, заранее радуясь нашей победе. С того дня, а мне едва исполнилось десять лет, и на долгое время вместе со мною любая самая слабая команда в этой игре побеждала. Почти два года все приписывали мои успехи необыкновенной прыгучести, пока однажды я не прыгнул от черты до черты из хвастовства и на спор. После этого все в деревне и дети тоже стали считать меня колдуном, а таких они всегда сторонятся. Так неожиданно закончились мои игры с аборигенами, но к тому времени они уже не влекли меня как в более ранние годы. Ибо главным своим делом я признал посещение школы при храме, что стоял в соседней деревне. Туда однажды отвел меня отец после того, как сам обучил меня письму, счету, арифметике и познакомив с нашей историей и преданиями. С того дня каждое утро на рассвете мне приходилось ходить в школу и вскоре после полудня возвращаться домой. Именно по дороге туда и обратно и пригодились мне навыки левитации, и я научился сильно экономить время в пути. Мои "большие шаги" постепенно увеличивались, достигнув ста – ста пятидесяти обыкновенных шагов. Оторваться от земли совсем и свободно лететь ее не касаясь я еще не решался, более того, мне даже мысль такая в голову не приходила. Но пока я учился в школе второй ступени и левитировал, отца перевели в город, повысив в должности. В деревне он был начальником местного почтового отделения, а, значит, отвечал за все грузы, провозимые по главной дороге, идущей по нашему берегу с севера на юг, в том числе и почту. Кроме того, как это было принято и делалось всеми, он подрабатывал писцом для жителей села, что ими особенно ценилось. Разумеется, он забросил это занятие, когда мы переехали в город. В том уже не было нужды и даже считалось бы позором при его новой должности. Теперь мы стали жить намного богаче, наняли кухарку и служанку по дому из аборигенов. Отец заведовал уже почтовым отделением целого городка и отвечал за порядок и спокойствие дороги на несколько дней пути к северу и югу от города. Он по местным понятиям считался заметным человеком, и горожане при встрече кланялись ему. Я к тому сроку делал немалые успехи в учебе, посещая школу при храме совсем рядом с домом. К пятнадцати годам я окончил школу второй ступени, которую, надо сказать, из аборигенов почти никто не мог осилить. Теперь я уже имел право занимать низшую чиновничью должность и пойти, например, по стопам отца. Гордый собою я рвался окунуться во взрослую жизнь и проявить себя, однако, видя мои успехи, все понимающий отец осадил мое рвение, желая мне блага. – "Учись дальше, пока есть возможность, – заявил он мне, – и тем прочнее будет твое положение в обществе". Мои учителя и наставники, жрецы монастыря, не принуждая меня, тем не менее, намеками, замечаниями или скупой похвалою незаметно склоняли меня к продолжению учебы и поступали совершенно правильно. Мне, тогда глупому юнцу, казалось, что, умея считать, читать, писать и немного познакомившись со сводом прочих знаний, я уже постиг все и однажды так и заявил одному из своих наставников, который в ответ только рассмеялся. Не откладывая это дело надолго, он тут же на многих примерах и обстоятельно разъяснил мне, насколько я не прав. Это произвело настоящий переворот в моем сознании, ибо с того дня я, наконец, понял, что знание безгранично и недостижимо до конца. К восемнадцати годам я окончил школу третьей ступени и передо мною опять встал выбор, хотя в действительности это случилось даже ранее того.

В моей жизни произошло неизбежное, то, что с каждым случается в юном возрасте и эта история, как я думаю сейчас, навсегда определила мою судьбу. Как-то, по поручению отца переступил я порог дома в другом городе, где жили давние его знакомые. Я прежде их не знал и в город не заезжал. Первым человеком, которого я увидел в этом доме была она, дочь хозяина дома, с которым дружил мой отец. В свои пятнадцать лет она стала настоящей красавицей и повела себя со мною отнюдь не как ребенок! Впоследствии я трижды ради нее приезжал в этот город и наши отношения уже не вызывали сомнений у ее родителей. Они не выказывали мне какой-либо неприязни и даже упрека, очевидно считая, что мы сами все решим. И поскольку они никак не вмешивались их дочь с нескрываемым интересом слушала мои рассказы, а все ее вопросы выказывали ее сообразительность и чувство юмора, которые я вполне мог оценить как человек, уже имеющий право учить детей. Она, как все девочки ее круга не училась в школе как я, но всему ее научил ее отец, получивший точно такое же образование, которое я к тому времени имел. Однако, в ней уже развилась женщина, и потому слушая меня, она по временам стреляла глазами и играла со мною и в эти моменты я чувствовал себя беззащитным перед нею. Никакого опыта общения с женщинами до встречи с нею у меня было.

