История Лоскутного Мира в изложении Бродяги

«Если уж рассказываешь историю с середины, то рассказывай её так, чтоб хотелось слушать, а не в морду тебе дать» – сказал однажды гоблин, прозываемый когда-то давно Пройдохой.

Я, пожалуй, попробую воспользоваться его советом, ведь мне никогда не нравилось, когда меня бьют. Особенно, если бьют, по морде.

Можно было бы, конечно, что-то придумать, соврать в конце-то концов, ведь не важно, как оно там на сам деле было, – не осталось тех, кто мог бы рассказать о том, как оно на самом деле было, а значит, было так, как я напишу.

Можно было бы переписать историю, да так чтобы, читающий то, что в результате получится, пусть не с завистью, так хоть с улыбкой на лице сказал: «А весело этот бродяга жил».

Можно было бы… только и без меня найдётся те, кто так сделают, уже делают, поэтому я напишу всё без утайки.

Напишу историю Лоскутного Мира так, как видел её я – Бродяга.

И пусть напишу я историю ту не с начала – не знаю, что было там, в начале.

А кто скажет, что знает, – тот врёт.

Великий Пустой сжёг и Библиотеку, и Архив, стерев тем самым всё, что было до его прихода.

Великий Пустой – точка отсчёта.

Семя, из которого выросли мы, те кто был его Десницей, и те, кто был его Шуйцей.

Великом Пустом известно не много и то в основном враньё.

Я же поделюсь тем, что считаю правдой.

Поделюсь тем, во что я, Бродяга, верю.

Где-то в Легенде. До сожжения Библиотеки, задолго до Падения Небес.

Заплёванный пол таверны. Ноздри, судорожно втягивающие воздух, в котором появился запах крови. Глаза, в которых отражаются алые ручьи, бегущие из разбитого носа паренька. Глупый парнишка, подумавший, что способен защитить девушку. Он в двойне глуп, ведь сегодня увидел её впервые. В этом мире за всё надо платить, тем более за глупость.

Парень даже не успел заметить удара. Кинжал вошёл ему в живот, вошёл по самую рукоять, и его остриё показалось из тощей спины глупца. Парень пошатнулся и, роняя алые капли, опустился на пол.

Десятник громко расхохотался. Кто бы сомневался, что этим всё и закончиться?

– Может ещё кого о помощи попросишь? – улыбнулся он девушке, из-за которой всё это и началось. – Или попробуешь что-то сколдовать?

Улыбнулся и несильно ударил её по лицу. Несильно, ведь удар его ломал челюсти даже закалённых в боях ветеранов. Несильно, ведь ей ещё предстояло ответить на вопросы об истоках своих мерзких сил, прозываемых магией, напасти в последние годы поражавшей всё большее количество людей.

В действительности же дело было не в том, что магия пришла в это мир, а в том, что из-за ошибок в текстах, в этот стерильный мир магия начала в него возвращаться – ненадолго – Авторы уже работали над новыми сценариями.

Монах в одеянии чернее ночи, склонился над умирающим парнем.

Глупый, он шевелил губами, думая, что произносит слова. Глупый, он силился подняться. Глупый, ему показалось, что монах, склонившийся над ним, плакал. Плакал он нём, глупом оборванце, который за всю свою жизнь даже одно доброе дело довести до конца не смог.

Он умер, а монах остался.

Монах не плакал – просто мрак скопился в глубоких морщинах его старого лица.

Когда монах поднялся, в глазах его пылало пламя, которое Авторам удастся потушить не скоро.

Шелестят флаги на ветру. Шелестят флаги на башнях падшей крепости. Вражеские флаги.

Шелестят листы. Шелестят листы, сила строк которых столь велика, что меняет судьбы народов. Листы Легенды.

Маги, лишившись своей хвалённой магии, оказались плохими вояками, и вот уже легионеры заняты тем, что добивают тех, кто не погиб во время штурма.

Архимаг Ангус сорванным голосом уже не пел, хрипел, заклятия, силы которых сейчас не хватило бы даже на то, чтобы воспламенить лучинку, но не могли легионеры добраться до безумного старика, не способного поверить в то, что его мир умер. Не могли, ведь на пути у них был неправильный маг, некогда бросивший академию Высшей Магии ради приключений в компании с практически незнакомыми людьми. Единственный, кто получил звание Боевого Мага Трона, пройдя испытание Семи Смертей.

Единственный, теперь действительно единственный, ведь товарищи его давно полегли от мечей и метких стрел легионеров ещё во время штурма, а он не сдавался. Неправильный маг, обращающийся с клинком не хуже, чем со словом. Он не хотел сдаваться, и ему было всё равно, что магия давно умерла. Так ведь уже было, много раз, в его походах, когда выжить было невозможно, а умирать так не хотелось. Рубить, рубить… и когда-нибудь поток врагов иссякнет, и он победит, а до тех пор не думать о ранах, забыть об усталости и рубить, рубить…

Как рождаются герои? Так же, как и все остальные люди: в боли и страданиях.

В боли и страданиях.

И новый герой родился.

Родился тем страшным способом, каким они чаще всего и рождаются. Родился на поле битвы. Родился слишком поздно, когда не спасти тех, кто дорог тебе. Родился с одной лишь целью – убивать.

Годы шли и серые громадины замков, ещё не успевшие уступить место исполинам из стекла и бетона, всё же стали отходить в прошлое, становясь атрибутом богатства. Мир, уже успевший познать силу пороха и пользу точных наук, но ещё не расщепивший атом. Мир, почти забывший о чудесах, творимых магией, но ещё рассказывающий о ней в сказках.

Скучный мир пользы и логики.

Почти идеально творение тех, кто работал над Легендой.

Почти потому что даже в нём рождались герои – эту проблему всё никак не удавалось решить.

Пусть его будут звать Ромео, а её зовут пусть – Джульеттой.

Пусть это история не о них.

Грохочет под копытами коней камень мостовой. Стучат в унисон два сердца, которые всё ещё верят, что смогут скрыться от погони. Глупые, а ведь их лошадёнка уже сильно устала. Да, Ромео умел любить, любить всем своим глупым существом, но плохо разбирался в лошадях, в тех лошадях, что унесут от любой погони, даже если у них на спине будут двое, унесут, отдав всё, что у них было, унесут и умрут. Возможно, мальчишка умел любить лишь потому, что не знал, что есть цели, ради достижения которых обращать внимание на чьи-то страдания, смерти просто нельзя. Он умел любить… совсем скоро о нём все будут говорить в прошедшем времени, даже его Джульетта в старости вряд ли сможет вспомнить лицо того, кто отдал за неё жизнь.

Карета. Четвёрка коней. Кучер. Они возникли из-за поворота, разделив преследователей и преследуемый. Сияющая тьма среди серости реальности – вот чем были те карета, четвёрка коней и кучер. Басиль, друг того самого Ромео, сумевший найти в себе смелость помочь своему глупому другу.

Изрыгая проклятья, несколько преследователей пытаются стащить нерадивого кучера, чтобы потом самим убрать карету в сторону.

Они наносят ему один удар второй, но не таков Басиль, чтоб его можно было свалить с одного-двух тычков.

Мелькает холодная сталь, падает под ноги коней голова кучера…

…

Задолго до рассвета помощник булочника, шедший на работу, обнаружит на мостовой дюжину изуродованных тел. Убийство спишут на тёмные силы, а в округе начнут рассказывать истории о карете, которой правит безголовый кучер.

О безголовом кучере будут рассказывать и в иных местах, усаживая его править не только каретой, но и повозкой, и дилижансом, а то обращая во всадника без головы.

Великий Пустой, мог появиться и в совершенно другом мирке, не в том, о котором написал Летописец – это на самом деле было особо и не важно, по крайней мере для меня.

Суть тут крылась в другом – истории, подобные этим, слишком глубоко сидели во мне, поэтому даже зная, что действия мои могут привести к последствия куда худшим, чем были бы, оставь я ситуацию на самотёк, я всё равно в них вмешаюсь, чтобы попробовать изменить в них хоть что-то, не дать чужому сценарию осуществиться.

Не умею иначе.

Не научился за тысячи лет жизни.

И самое страшное в том, что это не моя трагедия.

Это трагедия для всех, кто меня окружает – это они страдают, умирают.

Это у них рушатся судьбы.

А что я?.. я опять остался жив… опять остался жив, хотя моя смерть принесла бы всем облегчение.

Всем.

В том числе и мне.

Легенда. Эпоха после Сожжения Библиотеки. 121 год до Падения Небес.

Тот, кого ещё не скоро нарекут Великим Пустым, утратив способность отличать прошлое от будущего, то что будет от того, чему не быть никогда, кутался в своё безумие, как замерзающий путник в дырявый плащ – вкладывая в это последние остатки своих сил и с каждым мгновение всё отчётливее понимая – ему не спастись.

Аверс.

Прошло почти три тысячи лет. Три тысячи лет с того момента, как были открыты Свитки Мёртвых.

Три тысячи лет с того момента, как лопнула тонкая пленка, позволявшая Легенде Изначальному Миру не касаться друг друга.

Облик Мира изменился.

Кровавое безумие, вырвавшееся из Свитков Мёртвых, и захлестнувшее Изначальный Мир, давно схлынуло, оставив об истинных людях лишь легенды, отдав на откуп потомкам обитателей Легенды будущее.

Три тысячи лет войны с Небесами, отказавшимися принимать облик нового человечества.

Люди, не видевшие Мира без этой войны.

И отцы их не видевшие.

И деды их не видевшие.

И Боги, что нужны такому Миру и таким людям, – они уже рождены и дарую своё благословение не первую сотню лет.

На окраине Города, обещавшего поставить точку в войне с Небесами, но обратившегося в нечто совсем иное, поднимая в воздух тучи мусора и пыли, приземляется челнок.

– Чует моё сердце: надо было снять все деньги со счета и пропить их. – расстроено пробурчал Сабон.

– Сердце у него чует, – недовольно прогудел Сержант, – скажи уж лучше: обделался со страху.

Сабон, конечно, ответил бы Сержанту, но в тот момент, когда его рот уже открылся, чтобы извергнуть трёхэтажное творение разума, челнок тряхнуло. Через мгновение Сабон всё же выругался, но уже в адрес матери пилота.

– Твоя мать будто лучше? – хихикнул худой парнишка, сидевший рядом с Сабоном.

– А кто тебя рожал вообще не ясно. – рыкнул обиженный Сабон на своего соседа.

В ответ маленький дампил улыбнулся, обнажив скромные клыки.

– И не надоело вам, мальчики, грызться? – мурлыкнула из дальнего угла миниатюрная особа, которая до того спала, завернувшись в свой плащ.

– Горбатого могила исправит. – пожёвывая ус, высказал своё мнение Сержант, человек уже преклонных лет, и оттого ещё более опасный, когда Сын-Амок одаривает ветерана благословением боевого безумия.

Нет сомнений в том, что вечноломодой парнишка-дампил нашёл бы, что ответить старому вояке, но челнок тряхнуло во второй раз. О да, они умели меняться быстро, эти солдаты удачи, рождённые безумным миром и считающие его своим домом. В раскрывающемся чреве челнока уже не было сонной особы, закутавшейся в свой мягкий и тёплый плащ, её место заняла Лиса, маг из тайного ордена, поклоняющегося Неназываемому, исповедь которого и легла в основу Свитков Мёртвых. Не было и смешливого парнишки, а был дампил, существо возможности которого мало чем уступали возможностям вампиров, а во многом и превосходили их. Оборотень, под шерстью которого играли бугры мышц, занял место Сабона. И лишь Сержант, который иногда в пьяном угаре затягивал странную песню, в которой над ним кружил чёрный ворон, ожидая поживы… лишь Сержант остался прежним, закованным в биокибернетический доспех ветераном-дезертиром, в одиночку уничтожившим отделение, посланное на зачистку поселения, отказавшегося платить Сбор.

– Да прибудет с вами Топор-Отец в силе своей. – на прощание благословил команду пилот. – Да не оставит Мать-Прах вас в своей милости, дав рану малую иль смерть быструю.

Четыре солдата удачи, четыре солдата этой капризной девки по имени Фортуна стояли на стальной площадке, ожидая, когда же из челнока выползет сетевой червь. Таких используют симбиоты, хакеры и некоторые кибернетические создания, чтобы перемещаться в сети Канализации.

Дампил со странным для парня прозвищем Искра сделал несколько взмахов руками, и наблюдавшему со стороны его жесты могли показаться сродни жестам дирижёра, управляющего оркестром. Повинуясь приказу хозяина, червь слегка раздвинул пластины панциря, позволяя героям занять место меж пластинами и нежным тельцем. Трое заняли свои места под спасительным панцирем, Искра же, оседлав своего питомца на подобии того, как осёдлывают коней, направил его к колодцу, ведущему в Канализацию.

Поднималась в небо стальная птица. Поднимались тучи пыли. Дампил, выпестовавший Сетевой Облик, позволяющий своему хозяину свободно передвигаться в Канализации, вёл своего червя вниз, в самые старые участки Канализации, к старому исследовательскому комплексу.

Поток информации, способный в одно мгновение разорвать любое существо на множество составляющих и сделать их частью себя, став тем самым ещё сильнее, этот поток, что сперва назывался рекой Смерти, и лишь позже, значительно позже стал именоваться Сетью, не причинял Искре никакого вреда даже наоборот, наполнял его силой, расширял сознание, позволяя безошибочно выбирать направления и лавировать между смертоносными обитателями Канализации.

Червь был оставлен за спиной, и четвёрка двигалась к шлюзу, который не открывали вот уже… да, что сорок два года… с тех самых пор, как Город, отказавшись принимать внешние управляющие команды начал разрастаться, поглощая благодаря армиям червей-строителей, застроившим почти всю поверхность планеты и уже готовящих жерла пусковых установок, чтобы отправиться дальше, в бесконечность космоса.

Пока всё шло хорошо, но никто не решался высказаться по этому поводу, боясь прогневить Старуху, мать Топор-Отца, пожирающую удачу своим беззубым ртом.

Для Искры не составило проблем подключиться к системе запирания шлюза, слишком древней, чтобы составить проблему для опытного хакера. И это заставляло его нервничать, поминая Смотрящего-в-оба-глаза чаще, чем следовало бы.

Потратив ещё триста двадцать четыре секунды, дампил завладел и центральным компьютером комплекса, который всё ещё исправно функционировал. Всё было слишком просто, поэтому Искра выделил на поиск скрытых подпрограмм ещё две сто две секунды. Ничего не обнаружил. Настроение дампила ухудшилось.

Стерильность помещений раздражала. Оборотень внюхивался, пытаясь различить хотя бы малейший намёк на врага, на тех, кто должен был проходить тут до них, но его старания были тщетны. Настроение оборотня ухудшалось с каждым сделанным шагом.

Лиса, последняя из жриц Неназываемого, нервничала – она не чувствовала опасности. И это пугало больше, чем пугали бы любые создания, решившие напасть их отряд.

Солдаты удачи заходили всё глубже в нутро комплекса, ещё веря, что цель близка, что им удастся выполнить задание, веря во всё, что позволяло им двигаться дальше, а не бежать прочь, ещё веря, но ещё не зная, что Город выстроил внутри себя десятки таких комплектов и, заманивая туда не только людей, но и Ангелов, отбирал сильнейших, тех, кто станет основой для новых его конструктов, тех, чьи действия позволят разработать более эффективных методы противодействия угрозам.

Чудовищная улыбка расплывалась на губах дампила, когда тот поднимал взгляд на яркое пятно света, возникшее под потолком. Первый из появившихся Ангелов умер, лишившись головы. Второй упал рядом, кровь хлестала из разорванной грудной клетки. За вторым последовал третий, а за третьим – четвёртый. Кружились в воздухе белые перья, танцевал безумный дампил, забывший обо всём на свете… обо всём, кроме одного: он не пустит Ангелов дальше этой комнаты.

Температура пулемётов уже почти достигла критической, но времени на охлаждение не было. Были твари, были пули, а времени не было. Это Сержант понимал, поэтому и включил осадный режим. Это было безумием, не оставляющим ему ни единого шанса на жизнь. И смеялся он, благословенный Сыном-Амоком, смеялся, зная, что ни за что не пропустит преследователей.

Оборотень умер, приняв в себя яд заклинания, предназначавшийся Лисе, которая предпочла бы смерть от яда той участи, что приготовил ей Город.

Реверс.

Капельки пота, покрывшие лицо проповедника, яркий свет солнца обратил в драгоценные камни. Властный голос истинного человека проникал в души грязных. Раскалённый воздух дрожал от звуков, вырывавшихся из глотки оратора. Толпа в священном экстазе качалась в такт речи.

Ещё немного и все они, поглощённые раскаянием за грехи предков своих, свои собственные и грехи своих потомков, начнут убить друг друга, а потом, когда убивать будет уже некого, выжившие прекратят и своё полное греха существование.

Соединивший Легенды и Изначальный Мир, оказался глупцом, – у грязных, бывших не больше, чем персонажами книг, что писались по велению Небес, не было и шанса.

Это был просто вопрос времени, когда грязные своими же руками уничтожат самих себя, исключив тем самым и причину по которой Небеса терпели существование истинных людей.

Изначальный Мир будет очищен он грязи, называемой людьми, – нужно было просто подождать.

Ребро.

– Отводи эльфов! Отводи! Мои демоны долго не продержатся. Отводи!

– Драконами их, драконами!

– Прорываться надо, командир, к своим!

– Нет, идём в атаку!

– В атаку!

– Враг в замешательстве! Резерв, резерв в бой.

– Вы что собираетесь жить вечно? В атаку!

– Давай, давай героев в клин и в лобовую атаку!

– В атаку!

– Не зевай!

– Руби их! Руби!

– Всех, всех в бой!

– Всю кровь до последней капли!

– Рубить их!

Крутится монета на ребре.

Всё упасть не может.

Боится выбор сделать.

Монета крутится, кровь льётся.

Будущее и прошлое мелькают в том кружении.

Монета крутится на ребре.

Крутится, но когда-то ей придётся упасть.

Что выпадет?

Аверс ли?

Реверс ли?

Легенда. Эпоха после Сожжения Библиотеки. 120 год до Падения Небес.

Тот, кого ещё не нарекли Великим Пустым, опять копается в сожженных листах.

Вытаскивает из Изначального мира какие-то обрывки, пытается собрать из них хоть что-то логичное, что-то, что может помочь.

Он опять думает, что не стоило сжигать Библиотеку, не стоило устраивать бойню.

Потом опять злится на себя за эти мысли.

Стоило – иначе бы они так и продолжали властвовать над Легендой. Иначе бы он до сих пор ощущал, как чьи-то руки копаются в его мыслях, добавляют одни, убирают другие.

Это повторится вновь, по бесконечному кругу.

Реверс.

Златые доспехи сияют в солнечных лучах. Небеса в очередной раз привели на это поле армии истинных людей.

– Грязными в грехе своём был воздвиг Рубеж. – орал предводитель из истинных людей. – Но сказано Истинным – вышедшее из грязи да вернётся в грязь.

Они опять пришли.

Им даже не известно сколькие погибли до них, они давно не ведут счёт потерям.

Им безразлично, что земля под их ногами впитала кровь бесчисленных армий, оттого и стала мёртвой.

– Истинный с нами! – вопит главарь.

Они бегут к Рубежу.

Мотыльки, летящие на огонь.

Это повторялось вновь, и вновь, так до бесконечности, пока, там на её грани, Рубеж не падёт.

Небеса никогда не откажутся от идеи сделать этот Мир опять идеальным, стереть с его лица грязь.

Аверс.

Когда попытки пробить Рубеж силой не увенчались успехом, за дело взялись учёные.

Они вычисляли, строили, пробовали.

Потом корректировали вычисления, вновь пробовали.

Это будет повторяться вновь, пока не удастся прорваться Рубеж.

Человек никогда не откажется от идеи заглянуть за границы дозволенного, даже если там, за той границей смерть.

Особенно, если там смерть.

Ребро.

Пусть монета кружится.

Пусть.

Пока она кружится – кто-то другой, может, сделает выбор – какая из её сторон лучше.

Легенда. Эпоха после Сожжения Библиотеки. 119 год до Падения Небес.

Тот, кого ещё не никто не назвал Великим Пустым, смотрел на металлическую конструкцию – та ржавела под его беспощадным взглядом, но винить её в том нельзя было, ведь и камень не мог выдержать того взгляда, крошась, рассыпаясь песком.

Ребро.

Костерок.

Пятнышко в окружающей Пустоте.

Фигура у того костра.

Бродяга.

Сидит, наигрывает что-то на старой, расстроенной лютне.

Мелодия виляет, спотыкается, как будто играющий пытается вспомнить забытое давно. Пытается да всё никак не может вспомнить.

На ярмарке за подобную игру и побить могли бы иного музыканта.

Иного б и побили.

Этого – нет.

Бродяга как будто бы вспоминает верную последовательность аккордов, повторяя её раз за разом, но из этого всё равно не выходит музыки, и он пробует крутить колки.

Не в них дело – если знать и уметь играть – тому и расстроенный, потёртый столетиями странствий инструмент не помеха.

В Пустоте, там, где Пространство и Время являются единым целым и не совсем тем, чем их когда-то считал сам Бродяга, а остальные обитатели Лоскутного Мира и продолжают считать до сих пор… там горят любопытные глаза Девочки – ей интересно, кто ж это заявился к ней в гости, что это за Бродяга такой, не обидит ли… там видны глаза Девушки – она верит, что, возможно, этого Бродягу она и ждала всё это время, но может ведь быть и как раз наоборот – он тот, кто всё разрушит… там уставший взгляд Женщины – она понимает, что ничего хорошего от этого Бродяги ждать не стоит, но не спешит уходить, ведь всё ещё на что-то надеется.

– Кто такой? Чего припёрся? – выходит к костерку Старуха.

Бродяга виновато улыбается самой невинной из своих улыбок – зная, что такие вот старушки просто без ума от его улыбок. Особенно от этой.

– Чего лыбишься? – не унимается Старуха, прикидывая, как побыстрее костерок затоптать. – Кто такой – спрашиваю? Чего сюда припёрся?

– Присаживайся, раз уж пришла. – проигнорировав её вопросы, Бродяга отложил в сторону лютню и ловким движением снял с костерка небольшой котелок. – Кушать будем – в компании оно куда вкуснее выходит.

Из его рюкзака как по мановению волшебной палочки появилась небольшая плошка, которая быстро наполнились кашей с поистине царскими кусками жирного мяса. Сверху легли небольшой кусочек ржаного хлеба и вилка, которая, казалось, повидала сражений побольше иного меча из старинных легенд.

– Да кто это есть будет? – попыталась возразить Старуха, но упёршуюся в живот плошку взяла.

Она что-то там ещё пробовала возмущенно бормотать, но видя, что Бродягу куда больше интересует содержимое котелка, чем то бормотание, сперва потыкала содержимое своей плошки вилкой, а потом даже решилась попробовать.

– Драконятина. – ни к кому особо не обращаясь, проглотив очередной кусок вдруг выдал Бродяга.

– Жирновата и уж больно перчёная. – выдала своё мнение Женщина, что трапезничала рядом.

– И потомить можно было ещё с полчасика, но я был слишком голоден, чтобы ждать.

– Все проблемы от спешки.

С последней фразой Женщины Бродяга был не то чтобы согласен, но перечить ей с набитым ртом посчитал ниже своего достоинства.

– А как тебя зовут? – спросила Девушка, она, не съев и половины содержимого плошки, отложила её в сторону – решила, видимо, что разговор куда важнее еды.

– По-разному. – пожал он плечами. – Сам же я предпочитаю называться Бродягой.

– Больше на прозвище похоже.

– Оно и есть. По имени давно никто не называл, вот и забылось имя. Бывает.

– А что за песню ты играл?

От того, что его мытарства посчитали песней, Бродяга даже улыбнулся, хмыкнув в ответ:

– Старая песня, ты её не знаешь, но, если понравилась, – я тебе её сыграю, когда смогу вспомнить.

– Понравилась. – кивнула Девочка.

Бродяга некоторое время смотрел на ребёнка, потом полез в рюкзак и достал оттуда яблоко. Размером чуть ли не в половину головы малютки.

– На вот, мелкая. Яблоко. – протянул он фрукт. – А плошку отдай – сам кашу доем.

Наблюдая за тем, как девочка, скорее облизывала яблоко, чем кусала – уж очень был велик фрукт для неё – Бродяга прикончил остатки каши в плошке и хотел было вернуться к содержимому котелка, да достал из-за голенища сапога нож. Отёр его о штанину, что не прибавило ножу чистоты, и разрезал яблоко на мелкие дольки, с которыми Девочка уже могла управиться.

– Вкусно, мелкая? – доев, поинтересовался Бродяга.

– Вкусно. – то ли мурлыкнула то ли кивнула Девочка.

– И хорошо, что вкусно. – согласился он в ответ.