Перед последним нашим разговором мы не виделись около месяца, и я всем сердцем стремился к встрече с нею, особенно если учесть то, что я мучительно ждал ее согласия. Сделав ранее ей предложение, я предоставил ей достаточно времени для размышлений и вот, замирая, вновь вошел в знакомый дом. Ее родители переглянувшись, вежливо поздоровались со мною и я прошел в ее комнату. В первый же решающий и самый искренний миг встречи в ее глазах я не прочел никакого чувства. Они были холодны и спокойны. Пожалуй, она в ту краткую встречу поначалу была немного смущена, затем стала насмешлива, когда в ответ на мой заветный вопрос резко мотнула головою из стороны в сторону. Ее соломенного цвета волосы, заплетенные по тогдашней моде в множество косичек, взлетели при этом движении, несколько нарушив тщательную укладку. Ее семья была арийского рода, но меня это нисколько не смущало: браки между арийцами и атлантами давно не были редкостью и не порицались, ибо и те и другие в Тхамареш считались равными друг другу.

Терзаясь, слушал я некоторое время ее болтовню, в то время как она, видимо, наслаждалась создавшимся положением. Заглядывая в ее глаза, я старался понять, искренна она или нет, но она отводила взгляд. Когда же, наконец, я задал главный вопрос, она ответила мне отказом, и это меня потрясло. Покидая ее дом и перебирая в памяти каждое слово нашего разговора и каждое ее движение, я размышлял о том, как могла эта девчонка, не знающая и десятой доли того, что знал к тому времени я, поставить меня в глупое положение? И честно я признался себе в тот вечер: это случилось потому, что я позволил ей это! Вначале мне стало очень тяжело, но разум быстро дал все объяснения и расставил все по местам и в итоге, буквально на другой день, я посмеялся над собою, посмотрев со стороны на всю эту короткую историю и на самого себя так, как это учили меня делать мои наставники. Это отношение к ней возникло еще в ее доме и, заметив перемену во мне и мою улыбку, она вмиг оставила свою игру, свою насмешливость и растерялась. Ее оружие на меня уже не действовало. Более мы ни разу не виделись, и я думаю, это правильно.

Несколько дней спустя мой наставник-жрец, внимательно посмотрев на меня, вдруг неожиданно заключил: вот теперь ты готов! С улыбкой он оставил меня в комнате для занятий, недоумевающего, но прошло несколько дней, и я догадался, что он имел в виду. Для меня опять наступило время делать выбор и все – учителя мои, друзья и родственники, – ждали моего решения. Я мог поступить на службу и рассчитывать на хорошую чиновничью карьеру, мог пройти курс военного обучения и стать офицером, а мог учиться далее. Однако дальше учились лишь те, что готовились к получению звания жреца, а это очень серьезно и не менее почетно. Отец, вполне понимая меня, не торопил моего решения и в то же время не принуждал бросать учебу. Напротив, по редким его замечаниям и гордости моими успехами я понял, что он совсем не против того, чтобы его единственный сын стал жрецом. Просто об этом он даже не мечтал. Однако я испытывал долгое время колебания и нерешительность: а вдруг я не смогу, а если не получится? Что же тогда я потеряю в итоге? Десять лет жизни. Но так ли много я теряю? Ведь в любом случае я приобрету новые знания, которые для меня в ту пору представляли сами по себе неоспоримую ценность. А десять лет жизни это не вся жизнь, многие бессмысленно проводят целую жизнь! Накануне важного решения жрецы храма и мой наставник неоднократно беседовали со мною: вначале, чтобы выяснить мои намерения, а затем, чтобы приободрить. Они, как я хорошо понимаю теперь, видели уже тогда во мне свою молодую смену и не торопясь, исподволь, подталкивали меня навстречу моей судьбе. Годы подряд они растили мой дух, шлифовали мой ум и видя, что труды их дали хорошие плоды, не хотели бросать меня. Прошло время, и то же самое я делал для своих учеников.