Хотел добавить, что постарается, чтобы в будущем всегда было также вкусно, но не стал – слишком много прожитых жизней осталось у него за спиной, слишком часто в тех жизнях эти слова звучали – Девочка была достойна слов лучших, чем способны изречь его уста, поэтому Бродяга отложил котелок и вновь взял в руки лютню.

Легенда. Эпоха после Сожжения Библиотеки. 118 год до Падения Небес.

Великий Пустой, приняв своё имя, крутил пальцами монету.

Одну, последнюю.

Остальные отброшены.

Возможно, напрасно, но выбор сделан и менять что-то уже поздно – осталось лишь следовать ему.

Ребро.

Темнота, которая в Пустоте не есть лишь отсутствие света, терзаемая пляшущим всполохами огня.

Существо протягивает руку и из вязкой темноты достаёт сучковатое полено, которое подбрасывает в костёр, затем ещё одно и ещё одно, заставляя тот разгораться всё сильнее, а темноту отступать всё дальше, пока наконец не становится хорошо различимо второе существо, сидящее у костра.

– Человек, наверное, стоило бы отдать должное твоему упорству – ты опять сумел из всей безграничности Пустоты найти именно меня, но ты уже успел меня утомить.

– Я искал, и я нашёл. – ответил тот, кого назвали Человеком.

– Чтобы в который раз я пообещал тебе, при сотворении Десницы убить тебя, Человек, не дав произойти всем тем трагедиями, которые раз за разом приводят тебя ко мне.

– Убей меня. Убей до того, как я успел сотворить всё то, что сотворил. Убей меня, Великий Пустой, убей меня, и пусть тут в Пустоте останутся все мои грехи, но там, в Лоскутном Мире, пусть их не будет, как не будет там и меня, что их сотворит.

– Я убил тебя, Человек, убил, но ты выжил и продолжаешь приходить ко мне раз за разом. Приходить и просить всё о том же.

Вербург. За несколько десятилетий до Падения Небес.

Вербург мёртв.

Убиты все. Не только мужчины, женщины, старики и дети. Собаки, кошки, домашний скот и дикие животные. Мертвы даже растения, просто этого ещё незаметно.

– Тишина! – лишь одной команды Великого Пустого хватило для этого.

Команда отзвучала давно, и тишина пришла. Пришла да так и осталась.

Мёртвая.

Мёртвая тишина на мёртвой планете.

Вне определений «живой» и «мёртвый» стоит изолятор класса Легион, место из которого нет возврата, облачённое в плоть и наделённое разумом.

У ног изолятора лежит нагой парень, скорчившийся в позе зародыша. Нагой и мёртвый, как и всё вокруг.

– Человек. – так его определил Великий Пустой.

– Тот, кем я, возможно, никогда и не был. – так сказал Великий Пустой.

– Ошибка, приведшая меня сюда. – так подумал Великий Пустой.

– Я – милосерднее тех, кто написал меня. – так прекратил существование своего творения Великий Пустой.

– Жаль, не нашлось того, кто сделал бы для меня того же. – так считал Великий Пустой, который научился жалости вопреки всему тому, что довелось ему пережить.

Мёртвое тело у ног изолятора для тех, кто отказался умирать.

Жалость…

Именно её испытывала Легион, смотря на мёртвое тело у своих ног.

Запретное для изолятора чувство.

Жалось двух существ, не знавших до того, что способны её испытывать, она изменит саму Смерть, позволив жить не только Человеку, но и тому, поискам способов убийства которого он посвятит всё свое время до Падения Небес.

Читать подобное для меня – это как подглядывать за тем, как я приходил в этот мир.

Неуклюже, сумбурно и ещё не понятно – в общем-то – «зачем?»

Оно, это «зачем?» будет непонятно ещё очень долго.

И будет находить свои мелкие ответы, каждый раз разные, на каждом этапе моей поистине длинной жизни.

Сейчас, в этот конкретный момент, ответ на это «зачем?» очень прост:

– Чтобы написать историю, написать так, как её могу написать только я, который был не просто свидетелем этой самой истории. Я был её соучастником, творцом, пусть не всегда отдавал себе в том отчёт и не всегда понимал последствия своих действий.

Собственно, обо мне, о Бродяге, и пойдёт речь дальше.

О том, каким я был так давно, что мне уже и не верится, что это и правда был я, а не кто-то другой.

Раст. Год 253 после Падения Небес.

Ржавое небо потолка над головой сияет множеством звёзд.

Крышу, похоже, изрешетило каким-то осколочным снарядом, оттого и столько отверстий в ней.

А может и просто ржавчина, это же всё-таки Раст.

Планета, когда-то населённая возлюбленными детьми Истинного. Теперь же – царство ржавчины.

Где-то на её просторах тот я, который был до меня, отыскал причину рождения мира Легенды, и которым я, возможно, никогда и не был. Отыскал и спрятал, как мог спрятать лишь безумец.

И вот теперь те я, которыми я никогда не стану, спрятали то Поле, через которое прошёл шов, соединивший два Мира в один, меня тоже спрятали, чтобы никто, значит, мне не мешал отдыхать. Не только обо мне беспокоились, конечно, и о себе тоже.

В связи со всем этим вопрос:

– И чего это я очнулся?

Хорошо же время проводил.

Спал, сон видел. Хоть и не упомнить о чём, но – точно хороший. После плохих так легко не просыпаются.

Наверное, о доме.

О родных…

О горячем куске хлеба, на который я мажу масло.

Наверное… не помню.

Ничего другого мне не могло сниться. Не было у меня больше ничего хорошего. Не было и после всего случившегося со мной вряд ли будет.

Монстр я похуже тех я, которыми я никогда не стану. Богоубийца. Кому я такой нужен?

– Мне, мне нужен! – прозвучало совсем рядом.

Ну вот и нашлась причина моего пробуждения. И судя по голосу, довольно милая причина. Уже хорошо. После сна милые девушки куда лучше, чем мужчины в форме и с серьёзными лицами.

– Вряд ли меня можно назвать милой да и девушкой тоже вряд ли можно назвать.

Мысли читает – это хорошо, можно не тратиться на слова. А вот то, что не милая и не девушка – это плохо. Всё-таки как бы было бы хорошо, если бы была девушка, пусть даже и не милая, просто девушка…

– Ты уж извини, но тут только я.

И я, при том что я тут делаю – мне понятно, а вот что ты тут делаешь?

– Ждала, пока ты проснёшься. Дождалась.

И долго ждала?

– Я не считала. Может быть сотню лет, может быть две. Не считала. Могу посчитать, если нужно.

Видимо, раз уж эта не-милая-не-девушка столько времени тут потеряла, я ей действительно нужен. Вот только я ли ей нужен?

– Ты прав, я могла и ошибиться, ведь в это Мире полно тех, кому довелось убить Бога Сотворённого.

Не-милая-не-девушка, оказывается, обладает чувством юмора – это отличная новость, а то сколько помню говорить если и доводилось так только с самим собой или теми я, которыми я никогда не стану. Персонажи Легенды не в счёт – есть подозрения, что моё существование искажало их, вынуждая говорить именно то, что я от них ожидал, а с ангелами и людьми начала-и-конца разговоры водить мне не доводилось.

– Зато я общалась и с первыми, и со вторыми. И скажу тебе – разговоры с ангелами и моими собратьями вряд ли доставили бы тебе удовольствие. Мне, по крайней мере, удовольствия они не доставляли.

Из людей начала-и-конца, значит, моя собеседница. Одна из жителей этой планеты или ещё какой мира Изначального, благодаря праведному образу жизни попавшая на Небеса. Возможно даже одна из тех, кто пытался сперва вымарать меня из Легенды, а потом, когда стало понятно, что от меня не избавиться, извратить моё существование.

– Ну так что, моя безымянная не-милая-не-девушка? – произнёс я свои первые слова. – Сидела с пером над белыми листами, переписывая мои воспоминания? Стирала с моей ступни шрам, который был там с самого детства? Или, может быть, ты отвечала за истории других персонажей? С безразличным лицом росчерком пера заставляла отцов сжигать детей своих? Заставляла заклинить винтовку в самый неподходящий момент? Или проделывала отверстие во фляжке, чтобы вода до капли вытекла, лишив персонажа шансов выбраться из переделки? Ты уж расскажи мне, грязному, не стесняйся. Расскажи, раз уж нашла в себе храбрость сообщить, что принадлежишь к роду, который даже в смерти, в зыбком сне мертвеца, не смог позволить спокойно существовать тем, кто отказался принять милость Небес. Расскажи.

Раст. Год 253 после Падения Небес.

Ответ на мою эмоциональную тираду последовал почти мгновенно и был не менее эмоционален:

– А если и сидела я над страницами Легенды с безразличным лицом и росчерком пера заставляла отцов сжигать детей и своих, и чужих? Заставляла заклинить затвор у винтовки, пистолета и мало чего ещё, обрекая не то что одно персонажа, целые народы на смерть? Что если это я украла у тебя и тот шрам, и многое другое? Убьешь и меня, как убил Бога Сотворённого?

Убивать единственного имеющегося в моём распоряжении собеседника – непозволительная роскошь. А если ещё и проигнорировать заявление, что собеседник не-милая-не-девушка, и дорисовать этому густому голосу соответствующие формы, то убийство перестает быть непозволительной роскошью, становясь форменным самоубийством. Что же до самоубийства, так оно точно отсутствует в списке дел на сегодня, как впрочем, и на завтра.

– Разогналась. – буркнул я, подводя итог своим размышлениям.

– Разогналась?.. – я мог бы и сам догадаться, что эти слова скоро должны прозвучать, не ради простой беседы ждала же не-милая-не-девушка когда я наконец проснусь. – Это ты ещё просьбу мою не слышал.

– Сразу предупреждаю, если у вас тут религия в мою честь, то тащите сперва девственниц, а только потом всяких жрецов. Девственниц – живыми, а вот жрецов же мне особо без разницы в каком виде, если, конечно, в жрецах у меня не милые девушки, готовые на всё ради своего божества, то есть меня.

– Нет у тебя религии. О твоём существовании как Человека, а не Богоубийцы, вообще вряд ли кто догадывается.

– Ну кроме тебя, не-милая-не-девушка. – не мог не уточнить я.

– Кроме меня.

– Тебя, у которой есть на столь срочное дело, что ты могла прождать моего пробуждения то ли сотню, то ли вообще две сотни лет?

Разговор забавлял меня, давая возможность размяться, да и вообще прийти в себя после смерти, что в силу верности построенной мной теории, обернулась лишь сном.

В силу… не благодаря… за такое не благодарят…

– Могла и дольше прождать, если бы я не вздумал проснуться, – печать работы Семипечатника штука серьёзная. – сам ответил я на свой вопрос, заметив, что трещины на полу образуют смутно знакомый узор.

– Могла, но мне повезло. Я вообще удачливая.

– Сильное заявление особенно от той, у которой есть просьба к такому, как я.

Не только узор оказался знакомым, но и сам ангар, служивший мне пристанищем.

Отличное место подобрали те я, которыми мне никогда не стать.

Со смыслом.

Именно тут впервые шагнул со страниц Легенды в Истинный мир тот я, которым я, возможно, никогда и не был.

Мало, что с тех давних пор изменилось на этой давно умершей планете, разве что нет больше ангела, утыканного стрелами и копьями, что тот ёж иголками.

Зато видны остатки погребального костра.

Озаботились, значит, те я, которыми мне никогда не стать, о том, чтобы наконец поставить точку в истории с ангелом-упрямцем, который истратил себя на сохранения былого человечества, что обратили позднее силой Легенды в грязных.

– Удачливая. Человек мог ведь и не пережить боя с Богом Сотворённым, как я могла не пережить боя с Душегубом.

– Душегуб? А он тут каким боком? – упоминание огрызка Палача, оставшегося от того после убийства Семипечатником, не сулило ничего хорошего.

– Он помог мне бежать с Вербурга, а потом мы с ним тебя искали, пока не нашли здесь, на Расте.

– Нашли и подрались за право первым поприветствовать меня после пробуждения?

– Можно и так сказать.

– Надеюсь, Душегуб мёртв, а то, знаешь, не горю желанием видеть его рожу. – честно признался я, не забыв в мыслях пнуть Семипечатника, которому стоило всё же убить Палача, а не делать из него оружие.

– Мёртв?.. наверное, можно и так сказать…объяснять тебе, что такое изолятор класса Легион, я так понимаю, не нужно?

Не нужно. Мне вообще ничего из того, что касается Легенды, объяснять не нужно.

Персонажи, инфицированные вирусом Cogito, делились на две категории: которые могут быть в дальнейшем использованы при построении сюжетных линий, и все остальные. Для первых были созданы Хранилище Книг и Хранилище Книг Особого Назначения. Для вторых – изоляторы, венцом технологий которых стал изолятор класса Легион, место из которого нет возврата.

– Решил, значит, Душегуб померяться силами с изолятором класса Легион, со мной то есть, и немного не рассчитал силы-то. Мои ли, свои ли, но факт остаётся фактом – я с тобой разговариваю, а не он.

– Вряд ли бы Душегуб со мной разговаривал.

Иллюзий относительно того, зачем Душегуб искал меня, слабейшего из сотворённых тем я, которым я, возможно, никогда и не был, я не питал. Навязчивая идея Палача пожрать и Десницу, и Шуйцу, никуда не делась из головы Душегуба. В прошлый раз меня спас Семипечатник, в этот же раз он мог и не успеть, даже не смотря на то, что в прошлый раз меня не оберегала печать.

– В этот раз тебя оберегала я, а не печать. Я куда надёжнее любой печати. Надежней и полезней. – вмешалась в ход моих мыслей не-милая-не-девушка. – Ты в этом скоро убедишься.

– И зачем всё-таки такой надёжной и полезной понадобился такой как я?

– Не только надёжной и полезной, но ещё и удачливой. Удачливой, об этом не стоит забывать. – поправила меня моя собеседница. – Такому как ты удача очень пригодится. Своей нет – хотя бы моей попользуешься.

– Это почему у меня нет удачи? – не понял я.

Счастливцем, который может без вреда для себя играть в прятки на минном поле, я себя никогда не считал, хотя бы потому, что в местах, где я рос, их не было, но не-милая-не-девушка сама недавно упоминала, что я выжил в бою с Богом Сотворённым благодаря удаче…

– То, что ты выжил тогда, – это моя удача. – вновь прервала она меня.

– Я, значит, выжил, а удача – твоя?

– Разумеется, ведь ты мне нужен, поэтому моя удача и сделала так, что ты выжил.

Не то что бы подобный взгляд на произошедшее меня оскорблял или раздражал, но одно дело упоминать об удаче, как о некоем абстрактном явлении, на которое можно сослаться в условиях либо недостатка информации, либо же нежелании в этой информации разбираться, совсем другое дело – приписывать ей власть над реальностью вообще и надо мной конкретно. От подобного один шаг до обращения удачи в Удачу, во славу которой будут строиться храмы и приноситься жертвы, а там, за линией горизонта, и обращение Удачи в абсолютный закон этой реальности. И вот опять шуршат перья по страницам, вот пишется новая Легенда, сковывая волю, обращая выбор в иллюзию, людей – в персонажей, у которых порой и имён-то нет, лишь номера… мой вот был – сорок один…

– То есть ты, убивший Бога Сотворённого, принципиально отрицаешь возможность наличия некой сущности, которая могла бы скрываться за тем, что можно назвать удачей или, скажем, случайностью?

– Нет, я говорю, что нет никакой удачи или случайности, есть нежелание, неспособность или вообще невозможность разбираться в причинах и следствиях. – покачал я головой. – А что до некоей сущности… ты меня, Богоубийцу, спрашиваешь: верю ли я в Бога?

– К кому ещё можно обратиться с таким вопросом, как не к тому, кто убил Бога Сотворённого? Не к истинным же с таким вопросом идти?

Оно и верно, к людям начала-и-конца с таким вопросом подходить глупо: ответ-то известен. Верят. Верят так, что отбросили, подавили, извратили то, что делало их людьми, когда-то просто людьми, теперь же именуемых грязными.

– Верю. – дал я ответ, к которому пришёл уже давно. – Без веры мне было бы не найти свой путь к убийству Бога Сотворённого.

– Таким образом выходит, что вера для тебя – инструмент? И как любой инструмент он может быть заменён на более совершенный или выброшен за ненадобностью?

– Но даже если он будет заменён на более совершенный или выброшен за ненадобностью, в чём я сильно сомневаюсь, это не будет умалять его заслуги в прошлом, его роль в становлении меня-нынешнего.

– И всё же инструмент… дорогой, памятный, но всё же инструмент… почему-то от тебя именно такого ответа я и ждала.

Обидно?

С чего мне обижаться на какую-то не-милую-не-девушку, которую я знать-то знаю от силы минут десять-двадцать?

Наверное, потому что я и сам – инструмент. Дорогой, памятный, но всё же инструмент. Думается, не таким я был сотворён тем я, которым я никогда, возможно, и не был, но таким я сотворил сам себя.

Великий Пустой в безумии своём смотрел в вечность, творя Десницу и Шуйцу. Десять дорог вместо одной. Десять дорог, для которых приход Бога Сотворённого был лишь точкой на маршруте, для кого-то – крупной, для кого-то – мелкой, для кого-то – вообще не стоящей внимания.

И только я решил сделать эту точку конечной точкой своего маршрута.

Великая цель и такая же великая жертва.

Убийство Бога Сотворённого оплаченное моей смертью.

Это был бы красивый конец для меня.

Это было бы красивое начало для Мира.

– Это было бы красиво, но этого не было. – прервала мои копания не-милая-не-девушка.

– Что ж, не беда. А если ты права и о моём существовании… в смысле обо мне, Человеке, вряд ли кто догадывается, то вообще отлично: Богоубийца идущий по улице в потрёпанных ботинках, покупающий хлеб в ближайшей булочной, кашляющий рядом… это зрелище по меньшей мере жалкое. Совсем другое дело, если этим всем занят безымянный бродяга.

– Не безымянный, у тебя… у Великого Пустого было имя.

– Относительно бродяги, значит, вопросов нет. С тем, что я теперь Бродяга, определились. Теперь давай подробнее о моей помощи, а также того, что я за неё получу. Надеюсь, предупреждать о наличии в моей награде милых сговорчивых девушек не нужно?

О милых и сговорчивых это я так… окажись тут эти самые и милые, и сговорчивые, какой от них прок был бы на Расте-то, среди всех этих развалин? Совсем другое дело добрый клинок. Только где ж его сыскать? Ладно, в погребальном костре пороюсь, может, сыщется что. А то без оружия как-то некомфортно. Не то чтобы раньше я ходил весь обвешанный оружием, но вот проснувшись здесь, на Расте, а не в городе, где моя милиция меня бережёт, просто кожей почуял: не хватает мне для счастья чего-нибудь, что облегчит убийство ближнего своего.

– Не надо ворошить останки: получишь ты своё оружие.

И получил ведь.

Левую ладонь коснулась рукоять. И я заметить не успел, как уже сжимал в своей руке выдавшее виды помповое ружьё.

– Там остался один заряд. Зажигательный. – пояснила не-милая-не-девушка. – И на будущее – если тебе будет нужно оружие, ты его всегда получишь.

– А не заклинит ли чего, как это случилось у предыдущего хозяина этого ружья? – спросил я, даже не совсем понимаю, в шутку или всерьёз.

– У Соньи Бозы, прозываемого Пустынной Крысой, предыдущего хозяина этого ружья, ничего не заклинивало. Заряд, тот самый, что сейчас в ружье, повинуясь росчерку пера, взорвался. Только непутёвый Соньи не умер, правда и особо интереса для Авторов тоже не стал представлять, и как следствие оказался в изоляторе.

– Оружие, значит, извлекать из изолятора можно… а как дела с чем-нибудь посерьёзнее?

– Например, с Душегубом?

Я уже начинал испытывать невиданное до этого удовольствие от общения с тем, кто не просто твои мысли читает, а ещё и думает, что угадывает их ход:

– А что рожа у него стала милее и он обзавёлся шикарной грудью? Если нет, то считай, что я говорил о полногрудых красавицах, которых, уверен, в достатке должно сыскаться в изоляторе, ведь не одни же мужчины в него попадали. – отмахнулся я, повесив ружьё на плечо, и прикинул, что всё же неплохо было бы разжиться и чем-нибудь для ближнего боя. – А что до Душегуба… не думала же ты, что я могу оскорбить тебя подозрением в банальном шантаже, в угрозах спустить на меня Душегуба, если я не буду достаточно сговорчив?

– Полногрудых красавиц придётся пока самому искать, как, впрочем, и плоскогрудых. – последовал вполне ожидаемый ответ, имевший неожиданной продолжение. – Но если они – это то, чего ты желаешь, то я дам тебе это.

– Дашь, значит, мне это? – усмехнулся я, уже приметив наконечник копья, пробивший кирасу насквозь.

Листовидный наконечник, что так и не смог дать смерть мятежному ангелу, на добрый клинок не тянул, зато скрывал в себе воистину неописуемую мощь.

– Истинный… не трогай ты это погребенье. – вместе со словами в моей правой руке появился потрёпанный палаш.

Оружие ближнего боя, как я и хотел.

Хотел и получил, прямо как в Легенде было… у кого-то было, а у меня – нет, по крайней мере до этого момента…

И рад бы теперь притвориться, что не приходила в голову эта мысль, или найти самое правдоподобное оправдание принятию подобного подарка судьбы, да нет желания врать самому себе:

– Спасибо, конечно, но я, наверное, откажусь, и от клинка, и от ружья. Возможно потом, но не сейчас, пока я ещё слишком гордый и самоуверенный.

– Гордый и самоуверенный бродяга? А такое бывает?

– Бывает… бывает даже то, чего не бывает, в частности не так уж и давно один скромный бродяга убил Бога Сотворённого. – кладу рядом новоприобретённые палаш и, снятое с плеча, помповое ружьё. – А ещё бывает, что люди отказываются от лёгкого пути просто потому, что он лёгкий.

– Такие люди называются дураками. – ответ не заставил себя ждать.

– А как называются те, кто приходят к дуракам за помощью? – наконечник на удивление легко выскользнул из кирасы.

– Они называются воистину разумными и, не буду этого отрицать, ещё и очень расчетливыми, ведь руководствуются не тем, к кому обращаются за помощью, а той помощью, которую могут получить вне зависимости от того, кем является тот, кто эту помощь может оказать.

– Убивать богов больше не собираюсь, если что. – в виду того, что суть помощи, которая должна быть мной оказана до сих пор почему-то не прозвучала, на всякий случай я решил обозначить некоторые рамки этой самой помощи. – Насиловать согласен только красавиц и то при полном их согласии, желательно в письменно виде, чтобы было потом чем любоваться по вечерам. Воровать могу… но только сердца девушек. Надеюсь, говорить, что эти девушки, обязательно должны быть красавицами не нужно?

– А я надеюсь, что никого убивать не придётся, не придётся также насиловать или воровать.

– Основываясь на моём более, чем скромном опыте замечу, что обычно подобное заканчивается куда более скверно, чем просто какие-то там убийства, изнасилования и воровство.

– И всё же я прошу помощи у тебя, и надеюсь, что тебе не придётся делать ничего, что ни тебе, ни мне не хотелось бы делать.

Просит помощи, у меня.

Мало в Мире существ, подходящих для помощи ещё хуже, чем я.

– Найти чем угрожать или попробовать подкупить меня не думала? – предложил я. – Проще ведь было бы, чем просто надеяться на моё согласие, тем более ты ведь знаешь кто я и что сотворил.

– Думала.

– И чего надумала? – заинтересовался я.

– Попросить помощи.

– Проси, удачливая, раз такое дело, а заодно покажись уже наконец. Хочется, знаешь, поглядеть на то, как выглядят не-милые-не-девушки.

– С сожалением констатирую тот факт, что моё нынешнее состояние не предполагает возможность передвижения.

– Ну я не гордый. Куда идти-то?

– Предыдущее заявление о том, что ты слишком гордый и самоуверенный, я должна проигнорировать, как это сделал ты?

– Делай, что хочешь, но скажи уже – куда идти.

– У тебя за спиной пролом в стене. В шагах тридцати, у повалившегося столба.

Поваленный столб было видно и с того места, где я стоял, а вот сама не-милая-не-девушка видна не была.

Добраться до места много времени не заняло.

– Ну и видок же у тебя. – смотря на исковерканное тело, которое когда-то наверное было человеческим и даже очень может быть женским.

– После боя с Душегубом, у тебя был бы не лучше.

– Был бы. – не согласился я. – Был бы. Он убил бы меня без проблем.

– Убил бы, если бы ты не был нужен мне. Ты ведь не забыл о моей удаче?

– Что-то тебе эта удача, смотрю, не очень-то помогла.

– Почему же? Я пережила бой с Душегубом и встретилась с тобой. Если первое можно считать издержкой, то второе – вне всякого сомнения, промежуточный результат, необходимый для достижения поставленной мной цели.

– Кстати о цели, о чём ты хотела всё же меня попросить?