Да, после истории с той кокеткой я действительно был готов и потому сделал правильный выбор, вновь взявшись за учебу, со страстью окунувшись в мир науки и послушания. Ведь в самом начале жреческого обучения я принял обет и отныне подчинялся многим ограничениям и запретам. Дух будущего жреца должен пройти многие испытания, а без дисциплины не может в послушнике вырасти жрец. Едва я начал вновь обучение, как совершенно неожиданно, в возрасте всего сорока лет, умер отец, и наша семья оказалась на грани нищеты. Государство платило матери небольшую пенсию, но семье пришлось отказаться от кухарки, служанки и переехать в небольшой, скромный дом. Я как мог помогал им для чего время от времени с пращою охотился на мелких антилоп за городскими стенами. Мать не отказывалась от помощи друзей и родственников, которых вскоре прибавилось – старшая из сестер нашла себе мужа. Вдвоем матери и младшей сестре стало проще, я же не нуждался ни в чем, находясь на государственном обеспечении, и храм давно стал моим домом. Прошло еще два года и моя младшая сестра ушла в новую семью.

Я же насколько мог изучал все известные области знания, особое внимание уделяя медицине. Ранняя смерть отца оставила во мне глубокие сожаления тем, что его очень просто было спасти, если бы вовремя взяться за лечение. Вероятно, этим и объясняется мой жгучий и пожизненный интерес к медицине. Изучая много позже его болезнь по известным мне признакам, я поставил диагноз и мысленно избрал пути лечения, но только вернуть его уже не мог. Я охотно изучал звезды и древние атлантические карты Вселенной, поскольку мне полагалось знать, откуда и как явились мы на эту планету. Я со страстью постигал законы психологии, переданные нам переселенцами с Каннабиса и древнюю магию атлантов. И жизнь в храме всегда давала мне возможность с одной стороны сосредоточить все силы на учебе, а с другой стороны попрактиковаться в астрономии или медицине: ведь наши храмы всегда бесплатно лечили бедняков.

Год от году я становился собраннее, строже и внимательнее к тому, что меня окружало, постепенно входя в будущую свою роль. Жрецы-наставники тактично и умело помогали мне в этом. Ведь не только многое знать надлежит жрецу, но также должным образом вести себя. Мне еще предстояло научиться ходить, говорить и держаться соответственно будущему званию, а в том, что это произойдет уже не сомневались ни мои наставники, ни я сам! До вступления в касту жрецов, по окончании обучения мне еще предстояло пройти суровые психологические испытания. Сомнения терзали меня: а вдруг я недостаточно готов? Достоин ли я? Если достоин, то пусть сами боги скажут мне или явят свои знаки…

В ту пору мне часто приходилось заниматься астрономическими исследованиями в пирамиде неподалеку от столицы, и там я получил долгожданный ответ. Во время неоднократных бдений под звездным ночным небом у приборов я мыслью своей проникал в те далекие миры, которые пытался рассмотреть через древние приспособления, оставшиеся нам от Атлантиды, и эти миры порою откликались на мои приветствия. Я умом своим видел и слышал их, странные и непохожие на нас обитатели планет рассказывали мне то, чего я нигде не мог бы прочитать. В полной тишине ночи я обращался за разъяснениями к отеческим богам, и они снисходительно, порою намеками, мне отвечали. Впоследствии, годы спустя я понял, что они никогда не говорят смертным всей правды, но отмеряют ее только крупицами и в виде намеков, не предназначенных для глупцов. Такие их ответы недостойные их тайн не поймут, а достойные усвоят лишь то, на что хватает разума и не более того. Это необходимо и правильно, поскольку знание, несоразмерное разуму человека может принести великий вред!

Такие вот мысли и чувства теснились во мне в мои двадцать шесть лет, накануне посвящения в жрецы и первого значительного путешествия моей жизни.

Глава 2

ВОИН

Закон войны

1.Приняв решение, действуй до конца, не отступая.

2. Действуй всегда быстро и решительно.

3.Утверди власть свою в сердцах подчиненных (воинов), иная власть на войне ничего не стоит.

4. Береги в себе и своих воинах самое уязвимое, честь.

5.Порази врага в самое уязвимое место, лишив его чести.

(Из законов Одина)

Страна Тхамареш не переставала удивлять нас и месяцы спустя после нашего приезда. Вот взять хотя бы эту кошку, прабабку которой я привез с собою на родину, вернувшись из странствий. Удивительное животное! Все жители Тхамареш считали совершенно необходимым держать в доме кошку, порою и не одну и всегда окружали животных лаской и заботой. Есть отчего. Чуткие создания слышат даже передвижения скорпионов и ловят их так же легко, как грызунов и мелких змей.