– Мне нужно, чтобы ты вытащил из изолятора одну особу, которой там не место.

– Полногрудую сговорчивую красавицу, надеюсь?

– Ту, чьё тело было использовано для создания изолятора класса Легион, для создания меня.

– Ты ведь в курсе, что я – Человек, а не Великий Пустой?

– В курсе. Я, позволь тебе напомнить, принимала некоторое участие в создании и Десницы, и Шуйцы.

– В курсе… и всё же пришла ко мне. Даже от Душегуба избавилась, хотя с ним у тебя уже был какой-никакой договор, раз вы смогли отыскать меня.

– Изначально целью был выбран Семипечатник, но тогда вместо него я столкнулась с Душегубом.

– Выбор Семипечатника – логичный ход, я сам работал именно с ним. То, что ты нашла Душегуба, а не Семипечатника тоже понятно: Душегуб носил на себе его печати, сам же Семипечатник, как и остальные трое из Десницы, как я понимаю, спят где-то совсем рядом да только, боюсь, не проснутся они без веских причин на это. Не ясно только: чего ж ты решила у меня помощи просить, если знаешь и о Деснице, и о Шуйце? Пусть Десница вне игры, но в Шуйце-то, кроме Душегуба, ещё четверо осталось.

– Ты нашёл способ убить Бога Сотворённого. Человек нашедший решение задачи, которую не смог больше никто решить, должен суметь помочь решить и мою проблему.

– Логично, а то я уж готов был подумать, что твой выбор обусловлен тем, что я – отличный парень, которому ты без раздумий отдалась бы, если бы, конечно, имела не столь убогий вид.

– Отдалась бы. Без раздумий. Ради достижения цели я готова на всё.

– Зашибись. Готовый на всё говорящий труп. Моя самооценка подскочила до небес.

– Надеюсь, не нужно напоминать, что Небеса пали.

Небеса пали, Бог Сотворённый убит, а я – жив. Неплохо для Человека, я так думаю? А для Бродяги – так вообще за подвиг может сойти. Как бы в привычку не вошли подвиги эти.

– Ничего обещать не буду. В крайнем случае, если ничего до того не смогу сделать – попрошу помощи у Семипечатника, когда он соизволит проснуться. По сути, ни ты, ни я ничего не теряем: если что сделаем вид, что просто коротали вместе время. Устраивает такой вариант?

– Меня устроил бы любой вариант, в котором ты соглашаешься помочь.

– Значит ли это, что я заполучил себе спутника для своих странствий?

Странствий. Да, буду бродяжить по Миру. Посмотрю, что вообще творится, ради чего мы тогда вообще на поле Последней Битвы выходили.

– Со странствиями небольшая, но решаемая, проблема: восстановление моего тела невозможно, но, в принципе, оно целиком и не нужно. Тебе достаточно взять с собой мою голову.

Отрезать голову от трупа – так себе предложение, если честно. И дело тут не в том, что я как бы даже курице голову не отрезал ни разу, понадобилось бы – отрезал, пусть с размышлениями и сомнения, но отрезал. Дело тут в том, что таскаться с отрезанной головой по Миру – идея из разряда «глупее, конечно, ещё есть куда, но и так уже глупее некуда». Это ж не монета, что в карман забросил и забыл. Это целая голова. Да и люди понять могут не так. А к чему мне проблемы?

– Тогда придётся рубить голову на части, выявляя, ту её часть, к которой я привязана.

Нет, ну в принципе, логичное предложение. Как и предыдущее.

С учётом того, что не-милая-не-девушка пролежала тут в этом убогом виде больше сотни лет, тело ей целым куском особо-то не нужно. Ей нужен тот его участок, которой несёт в себе материальную составляющую заклинания, сформировавшего изолятор класса Легион.

Вот только есть одна проблема: отрезать голову у меня особо-то желания не было, а крошить на куски эту самую голову желания у меня ещё меньше.

– Тогда можно сжечь тело. – тут же поступило новое предложение. – Зажигательный заряд из ружья для этого прекрасно подойдёт.

– Ты, я смотрю, продумала много вариантов развития ситуации?

– У меня было много времени.

– Так и я у меня его достаточно, но разговор не о времени, а о том что не люблю я, когда кто-то считает, что просчитал меня. Старая привычка, со времён Легенды. Тебе вряд ли понять. Ты-то снаружи была, а я вот – внутри.

– Приношу извинения, но чем я, по-твоему, должна была заниматься всё то время, что ждала твоего пробуждения, если во-первых, только и могла, что размышлять, а во-вторых, как я уже говорила, готова на всё ради твоей помощи?

– По мне так, лучше бы придумала, где добыть красивых и сговорчивых девушек для меня. Глядишь, в объятиях пышногрудых девиц соображалось мне куда лучше, чем среди развалин да с твоим изувеченным трупом.

– Это-то я придумала через тридцать семь лет после победы над Душегубом.

– Не понял… а чего ж раньше говорила, мол, сам будешь добывать, раз, оказывается, давно уже придумала?..

– Я говорила, что пока их придётся самому добывать. Пока. Это временная трудность, связанная с тем, что мы всё ещё на Расте.

– То есть ты говоришь, что меня от пышногрудых красавиц отделяет только твоя невозможность передвигаться?

– Формулировка не совсем корректна, но отрицать возможность руководства ей для достижения результата, я бы не стала.

Радует меня эта не-милая-не-девушка всё больше. Жаль будет в странствиях потерять такого спутника. А как его не потерять, если он привязан будет к щепотке пепла? Тут мысль о том, что можно таскать с собой целую голову, покажется разумной – голову-то всяко не так просто потерять, если они, конечно, не твоя, а чужая.

– Не потеряешь. Я дам тебе медальон, в него ты пепел и поместишь. – не-милая-не-девушка как обычно была готова.

– Медальон могут и отобрать. – не согласился я, уже в голове прикидывая решение, которое вряд ли моя собеседница просчитала, но она точно была не знакома с моей упрощённой теорией Пустоты.

Не знакома хотя бы потому, что никому я эту теорию ни разу не излагал.

– Я и не утверждала, что мной было просчитано всё. Но должна предупредить, что по моим расчётам вмешательство в структуру заклинания на столь раннем этапе нашего с тобой знакомства – шаг поспешный и даже опасный.

– По мне так это дело при любом раскладе опасное, причём судя по тому, что я жив после убийства Бога Сотворённого, опасное оно в основном для тебя, так как моя смертность осталась с Богом Сотворённым, что и является, как это не тошно признавать, блестящим экспериментальным подтверждением моей упрощённой теории Пустоты. Так что, будь добра, назови мне хотя бы имя спасаемой, а то ведь если что с тобой случится, как ты это уже предполагаешь, отсутствие имени сильно осложнит мне поиски.

– Брунхильда.

– Неплохо было бы, конечно, ещё какую информацию получить, в частности, где искать тех пушногрудых девиц, о которых мы недавно говорили, ну и по Брунхильде… может, есть ещё что-то, что мне могло облегчить поиски? Ты не стесняйся, говори, на потом не откладывай, а то этого потом у тебя, может так получиться, и не будет вовсе.

Это я, конечно, больше цену себе набиваю, показываю, что дело-то не простое. А так-то я ж не совсем дурной, чтобы собственноручно угробить такого собеседника. Взвешу всё, разумеется, обдумаю и только после буду действовать.

– Ты ведь не забыл, что я мысли твои читаю?

– Хвастаться решила, значит? Поди, врождённая способность? Да и вообще, думаешь, мало что ли в Мире ещё телепатов? Прорва, ответственно заявляю. Ну или около того, так как ты первая из них, встреченная мной. А вот моя-то упрощённая теория Пустоты – воистину повод для гордости.

– Ты же понимаешь, что я не хвасталась?

– Ну а ты понимаешь, что я хвастаюсь, а также то, что для того, чтобы извлечь из изолятора твою Брунхильду, мне придётся вносить изменения в заклинание, которым ты, по сути, и являешься?

– Я готова на всё. Я уже говорила это.

– Ах как жаль, что ты – лишь голос в моей голове и труп передо мной. – грусти моей не было предела, но и гордости нашлось место. – И, как же прекрасно, что ты – творение ангелов, а ангелы эти, согласно упрощённой теории Пустоты, теже демоны только…

– Я давно уже разочаровалась в Истинном, но всё же попросила бы тебя, если…

– Невежа! – в этот раз уже я перебил её. – Вот сразу видно, что не знакома ты с такой замечательной штукой, как упрощённая теория Пустоты. Но отчаиваться не стоит: я сейчас тебя с ней ознакомлю. Не со всей теорией, не обольщайся, с той её частью, что касается твоего случая.

– Выслушать твою упрощённую теорию Пустоты, пусть даже только её часть – это меньшее, что я могу сделать тебе в благодарность за помощь.

Прозвучало так, будто бы это не-милая-не-девушка оказывает мне услугу, но я был уже настроен на рассказ до той опасной степени, что даже, заяви она, мол, всё сказанное мной будет использовано против меня, всё равно бы не смолчал. Информация полилась из меня, как вино из прорезанного ножом бурдюка и было совершенно не важно, что до того бюрдюки я видел только на телевизионном экране да читал о них в книгах, просто сравнение в тот момент показалось мне идеальным.

– Если исключить из рассмотрения Богов Сотворённых, ангелы, как и демоны, – обитатели этого Мира, которые наиболее близки к Пустоте, как следствие при сотворении заклинаний обращаться они непосредственно ней. Преобразуя Пустоту при помощи мыслеформ, ограничивающих и упорядочивающих её, способны они получить практически всё, чего пожелают.

– Пока ничего нового или интересного.

– Ангелы, не постигшие суть уничтожения себе подобных, в отсутствии высшего существа, способного наделить их этой информацией, сталкиваются с вирусом Cogito, ставящим людей практически на одну ступень с демонами, то есть делающих невозможным устранение пернатыми этих самых людей.

– Как ответ на брошенный вывоз, создаются первые Хранилища Книг и изоляторы. Но я это и так знала. Это сказания старины ушедшей.

– Умная собеседница – это моя давняя мечта. – не мог не порадоваться я. – И раз уж ты у меня такая умная, то ответь: зачем была нужна Брунхильда, если ангелы при помощи мыслеформ способны создать всё, что угодно. Ну и в принципе, зачем вообще нужен мыслящих изолятор. Это же, как мы видим по тому, что ты со мной, а не с людьми начала-и-конца, крайне ненадёжно.

– По-твоему тону, я прихожу к выводу, что дело не в необходимости искупать истинным людям грех родства с грязными, посредством жертвы, но и предположение, о том, что ангелы питают свою магию страданиями людей, хотя и встречалось оно часто, мне также видится не совершенным, поэтому, если у тебя имеется желание, я могу начать перечислять теории всех, кто был помещён в изолятор, и на момент помещения имел соображения по данному вопросу.

– Я вообще-то спросил, чтобы подчеркнуть свою исключительность, а не выслушивать теории тех неудачников, что загремели в изолятор.

– Напоминаю, ты также был среди тех неудачников, пока Великий Пустой не извлёк тебя.

– Был – глагол прошедшего времени. Был среди неудачников, а теперь я – Богоубийца, равного которому нет и, что характерно, в ближайшее время не будет, хотя бы в силу банального отсутствия Богов Сотворённых для осуществления их убийства.

– Напоминать, что ты решил называться Бродягой, уже не стоит?

Последняя реплика не-милой-не-девушки вызвала у меня приступ смеха.

Определённо – ради встречи с таким собеседником стоило возвращаться в этот Мир.

– Стоит, стоит тысячу раз стоит. Стоит каждый раз, когда я заговариваюсь, исправлять меня и напоминать мне, что недавно я говорил иное. Стоит.– отсмеявшись, я ответил на вопрос своей собеседницы, после чего ответил и на свой. – Что же до необходимости использования людей при сотворении магии Пустоты… всё дело в обмене между этим Миром и Пустотой: отдаёшь одно, получаешь тоже самое, но другое, и ещё немного, чего хватит и на то, и на это.

– Яснее не стало.

– Так оно пока не должно быть, ведь пока это подводка к упрощённой теории Пустоты. Берём человека, живого, и посредством несложных манипуляций часть его существа впитывается Пустотой, при этом происходит как замещение впитанного Пустотой в это Мире, так и выброс Пустоты, который как раз и поддаётся преобразованию мыслеформами. В конкретном, данном случае, мы получили тебя – демона, заместившего Брунхильду – и требовавшийся нам изолятор.

– Ты говоришь, что я – демон?..

– Демоны, как побочный процесс сотворения заклинаний ангелами… неплохой вышел бы заголовок для жёлтой газетёнки… – я оборвал сам себя. – Бывает… я вообще был персонажем из толпы, безликой, замечу, массовкой, да ты и сама это знаешь… к чему это я? А к тому, что конечно, важно кем ты был, чего успел натворить, но по мне, так ещё важнее, кто ты теперь и чего ещё натворишь. Я вот…

– Я – гораздо старше тебя, имею чёткую цель, и не нуждаюсь в утешении. – прервала меня не-милая-не-девушка. – Я просто задала вопрос. И хотела бы просто получить на него ответ.

Вот и утешай людей после такого.

Обидно даже стало как-то.

– А кто ты, по-твоему, хомяк?.. конечно, ты – демон. Или по-твоему люди могут проваляться в таком вот убогом виде больше столетия и общаться после этого ещё с кем-то?

– Если судить по тем, которых приводили ко мне, могут. Могут, и не такое могут.

Совсем забыл, с кем разговариваю.

Если бы от всех инфицированных вирусом Cogito можно было избавиться, просто растерзав их тело, и оставив валяться на мусорке, нужды бы в изоляторе класса Легион не было. И всё же всё не совсем так, как видится это моей собеседнице.

– Поздравляю! У тебя сильно искажённое представление о нас, о людях. – хлопнул я в ладоши.

– О людях, истинных людях, у меня верное представление, я ведь всё-таки поглотила воспоминания Брунхильды, а она была из истинных.

– А я из тех, кого вы зовёте грязными, и ответственно заявляю: не все из нас только и думают о том, как убить, изнасиловать и съесть ближнего своего, да и умираем мы от всякой чепухи, которую и причиной смерти называть стыдно.

– И это мне говорит существо, которое проспало несколько столетий, а сразу после пробуждения желало смерти ни в чём не повинных жрецам. Это я ещё не говорила, что девушки за время нашего разговора были упомянуты…

– А что мне оставалось делать? Были бы эти девушки рядом – мог поглядеть или, если повезёт, пощупать. Но нет же их – только и остаётся, что говорить.

– То есть ты утверждаешь, что тебе и говорить не о чем, кроме как о девушках?

Это она верно заметила.

Занесло меня.

Но всё равно ведь весело.

И это просто отлично.

А что не вышла у меня красивая смерть – жалеть не стоит, не изменить ничего… и остаётся только, что шутить…

Межреальность. Год 311 после Падения Небес.

– Думается мне, если уж происходит подобное, наверное, мы просто слишком далеко ушли от пути, указанного нам Истинным. – дослушав мой рассказ о нескольких происшествия свидетелем которых я оказался, вздохнул проповедник.

Много десятилетия назад отобранный для проекта Vigilo Confido, но так и не сумевший стать паладином, теперь вёл он в монастырь Грегориат неофитов, в надежде, что хоть кто-то из них хотя бы выживет, став, как и он сам – странствующим проповедником, поставляющим подающих надежды детей для проекта Мудреца.

– Следуя чужим путём, святой отец, можно потерять свой собственный. – осторожно произнёс я. – Но потерянное, обычно, можно найти. Пусть это будет уже не совсем то, что было потеряно, но всё равно ж лучше, чем вообще ничего.

Безымянка промолчала, видимо, всё верно я сказал.

– Кто другой, отрок, сказал бы, что слова твои пахнут опасной ересью, но помню я, что Истинный даровал всем нам пути разные, но все пути те ведут к нему.

Дабы не разочаровывать старика и не привлекать к себе лишнее внимание, я сотворил знамение, а потом быстро пробормотал пару строк восхваления Истинного.

– Вижу рвение в тебе, и веру твою вижу – и радуется сердце моё.

Я смущённо улыбнулся – той самой улыбкой которой улыбался, когда меня хвалили за враньё, принимая его за правду.

В этот раз враньё моё касалось отряда отца Жиллимана, который за последние несколько лет стал довольно известен в этих местах, а недавно пропал без следов, породив тем самым массу слухов, а также став причиной того, что маршруты движения последователей Истинного изменились, чтобы пролегать через эти края. Это осложняло жизнь грязным, таким, как я, если они, конечно, не умели врать, как умел это я.

Отряд отца Жиллимана, в общем-то ничем плохим и не занимался. Даже, если подумать, так делал дело нужное – очищал окрестности от всякого рода нечисти, демонстрируя всем желающим мощь Царствия Истины, тем самым готовя земли к тому, что скоро они, и обитающие на них грязные станут частью Царствия.

Всё в чётком соответствии с доктринами, разработанными Мудрецом. Царствие под его руководством, пережив Падение Небес, и потери первых веков, стремилось не только вернуть утраченные территории, а вмести с ними власть, но и захватить новые, заняв лидирующую позицию в Лоскутном Мире. И это у них выходило, что пугало меня, но ни о каком организованном противостоянии с моей стороны происходящему речи быть не могло, да и Безымянка не позволила бы, правда, стоит признать, что всё же то тут то там выходило, что выходило.

Отряд отца Жиллимана пропал не без причины – перед этим они в поселении, где мне позволили на некоторое время остаться, едва не сожгли старуху-знахарку, не без оснований уличив ту в связях с демонами и в том, что старушка не только добро творила, лечила-помогала, но и порчу наводила-травила. Сожгли бы, не реши они сперва избавиться от демонов, этих отродий Пустоты, у которых я часто пропадал истории разные, когда слушать, когда рассказывать.

Тогда я ещё что-то помнил из того, что знали те я, которыми мне никогда не стать, умирать не очень хотелось, а вновь просить о помощи Безымянку желания не было, вот и получили демоны информации сверх всякой меры, в основном из закромов Семипечатника, самые ранние его наработки, эволюционировавшие за два тысячелетия в его Асгард.

Отряд отца Жиллимана прекратил своё существование, а по окрестностям стали расползаться истории, мол у дорог местных есть хозяин, что не даёт творить несправедливость, и нет ему разницы истинные, грязные, демоны или кто ещё творит ту несправедливость – нарушитель просто однажды сгинет, не оставив после себя и следа.

Пройдёт ещё почти тысяча лет и демоны те, как я и ставшие плотью историй о Хозяине Дорог, образуют Новый Дом.

Дородри. Год 917 после Падения Небес.

Двойная порция луковой похлёбки, гречневая каша с гусиными шкварками, полукольцо кровяной колбасы и ломоть чёрного хлеба, поглощённые мной только что, да квас, кружку с которую я осушил лишь на треть, отзывались в теле не сытым удовольствием, а тупой болью, мешали дышать полной грудью.

– Господи, ты вообще, смотрю, взрослеть не собираешься. – слышимая только мной, вздыхает Безымянка. – Зачем, я тебя спрашиваю, ты столько за один раз в себя запихнул?

Спорить со своей спутницей не хотелось.

Хотелось сдохнуть или поспать. Первое – на так, чтобы слишком, а вот второе – точно, тем более слышанная не одну сотню раз до уныния печальная песня о Ткаче ничего, кроме зевоты, у меня не вызывавшая, заполняла таверну наравне с запахом жаренного мяса, кислого пива и не менее кислым запахом немытых тел.

– Сдохнуть ему хотелось… а мне бы хотелось, чтобы ты наконец повзрослел.

Это да.

Спорить с Безымянкой бесполезно, хотя бы по той неприятной причине, что она всегда права.

– Права, конечно, права. Вот говорила я тебе не искать замок?

Говорила – это мягко сказано, но в тот момент идея сделать небольшой крюк и полюбоваться видом также широко, как и печально, известным Ползущим замком, казалась мне просто превосходной.

– Это ж каким боком может быть превосходной идея искать нечто, о наличии чего поблизости тебя предупреждают торговцы и рекомендуют принять сильно на север, дабы точно избежать встречи?

Может, может, когда в голове крутится несколько идеи относительно природы некоего Ползущего замка, а тут тебе прямо так и заявляют, что видели его следы и слышали его рёв вот буквально сегодняшним утром.

Глупо было упускать такую возможность, тем более всё разрешилось наилучшим образом, а что не ел несколько дней, так это мизерная плата за удовлетворённое любопытство.

– Вот на не ел несколько дней, остановимся поподробнее. Давай ты ещё раз мне объяснишь, чем ты руководствуешься, когда принимаешь предложенный мной фазер и вместо того, чтобы быть пожранным Ящером, убиваешь его, а потом, в тот же, замечу, день, отказываешься от предложенной мной еды. Отказываешься от еды на другой день, и на третий, отчего, замечу, страдаешь, хотя кусок хлеба это куда меньшая помощь, чем фазер, которым ты уничтожил Ползущий замок. Это ж ещё не говоря о том, что шестьсот двадцать девять лет назад ты гордо что-то там молол о том, что от краюхи хлеба откажется только полный дурак, а если ты и дурак, то никак не полный, а худой.

Когда это было-то? Ты б ещё мне тех ангелов вспомнила. Сколько ты потом со мной не разговаривала? Десять лет или пятнадцать-двадцать?

– Двенадцать лет, три месяца и восемь дней. По истинному исчислению, разумеется.

Вот и я о том, а ангелы-то были на вкус просто отвратны. Жёсткие, жилистые – ничего общего с той красотой, что рисуют и ваяют в храмах Истинного. И я как бы, напоминаю, это они меня убить собирались, а потом, кто ж его знает, могли и съесть. С них станется, с этих пернатый, у них у всех с головой стало нехорошо после Падения Небес, хотя, если уж честно, то до Падения у них с головой было не так чтобы хорошо.

– Не нужно говорить о Падении будто бы ты не при чём. – в словах Безымянки звучит упрёк.

Прошла уже почти тысяча лет после битвы, окончившейся Падением Небес, а один из моих бесчисленных грехов всё равно перевешивает все остальные.

Ну как мой… уже сейчас по Миру ходят разные истории о том, что тогда произошло.

Люди начала-и-конца, например, говорят о Последнем Грехе, появление которого отвернуло лик Истинного от возлюбленных детей своих. Концепция Последнего Греха, как и многие вещи, помогающие Царствию Истины вот уже почти восемь веков вести победоносную войну против всего остального Мира, предложена Мудрецом, одним из Шуйцы, одним из наших, тех я, которыми мне никогда не стать. В вышеупомянутой концепции Последний Грех является материальной сущностью, возникшей из богопротивных помыслов грязных, которая должна была уничтожить весь Мир, но вмешательство Истинного этого не допустило, дав таким образом, возлюбленным детям его, как в общем-то и всем прочим, ещё один шанс, при этом Истинный, как и Небеса со всеми его обитателями, принесли себя в жертву во имя спасения Мира.

Теоретическое построение Мудреца дало людям начала-и-конца несколько простых и понятных выводов, вернувших стабильность и обеспечивших развитие общества.

Во-первых, объяснялось отсутствие Небес, а вместе с ними всей ангельской надстройки, контролировавшей и направлявшей людей начала-и-конца.

Во-вторых, давалось понять, что для возвращения Миру Истинного, необходимо уничтожить всё, что противно взору его, то есть всех рас, кроме людей начала-и-конца.

У грязных, к числу которых вроде как отношусь и я, фантазии оказалось побольше.

– У них просто не оказалось своего Мудреца, обеспечившего господство одной, выгодной ему, теории. – ввернула Безымянка.

Тут она, скорее всего, как обычно, права.

Если отбросить в сторону откровенный бред, не имеющий даже отдалённого отношения к происшедшему, а также истории о том, что Истинному на том поле противостоял лишь Сатана, – то я бы выделил несколько основных теорий.

Первая теория – теория о наличии Четвёрки Скрытых, неких сущностей, в разных трактовках имеющих разное происхождение, неизменно объединённых общей задачей – не столько уничтожение Мира, сколько его разделение между собой. По мне так – отличная теория, а в некоторых областях вообще пугающе точная, так как не узнать в Четвёрке Скрытых Сатану, Семипечатника, Командующего и Проповедника невозможно.

Вторая теория – теория о наличии Пандемония – сущности извне Мира, из Пустоты, и жаждущей только уничтожения этого Мира, как противного самой природе Пустоты.

Третья теория – самая молодая из трёх – теория о наличии Тёмного Повелителя, Богоубийцы, не Сатаны, являющегося согласно верованиям людей начала-и-конца антагонистом Истинному, не Последнего Греха, олицетворяющего грехи всего Мира, и не Пандемония, символизирующего внешнюю угрозу. Тёмный Повелитель – свобода, безграничная свобода, та свобода, которая позволяет смертному бросить вызов богу и одержать победу.

– Не знаю, как там с победой над богом, но эта свобода точно позволила тебя, Тёмного Повелителя, застрелить. – прервала меня Безымянка.