Однажды придя в храм, чтобы навестить Тутэмноса, который тогда уже милостиво допускал меня к себе, я нашел его в лаборатории в окружении совершенно непонятных мне предметов, приспособлений и ящиков, в которых сидели кошки. Тотэнахт брал их и по одной помещал внутрь прибора. Чрезвычайно удивленный я спросил его о цели манипуляций и жрец как всегда прямо и доходчиво мне отвечал. Он, оказывается, давно пытался выяснить особенности кошачьей энергетики, чтобы потом по возможности применить открытия для пользы человека. Насколько помню, свои исследования он так и не завершил. В скором времени последовали неожиданные события и его надолго оторвали от науки государственные дела. Но я хорошо понимаю его стремления и признаю его правоту касательно кошек, которых он признавал совершенными животными. Мне же моя кошка нравится такою как она есть, точно так же как этот отрок, не первый год скрашивающий мое одиночество. Так сложилось, что они двое в настоящее время самые близкие мои друзья после Тутэмноса. Но он далеко, они же рядом и облегчают мою жизнь в перерывах между войнами с желтолицыми и охотами. В этой деревне и в этом доме, когда более некуда себя девать, я напиваюсь вина в одиночестве или с компанией и вновь погружаюсь в бездну всего немыслимого и невероятного для моих приятелей, но всего того, что в действительности произошло со мною в странствиях!

В первый же день моего пребывания в стране Тхамареш судьба столкнула меня с двумя египтянами недаром и неслучайно, как показала жизнь. Тот египетский офицер, что преградил мне путь к дверям тронного зала и с кем я дрался на мечах, оказался приемным сыном жрецу, который схватил мою руку, державшую меч. Оба впоследствии стали моими верными друзьями и учителями в деле освоения великой культуры их страны. Признаюсь, что был достаточно трудным учеником для них, поскольку долгие годы рядом с ними оставался варваром. Зато спустя двадцать пять лет я внутренне наполовину египтянин. Их великая культура как заветный сундук с сокровищами не сразу раскрылась для меня и только благодаря их терпеливой помощи за долгие годы я смог постичь ее. Однако теперь я уверен, что освоил лишь небольшую ее часть и возможно даже Тутэмнос не знает всего! Для этого надо родиться египтянином. Однажды, еще в начале нашей дружбы, Тотэнахт мимоходом и откровенно сказал мне, тогда еще молодому воину: "Ты варвар, но стремишься к культуре".

Связав меня с двумя египтянами, судьба сразу же едва не сделала нас врагами. И вот как это случилось…

После приема в тронном зале, где с нами недолго и приветливо беседовал фараон, мы весело и с облегчением получили свое оружие там, где его оставили и довольные увиденным, оживленно болтая направились в казармы, совершенно забыв о поединке у дверей тронного зала. Для нас то был сущий пустяк, но не таковы оказались египтяне! В тот день я и помыслить не мог о том, что мой недавний поединщик, честно исполнивший свой долг, уже заключен в тюрьму и ожидает казни.

Прибыв в казарму, мы принялись, как водится, праздновать свой приезд, а заодно и мою победу в поединке. В этом никто не сомневался, ведь все видели, что мне просто не позволили нанести последний удар. Мы уже немало выпили и пошумели, как вдруг в зал вбежал наш посыльный и громко, чтобы перекрыть шум сотен глоток, крикнул, что египтянин, с которым я дрался, посажен в тюрьму. Вмиг все стихло.

– Как?! – возмущенно вскочил я. – Ведь это я нарушил их закон, а в тюрьме он. Уж лучше я пойду вместо него!

Я бросился бегом на улицу и за мною последовали десятка три отборных бойцов, моих земляков. Недолго пробежавшись по улицам, мы остыли и задумались о том, как нам действовать. Я заявил им, что мы штурмуем тюрьму и затем вытащим оттуда египтянина, но убивать или калечить никого нельзя. "Ни в коем случае не обнажайте мечей!" – предупредил я своих товарищей. Согласившись с тем, мы дружно, уже шагом двинулись дальше, разыскивая городскую тюрьму. Мы поступили, как задумали, – ворвались в караульное помещение, обезоружили стражу, а чтобы египтяне не вздумали взяться за оружие связали всем руки и пошли искать моего знакомого.