– Густав правда думал, что помогает мне.

Отвечая Безымянке, я врал самым страшным из возможных способов – я врал самому себе. Густав Гиблер всадил мне пулю в лоб не столько из желания спасти меня от людей начала-и-конца, сколько из нежелания замарать едва зародившуюся легенду о Тёмном Повелителе сдачей этого самого Повелителя в плен.

– А не напомнишь ли ты мне, что ты сказал, когда очнулся спустя сто девяносто лет после попадания той самой пули в твою глупую голову?

– Это было три или четыре десятилетия назад, ты серьёзно думаешь, что я должен что-то там помнить? – попытался я увильнуть.

Конечно, дословно разговор я не смог бы воспроизвести, но не помнить суть того знатного скандала, было бы для меня преступлением.

– Двадцать семь лет. Это было двадцать семь лет, один месяц и двадцать дней назад.

– По истинному исчислению, разумеется? – ехидно уточнил я.

Разумеется, по истинному. Безымянка другим не пользовалась, полагая, что тринадцатимесячный календарь, содержащий в каждом месяце по двадцать восемь дней при семидневной неделе – вершина эволюции систем отсчёта времени.

– Так ты напомнишь или мне напомнить?

– Что-то о том, что я больше не буду ввязываться в дела людей?

– Господи, как коротко и ясно изложена мысль, а ведь тогда она звучала куда более размыто и эмоционально, цитирую: гори оно… да что бы я ещё раз… да я… я же им… да что бы я… вот же…

Так и звучало – уверен. И не только потому, что у Безымянки безупречная память, но ещё и потому, что где-то так и звучит каждый раз, стоит мне хоть во что-то ввязаться.

– Извини, опять глупость сделал. – вздохнул я.

– В который уже раз. – вздохнула она в ответ.

– Могла бы уже и привыкнуть.

– Уже бы и привыкла, если бы ты привык.

Так оно бывает – делаешь глупость за глупостью, а всё равно не можешь к подобному привыкнуть. Хочется, ведь чтобы в этот раз не глупость вышла, а что-то хорошее, ждёшь, надеешься, а там… там опять она, родная, глупость какая-нибудь.

– А ты начни слушать меня, там, глядишь, и глупости наконец перестанешь делать. – незамедлительно последовало более чем стандартное предложении.

Простое решение непростой проблемы, да ведь только долго следовать советам, даже самым разумным, никак не выходит: обязательно возникает желание что-нибудь сделать не так, как нужно, а так, как хочется. Да и сбрасывать со счетов тот немаловажный факт, что стоит мне задержаться в каком-нибудь месте, так не я найду неприятности, а неприятности сами найдут меня. И так ведь было ведь не раз, причём в последний раз вообще получилось совсем уж не весело.

Послушался я, значит, совета Безымянки и решил некоторое время пожить при монастыре, подумать не о том, как с голоду не сдохнуть или избавиться от вшей, а о вещах, не имеющих никакого отношения к ежедневной борьбе за существование, как то: моё место в Мире и процессы имеющие место быть в этом самом Мире после Падения Небес.

Ничего интересного за дюжину лет спокойной жизни при монастыре я не надумал, зато оказался втянут в борьбу за престол в Империи, которая недавно стала именоваться Старой Империей, так как мой знакомец по монастырской кухне – Эймис – тихий ученик старшего повара Тормунда, за глаза именовавшегося Свином, убил императора и всех его наследников, прервав старую династию и основав новую.

Истории превращения помощника повара в императора в разных вариантах довелось мне за последние годы слышать бесчисленное число раз и должен отметить, что иногда они мне даже нравились. Приятно, знаете, услышать, что ты оказывается не бродяга, который только и думает о том, как спасти свою шкуру, а Тёмный Повелитель, открывающий перед достойными тайны Мира.

– Вот только ты всё равно умер. – не могла промолчать Безымянка.

– Был убит. – не согласился я. – Умер и был убит – это разные вещи.

– Называй, как хочешь, это ведь ты, а не я, целую ночь не мог никак умереть от ножевого ранения в спину в том переулке.

– Не «не мог никак умереть», а держался до последнего.

Я всегда держусь до последнего. Но не только потому, что боюсь умирать. Боюсь – какие в этом могут быть сомнения? Боюсь, ведь я люблю жизнь, как может её любить лишь тот, кто добровольно и с полным осознание этого, отказался от жизни, а потом не умер… вышло так… не повезло мне…

– Ещё немного и я смогу сказать, что уже миллион раз слышала, что ты не любишь сдаваться, так что, будь добр, придумай другое оправдание своей глупости.

– Вот всегда ты разрушаешь мои удобные и уютные иллюзии. А ведь, между прочим, с ними мне жить и проще, и веселее.

– Ты, видимо, запамятовал, что я пообещала тебе не только имя дать, но и помогать всем, чем смогу. Сейчас я занята вторым – помогаю тебе осознать, что большинство проблем, которые ты преодолеваешь с разной степенью героизма и успешности, можно было бы избежать.

– Это ты видимо запамятовала: это я с тобой ещё не рассчитался с тобой за ту краюха хлеба.

– Я бы, с высокой долей вероятности, и согласилась с тобой, если бы ты шестьсот шестьдесят четыре года назад сделал, как я просила, а именно – просто отрубил бы мою голову, но нет же: ты решил привязать мою душу к своему телу. Не самое разумное твое решение, замечу. Особенное если вспомнить, что после этого ты сгорел. Знаешь, контакт с разумом человека сгорающего заживо – не те ощущения, о которых я мечтала, когда сбегала из Вербурга вместе с Душегубом. Мало чем лучше и твои вечные спутники: вши, кровавые мозоли на ногах и, конечно же, чувство голода, которое хоть и стоит в самом конце, зато вернее остальных тебя сопровождает.

– Это ты ещё насморк забыла – та ещё пакость. – был полностью согласен я с Безымянкой.

– С тобой, когда ты сытый, невозможно серьёзно разговаривать.

– Так разговаривай со мной, когда я голодный.

– Когда ты голодный, ты только и думаешь, что о еде.

– А о чём мне ещё думать, когда я голодный?

– Не делай вид, что не помнишь: еда и оружие у меня всегда с собой, тебе надо только руку протянуть.

Только руку протянуть, пожелать, и проблема решена. Слишком просто. Слишком удобно.

Если и тянуть руку, если и желать, то только когда ничего больше не осталось. Протянуть и пожелать, значит, признать, что не способен я без посторонней помощи жить в этом Мире, а подобное не слишком приятно даже для бродяги.

И всё же протягиваю руку и желаю я регулярно, ведь умирать не только неприятно, но ещё и страшно.

– Знаешь, я промолчу на тему того, что ты только что сам желал либо сдохнуть, либо поспать. Я не стану в очередной раз приводить примеры того, как ты прикладывал все свои знания и немалые усилия, чтобы гарантированно умереть. Я только спрошу: «Ты так и продолжишь на них смотреть, пока не окажешься втянут в новые неприятности, или всё же уставишься в кружку?»

– На кого смотреть-то? – глядя уже несколько минут на разгорающийся в шагах десяти-пятнадцати от моего стола конфликт, глупее вопрос задать я не мог.

Бедняга-менестрель, чья песня о Ткаче вызывала у меня зевоту, у тройки молодцов одетых, как крестьяне из грязных, возглавляемых миссионером из людей начала-и-конца пробудила праведных гнев. В данном событии не было ничего удивительного: история о том, что на поле Последней Битвы Ткач из нитей судеб существ множества миров соткал один Мир, Лоскутный Мир, противоречила учению Мудреца, являясь не просто заблуждением, а ересью, которую миссионер Истинного имеющих за спиной тройку крепких неофитов, терпеть не стал.

– Кто сеет ветер, будет пожинать бурю. Что своими богопротивными песнями сеешь ты? Не Последний ли Грех говорит твоими грязными устами? – лицо миссионера краснело, наливаясь дурной кровью, а молодчики же уже крепко держали за рукава лютниста, лишая того возможности спастись бегством.

– Слышишь, Безымянка, сеющий ветер, будет пожинать бурю? – вздыхаю я, понимая, что мне жаль этого тощего лютниста. – Что, по-твоему, сею я?

– Музыку только не трогайте. – доносятся до меня слова менестреля.

В голосе его звучала обыденная обречённость.

Понял уже, что договориться не получится.

Бить будут, а вмешаться, заступиться никто не смешит: вот и просит, чтобы хоть инструмент не трогали.

– Глупость. Ты сеешь только глупость. – размышления над ответом не заняли у Безымянки много времени.

– Глупость… наверное, ты права. – делаю я глоток кваса.

Тёплым напиток куда хуже, чем когда был прохладным, но вот кружка, как была хорошей, так и осталась таковой: массивная, деревянная, с металлической окантовкой, такой по черепу дадут – к праотцам без лишний разговоров отправишься.

– Ты ведь не сделаешь очередную глупость, за которую потом будешь извиняться? – в голосе Безымянки звучит надежда, которую мне не суждено оправдать.

– Ты уж прости, дурака, – встаю я из-за стола, всё также держа в руке кружку с квасом, – но, похоже, делать глупости – это единственное, что у меня хорошо выходит.

Межреальность. Бордель мадам Жоржет. 3016 год после Падения Небес.

Не получается и, видимо, уже не получится рассказать о Ползущем замке в главе, что я даже ещё до конца не дописал, а рассказать надо, поэтому и пишу это. Может, позже найдётся, куда вставить сей кусок текста, но это позже, которого может и не быть вовсе хотя бы потому, что мне надоест писать эту рукопись.

Наверное, я начал описывать события, приключившиеся со мной на Дородри, со слишком позднего момента, упустив вещи не менее важные, чем услышанные в той таверне.

Например, стоило начать рассказ с того, как я нашёл-таки Ползущий замок. Но и с таким началом много что осталось бы за рамками главы.

Для логики повествования и максимальной информативности надо было бы написать сразу три главы. В одной изложить краткий пересказ лекций достопочтимого ба Р’ыб Акова, касавшихся религиозных верований культур до формирования пантеонов доДревних Богов, которых он никогда не обозначал термином доДревние Боги, хотя его коллеги не стеснялись использовать данные термин. Вторую главу посвятить непосредственно Ползущему замку. Третью же отдать под таверну.

Надо было бы, но я этого не сделал: сто глав, я сам обозначил для себя объём рукописи. Сто глав на несколько тысячелетий, из которых три отданы под события, которые уместились в несколько лет? Опасно, может выйти так, что придётся втискивать события последних десятилетий в жалкие два-три главы, а этого делать не хочется, как не хочется выкидывать уже написанные главы, чтобы было место под последние события. Лучше буду и дальше делать такие вот заметки, а там, если в самом конце из-за чрезмерной бережливости глав, останется слишком много пустых, засчитаю эти заметки или только часть из них за главы, да и закрою вопрос со стоглавием моей рукописи.

Каким образом один из славных сынов Льюсальвхейма, коим ба Аков вне всякого сомнения являлся, дошёл до идеи изучения эволюции богов, да ещё и остался делиться полученными знанием с грязными, мне не известно, но что мне известно наверняка – он, не смотря на ряд предположений, оказался во многом прав.

Ба Р’ыб Аков открыл мне глаза на то, что существует множество механизмов формирования и развития богов, рассмотреть которые, при создании упрощённой теория Пустоты, мне даже в голову не пришло.

Особой пользы от этого знания, конечно, не было, но, честно говоря, на лекциях ба Акова я был счастлив. Узнавать что-то новое о том, о чём ты думал, что знаешь больше иных, приятно. Это как вернуться в детство и слушать от отца о вещах, кажущихся тебе чем-то невероятно-далёким и невозможным, и знать, что он-то тебе не врёт, всё так и есть.

Жаль, конечно, что тогда я не решился поделиться с ба Аковым своей упрощённой теорией Пустоты.

Когда была возможность, я промолчал, потом же, когда наконец решил, что можно было бы и рассказать, нас разделяли несколько десятилетий, миров и целый океан моей лени.

Этой заметкой я не только пытаюсь закрыть пробелы в повествовании, но и поблагодарить достопочтимого ба Р’ыб Акова за знания, которыми тот поделился со мной.

И если кратко сформулировать основные идеи, которые я почерпнул на лекциях ба Акова, то они примут следующий вид:

Во-первых, новый бог – это не всегда именно новый бог. Часто новый бог – это видоизменённый верой людей (или иных разумных существ) бог-предшественник.

Во-вторых, новый бог может появиться как перерождение бога-предшественника, являясь его новой эволюционной ступенью, так и возникнуть сам по себе и начать существовать параллельно с богом-предшественником.