Когда я вошел в камеру, то Монту-Хэт, – это я позднее узнал его имя, – в немом изумлении воззрился на меня и, предваряя его вопросы, я коротко объяснил ему ситуацию. Услыша мои слова он будто окаменел и сел, отвернувшись от меня, видом своим давая понять, что не желает меня видеть. Позднее я не однажды видел египтян такими, именно так они выражают свое категорическое неприятие, но в тот миг я возмутился его поведением: пойдем же скорее, ты свободен! Далеко не сразу я понял, что египтянин никогда не бывает свободен от груза разного рода обязательств, которые добровольно на себя принимает. Однако в тот момент я совершенно ничего не понимал.

–– Ты свободен, пойдем с нами, мы не дадим тебя в обиду!! – напрасно кричал я ему в лицо, но Монту-Хэт оставался глух ко мне и недвижим. Сообразив, наконец, что так ничего не добьюсь, я кликнул своих товарищей и, ухвативши упрямца за руки и ноги, мы вынесли его на улицу, а он продолжал отчаянно сопротивляться. Как вести его брыкающегося через столицу? Какие толки и какую реакцию местных жителей это вызовет? Мы плотно обвязали его одной длинной веревкой от груди до пят и, накрыв какой-то тканью, как покойника понесли на своих плечах.

С победными криками ввалившись в казарму мы развязали нашего дорогого пленника и посадили за стол рядом с собою, чтобы продолжить на время оставленное занятие. Пировавшие и совсем захмелевшие наши товарищи приветствовали нас с хохотом и шутками. Монту-Хэт сидел рядом со мною, но при этом будто отсутствовал, будто умер: взор его остановился и смотрел в пустоту, лицо окаменело, он ничего не слышал и никак не участвовал в общем занятии. Никто из нас не понимал, что случилось с ним и всем это жутко не понравилось, на какое-то время даже прекратился пир – ведь он испортил нам все веселье! Я обнял его за плечи и как мог объяснил, что совсем не держу на него зла и в том, что он попал в тюрьму виноват может я один, а он прав от начала до конца. Ведь поединок был честным, он исполнял приказ, это я ценил и понимал как воин. Так уж лучше мне идти вместо него за решетку.

В ответ на мои признания бедняга лишь головою покачал прошептав: "Нет мне оправдания – я обнажил меч во дворце фараона". Я вновь опешил, ничего не понимая, и тогда постарался напоить его нашим северным медом. Вскоре он опьянел, а затем и уснул прямо за столом. "Так оно лучше", – решил я, задумавшись о том, как лучше развязать мне этот узел. В тот же день после пира, вместе с друзьями обдумав положение нашего египтянина, мы приняли единственно верное решение, которое избавляло его от всякого наказания. Мы решили совершить обряд братания и сразу после того, весьма собою довольные разбудили Монту. Покуда он приходил в себя, мы сделали ему небольшой надрез на руке, так же поступил и я. Нацедив по нескольку капель его и моей крови в одну чашу, мы смешали ее с вином и я выпил половину. Моему побратиму успели объяснить, что и для чего мы делаем, и, когда он принимал чашу из моих рук, то выглядел вполне протрезвевшим и серьезным. Рассмеявшись, он выпил вино до дна, и под торжествующие крики всех присутствующих мы по-братски обнялись. К нам двоим приблизился наш жрец со словами: "С этого дня вы обязаны защищать друг друга и любить подобно братьям, а иначе позор вам обоим!" Мой египетский побратим понимающе поклонился жрецу и впервые улыбнулся мне. Вновь все закричали и на радостях отправились пировать. Однако, едва начавшись гульба прервалась. В зале вдруг воцарилась тишина, все головы вдруг повернулись к дверям, где стоял и строго смотрел на нас тот самый египетский жрец.

– Монту-Хэт, – громко произнес он почему-то на нашем языке, – ты должен вернуться туда, откуда тебя увели!

Мой новый побратим встал и, будто влекомый невидимой силой, медленно двинулся к старику. Но тут подскочил я и в два прыжка настигнув его, схватил за руку со словами:

– Я никуда не отпущу своего побратима. Теперь мы всюду будем вместе и в тюрьме тоже.

– Это правда? – обратился жрец к Монту, и тот согласно кивнул. Лицо жреца выразило удивление, и вертикальная морщина пролегла на лбу.

– Это многое меняет, – в размышлении промолвил он и повернулся к двери, чтобы уходить, но тут оборотился к нам с последними словами.

– Монту-Хэт! Я сейчас отправляюсь к фараону. Теперь он сам решит твою судьбу, а пока останься здесь.

Жрец величественно удалился, а мы вернулись к своим удовольствиям еще не понимая, какой переполох и смятение устроили в сложном египетском этикете и общественном мнении столицы.

На следующий день к нашей казарме подкатила легкая египетская колесница с двумя воинами. Один из них спрыгнул наземь и был препровожден ко мне и моему новому другу, так как пожелал нас видеть. Было раннее утро, но в Тхамареш все важные дела совершаются именно в это время. Мы же двое, после вечернего пира едва проснувшиеся и еще не пришедшие в себя, только успели умыться. Нас окликнули, мы обернулись и увидели офицера дворцовой стражи, знакомого Монту. Последний стоял напротив нас, строгий и непроницаемый как все египтяне, и громко произнес на языке арьев.

– Наш фараон Яхмэтах милостиво оставил офицеру Монту-Хэту жизнь, честь и звание, уважая законы гостеприимства и наших арийских союзников. Произнеся фразу офицер с поклоном передал моему побратиму свернутый трубкой папирус, где подтверждалось решение государя. Все наши вокруг радостно закричали, меня и Монту поздравили и несколько раз подбросили в воздух. Вскоре, немного остыв, мы сели завтракать и исключая Монту все остались недовольны казенными харчами. Нам в тот раз не принесли мяса, нашей привычной пищи. Зато фруктов было настоящее изобилие, но они не могли нас насытить, и тогда Монту предложил нам поохотиться в окрестностях города и добыть себе столько мяса, сколько нам нужно. Сам же он после трапезы отправился на службу, и мы не виделись два дня, в течение которых я успел побывать на охоте, осмотреть столицу Тхэор-Пта и попутно отыскать несколько веселых заведений. Почти все здания оказались выстроены из камня – недаром дерево столь ценилось в их стране, поскольку хорошего строевого леса было очень мало. Оттого и дар наш, плоты из отборных стволов, перегнанные через море, был высоко оценен. Я увидел настоящее чудо, замечательный мост через Рас, который упирался в противоположные берега всего двумя своими концами, а был изготовлен из обыкновенных досок, пропитанных смолою и крепко склеенных между собой. Превращенный такой технологией в монолит, этот мост напомнил мне гигантское бревно, переброшенное через ручей. Так поступают у нас в Трискандии, но ведь этот мост был длиною никак не менее полета стрелы, пущенной из арийского лука. Осмотрев это удивительное творение изобретательных египтян, я даже осмелился на нем постоять.

Тем временем наше посольство числом около семи тысяч, а составом своим настоящее войско, начали размещать по домам жителей столицы. Пусть в глазах их арийцы были варвары, но мы приехали к ним не затем, чтобы пить вино и безобразничать. Нас всех отправили учиться по решению короля и Совета старейшин, как это ни странно звучит для меня сегодня! Меня всякий раз разбирает смех, когда по прошествии многих лет я вспоминаю об этом. Только теперь я понимаю, насколько мы были неподготовлены к восприятию великого наследия страны в долине Раса! Должен сказать, что женщина, бросившаяся в море вслед нашим судам, и оставившая все на родине ради меня, все эти годы неизменно сопровождала меня. В первую очередь во всех моих странствиях она явилась для меня боевым товарищем, и уж потом подругой. Подобных ей в войске насчитывалось четыре сотни и потому они образовали отдельный женский отряд. Они напоминали нам о покинутой родине, развлекали, но как женщин их совершенно невозможно сравнить с египтянками. Всякий мужчина, видевший хотя бы одну из последних, начинает смутно сознавать какой надлежит быть женщине. Однако и для мужчин страны Тхамареш наши арийские женщины стали столь великой диковиной, что когда они проходили улицами столицы все египтяне бросали свои дела и стоя по обе стороны дороги молча провожали их взглядами. И на их лицах, обычно непроницаемых, легко читались безмерное удивление и растерянность. Это меня забавляло, но уже тогда я их понял: египтянки и арийки различались как черное и белое. То и другое познается будучи рядом, в сравнении, и мы просто дали им возможность лучше понять своих женщин.

Время от времени в полях за стенами города мы устраивали учения, чтобы размяться и дать телу необходимое напряжение. Мы дожидались более прохладных дней для военных игр, но и последние нам казались жаркими. Разбившись на отряды, мы сходились в учебных боях на мечах и копьях, маневрировали и перестраивались на ходу, устраивали погони и засады. Вероятно, половина городских жителей в эти дни сидела на внешней стене, откуда все хорошо было видно, и среди них всякий раз оказывалось немалое число солдат и офицеров дворцовой гвардии. По возвращении в город и они первыми встречали нас, восторженно приветствуя и одобряя. Помимо нашей воли эти учения произвели сильное впечатление на египетских военачальников и некоторое время спустя уже мы, стоя на стенах, наблюдали как египтяне поначалу неуклюже и неумело пытаются повторить наши маневры. Впоследствии они хорошо научились этому, и не скажу, что делали то же что мы хуже нас. Они все совершают по-своему. В отличие от нас египтяне любое строевое движение проделывают сообща и строго держась дисциплины. Находясь в строю они никогда не стремятся выказать личную доблесть, как принято у нас, но всегда делают общее дело. Эти учения положили начало тесной дружбе между египетским и арийским войском, которую мы укрепляли потом главным образом совместными попойками. Одну из них я помню до сего дня.

Однажды, разгоряченные ароматным египетским вином, которое оценили также и мы, египтяне показали нам свое искусство метания дротиков, а они, надо сказать, оказались немногим длиннее и тяжелее наших стрел. Наши молча переглянулись, – нет, нас это ничуть не удивило, но в ответ мы хотели показать нечто поразительное для них, – и по общему согласию я предложил своей подруге продемонстрировать то, что она делала превосходно. Литэран кликнула еще одну себе в помощь и вот две арийки уже изготовились метать ножи в египетские боевые щиты из крепкого дерева и обитые дубленой и высушенной шкурой буйволов, твердой как камень. Наши метательные ножи величиною в локоть, чуть короче египетских мечей, и такие же весом. Скажу, что они всегда были ее излюбленным оружием и пять-семь их в ряд в бою висели на ее поясе.

Отойдя на двадцать шагов женщины начали метать: со свистом летело оружие и с глухим стуком втыкалось в щиты, которые едва удерживали два египтянина. Все ножи попали в центр и пронзили насквозь и кожу и дерево, так что с трудом потом их выдернули. Наши египетские друзья были поражены и не могли даже скрыть своего удивления. Чтобы совсем поразить их и шутки ради я предложил одному из них вступить в рукопашный бой с Литэран. Он вначале обиделся, ответив, что не дело воина драться с женщиной, на что я ответил ему, что он будет драться с воином. Нехотя он согласился и в рукопашном бою Литэран повергла наземь египетского офицера. Все арьи радостно закричали, славя победителя, однако наши гости молчали все как один. Видя это замолкли и мы, понимая, что оскорбили их. Тот бедняга, сидевший на полу вдруг окаменел и взор его потух, он будто ушел в себя и я тотчас вспомнил, что уже однажды такое видел. Я обратился к другу Монту: сделай что-нибудь, помоги ему! Ведь он один из всей кампании хорошо понимал и нас и своих, занимая промежуточное положение между обеими сторонами как мой побратим. Склонившись к потерпевшему, Монту начал с ним негромкий разговор, успокаивая его по-египетски, а затем уже обратился к остальным своим землякам с разъяснениями. Из его слов я понял, что он считает наших женщин воинами, – а я уже немного понимал их язык, – а потому, заключил он, честь побежденного офицера не пострадала. Египтяне молча его выслушали, но по их лицам было ясно, что они остались в большом раздумье и не знали, как им поступить. Я тем временем быстро переводил нашим речь побратима и убедился, что и для них этот вопрос до конца неразрешим.

Тем временем незадачливый египтянин оставался в прежнем положении на полу и тогда я сам к нему приблизился. Протягивая ему руку от имени арьев я заверил его, что позора на нем нет, поскольку арийская женщина воспитывается почти так же как мужчина и она воительница. При этих словах я строго посмотрел на наших, и они в подтверждение моих слов согласно загудели. В заключение к нам подошла Литэран и дружески обняв его попросила прощения. Так, я и она, подхватив беднягу под руки повели его к столу уставленному винами и вскоре этот досадный случай по общему негласному соглашению все забыли.

Монту