В-третьих, и этому в-третьих посвящено больше всего времени в лекциях, доДревних Богов можно разделить на два типа.

Тип первый – боги Плоскомирья, протобоги. Они существуют рядом с человеком, в зверях и растения, окружающих его, в воде, камнях, огне, явлениях погоды. Протобоги в большинстве своём по уровню развития – животные: их можно задобрить, приручить или же заставить что-то сделать, при этом всегда должна быть отдана плата за божественное вмешательство или же невмешательство. Действия протобогов – это почти всегда реакция на действия людей.

Тип два – боги, появившийся в результате разделения Плоскомирья на Нижний Мир, мир Ящера, Срединный Мир, мир людей, и Верхний Мир – обиталище Рода и Рожаниц. Об этих богах я, опираясь на лекционный курс ба Акова, бы мог исписать много листов, но в данном случае меня интересует только Ящер. Один конкретный Ящер, впервые встреченный мной на Дородри. Впоследствии мы пересекались с ним несколько раз. Самыми важными нашими встречам, после первой, конечно, были та, когда я притащил Ящеру искалеченную дюжину из Льюсальвхейма, и встреча в Городе.

Так вот этот конкретный Ящер, Яа-Шэр, как он сам попросил себя называть во время нашей недавней встречи, а вместе с ним и весь тип два доДревних Богов больше двух тысяч лет назад столкнулся не с Богами Древними, являющимися этапом развития Богов доДревних, а с верой людей начала-и-конца в Истинного.

В том столкновении, у не способных на вражду по природе своей доДревних Богов, не было шансов на выживание, и спустя столетие Ящер обратился в Ползущий замок, а Род и Рожаницы стал чем-то вроде духов охранителей дома и очага, с верой в которых Церковь Истинного боролась потом ещё не одну сотню лет, а где-то борется и по сей день.

Ещё одна монета в копилку историй о том, что лишь Истинный ведёт людей к свету, а прочие боги – суть зло и грех.

Совсем другое дело, когда вере в Истинного противостоят Древние Боги. Эти-то себя осознают в полной мере и своё место в Мире тоже представляют, а ещё знают за какой конец молнию держать, как оседлать шторм или разверзнуть твердь земную, да и свой бог войны в конегривом шлеме среди них тоже сыскаться может.

Оглядываясь на почти три тысячи лет, прожитых мной, могу с уверенностью сказать:

– Только миры, успевшие породить Древних Богов, могут сдержать натиск Царствия Истины.

Все остальные виды богов либо вообще ничего не могут противопоставить вторжению, либо их противодействие столь несущественно, что им можно пренебречь.

И в этом месте, опять же с высоты прожитых лет, надо признать боевую эффективность общества людей начала-и-конца. Царствие Истины – это люди, которые хоть и орут перед боем, что Истинный с ними, идут с бой одни. Смертные против богов или тех, кто в этих богов верит. Идут и побеждают.

Смертные – богов.

Побеждают.

Обычно, когда смертному удаётся не то что победить бога, а хотя бы выжить, пойдя против воли того, – я восхищаюсь таким смертным. Тут же нет места восхищению, потому как можно радоваться за муравьишку, которому удалось утащить кристалл сахара со стола у человека, но нельзя радоваться тому, что полчища жуков пожирают этого человека.

Но я отвлёкся.

Вернёмся к Ползущему замку.

Вообще к нему я отправился без каких-то было мыслей о Ящере. Просто из любопытства. Хотел своими глазами, значит, увидеть, как замок ползает, да и думал я, что это либо постройка мага какого, либо демон какой из Межреальности забрёл, а никак не бог.

Интересно мне было, потом же было, что было: освободил я, при активном содействии Безымянки, Ящера от его роли в религии людей начала-и-конца.

Вот в принципе и всё, что я хотел добавить к истории о Ползущем замке.

Мнемос. Год 1115 после Падения Небес.

Легион. Имя мне Легион, потому что нас много.

Ну, это так, официальная версия. А мою версию люди начала-и-конца, истинные люди, как сами они себя называют, считают еретическими измышлениями существа, отрёкшегося от пути Истинного.

– Легион, встать!

Удар палкой по прутьям клетки.

По прутьям. Год назад или около того взбрело смотрителю в голову меня тыкнуть. С тех пор хромает на левую ногу. Сломал я её тогда ему. Хорошо сломал. Жаль, что ногу… надо было шею…

Встаю.

Пусть полюбуются на кошмар из Писания.

– Объект класса «Легион»…

– Он самый. Собственной персоной. – склоняюсь я перед аудиторией в поклоне.

Люди начала-и-конца с визгом отпрыгивают и начинают творить в воздухе символ веры, будто бы это он меня удерживает от того, чтобы я им головы не поотрывал, а не прутья клетки.

Правда, если подумать, то головы я им, даже не будь клетки, отрывать не стал. Добрый я. Правда, не всегда удачно шучу, но тут в качестве оправдания можно сослаться на плохие условия содержания, отсутствие нормального питания и выгула. Сослаться-то можно, только, если быть честным, то и раньше-то я шутил не лучше.

– … богомерзкая тварь с неограниченным сроком существования, пошедшая по стопам Сатаны и возомнившая себя равной Истинному…

Нет, ну я, конечно, эгоист. Такой эгоист, каких на свете мало, а, скорее всего, и нет больше вовсе, но ничего я не мнил… это вы что-то там напутали… лучше бы вы меня Сатаной кликали – мы с ним хотя бы похожи…

– … лишь благодаря вмешательству Высших Сил нам удалось пленить его…

Ага, помню… так прям всё и было… чёрта лысого вы бы за хвост поймали, если бы тогда я не полез Безымянку вытаскивать… надеюсь, она выжила после падения… найти, правда, её будет проблематично, но да ладно – что-нибудь да придумаю, а пока надо придумать, как сбежать отсюда.

Сколько там уже на моём счету?

Ах, да, три побега, бесчисленное количество трупов и ещё два разрушенных города.

Засиделся я что-то.

Пора обновить счёт, а то совсем расслабились: вон один семинарист так беспечно наклонился к клетке, чтобы во всех подробностях разглядеть меня.

Это он зря.

Мнемос. Год 1172 после Падения Небес.

Легион. Имя мне Легион, потому что нас много.

Это их много, а нас мало. Нас почти не осталось. Совсем….

– Легион, встать! На тебя дети хотят посмотреть.

За приказом тычок указкой в бок.

Встаю. Пусть посмотрят.

– Объект класса «Легион»…

Знаю я это, уже много раз слышал и от тебя, уважаемый мой смотритель, и от того, что был до тебя и от того, что был…

– … богомерзкая тварь с неограниченным сроком существования, пошедшая по стопам Сатаны и возомнившая себя равной Богу…

Символ веры, висящий где-то в районе пупка смотрителя, немного раздражает. Странно, уже и привыкнуть должен был к нему… сколько он лет экскурсии ко мне водит?

Настроения чего-то совсем нет.

Надоело всё уже.

Вечером опять пытки, казнь.

И как им ещё это не надоело?

Мне надоело.

Выход, конечно, есть, только не хочется будить тех я, которыми мне никогда не стать. Не хочется хотя бы из благодарности, что дали мне поспать, спрятав на Расте.

Буду ждать, может быть и повезёт…

Мнемос. Год 1185 после Падения Небес.

Легион. Имя мне Легион, потому что нас много.

Было много. Когда-то. Давно. Но не легион, нас было меньше, гораздо меньше.

Давно было, а сегодня праздник. Сегодня большой праздник.

Такого, говорят, не было никогда.

Сегодня будет призван Бог Сотворённый… очередной…

Сегодня умрёт Легион.

– … богомерзкая тварь с неограниченным сроком существования, пошедшая по стопам Сатаны и возомнившая себя равной Истинному…

Просунул руки между прутьями клетки.

Браслеты наручников защёлкнулись на моих запястьях.

Металл новый, блестящий. Лучше бы одежду новую дали.

Меня повесят на площади Шести Молчащих.

Виселица, значит…

Праздник…

Белые одежды, цветы.

Иду, сам. Я устал. Смертельно устал, но я иду.

Собирая ту шелуху, что осталась от меня, я заставляю тело двигаться. Шаг за шагом. Всё выше по ступеням помоста.

Праздник…

Светловолосый мальчишка-палач, не скрывающий под маской лица своего, он счастлив.

– На закате поглядим, парень, у кого улыбка веселее будет. – улыбнулся я своему палачу, когда он надел на меня петлю.

У них праздник… у меня тоже… как-никак со старыми товарищами встречусь.

И нас опять станет много, пусть и не легион.

– Давно уже пора нас было разбудить. – согласно кивает из толпы Семипечатник.

– Не делал бы ты это – умер бы просто, не впервой ведь. – просит Проповедник, понимая, что я задумал.

И мне, наверное, нужно было б его послушать, но я слишком устал и слишком давно для себя всё решил, чтобы сейчас останавливаться

Мнемос. Год 1185 после Падения Небес.

Сижу, жую какую-то безвкусную лепешку.

Те я, которыми мне никогда не стать, смотрят на меня.

По-разному смотрят.

В основном осуждающе.

Я с ними согласен.

Обратить пришествие Бога Сотворённого в рождение Пожирателя – я ещё об это пожалею.

Но, как это обычно и бывает, ничего уже не исправить.

И закат этот… скорее б всё погрузилось во тьму, чтоб не видеть счастливые улыбки тех, то не понял, что умер.

Шпинеель. Год 1807 после Падения Небес.

– Можно и сходить, глянуть, но только одним глазком. – предложил Семипечатник.

Про один глаз он не шутил – последнее один его глаз всё чаще оказывался закрыт повязкой. Того гляди, как Проповедник, замотает оба своих глядела повязкой.

– Можно, – кивнул Командующий, – тем более Королева их, если верить слухам, знакома с тем недобитым Богом Сотворённым, но всё ж логичнее наведаться в Красным мир, проверить, что там всё идёт, как было запланировано.

Как обычно, эти двое выступали едиными фронтом.

– Без меня. – ответил Сатана, не удосужившись даже оторвать взгляд от своей книжки. – Я тут посижу.

Видел я, что он там читает, – глупости, в основном, – мысли философов всяких, правителей разных, да и вообще людей. Читает всё, прикидывает, пометки какие-то ставит. А потом через десяток другой лет – сжигает записи и опять читает, новые пометки ставит.

– Не обязательно именно ему это быть, ведь как мы уже это выяснили, – зарождение новых крайне могущественных сущностей вполне возможно. – Проповедник всегда был голосом разума в наших разговорах.

– Лоскутный Мир ещё молод, не всё в нём имеет понятную структуру, не все явления обрели свою законченную форму и получили название, поэтому всё же стоит потратить некоторое время на то, чтобы разобраться с тем, что из себя представляет Королевство, – продолжал Проповедник, – а является ли всем нам известный Тринитас тем самым Богом Сотворённым или нет – это дело десятое. Мы ведь на том поле не его убивать собирались – мы отставали право на существование всех обителей Легенды.

Итого, получается только Проповедник со мной и согласен идти…

Мы и раньше расходились, но в последнее время что-то много и всех своих дел появилось.

У всех свои дела – такое чувство, что Безымянка одному мне и нужна.

Наверное, так оно и есть… это я ведь ей должен, и за ту краюху, и за всё… я, не они…

– Встречаемся здесь же, у Сатаны. Через двадцать лет. Если кто в течении ещё десятка лет не появляется – идём выяснять, что приключилось. – подытожил Проповедник, а потом обратился ко мне. – Ты там, главное, смотри не сдохни как обычно, по-глупому, – не хотелось бы возвращаться раньше срока.

Вот оно как – один, значит, иду я в Королевство это.

Шпинеель. Граница Королевства. Год 1821 после Падения Небес.

Пришёл ни с чем – ухожу ни с чем.

Разве что обзавёлся сотней другой историй, о которых вряд ли кому-либо когда-нибудь расскажу, но с теми историями главное, чтоб другие их не рассказали – переврут ведь всё.

Межреальность. Год 2187 после Падения Небес.

Весело пляшет огонь, с готовностью поедая брошенные ему сухие ветки.

Котелок с наваристой кашей, в которую я, не скупясь, насыпал вяленного мяса, стоит рядом. Остывает, как и тела его предыдущих хозяев.

Вздумали, оборванцы, захватить, значит, одинокого путника, вышедшего к месту их стоянки. Одинокого путника они не всякого сомнения захватили бы, а потом продали бы на ближайшем рынке: живой товар в этих краях пользовался большим спросом. Людей и других представителей гуманоидных рас скупали не абы кто, а эмиссары самого императора Илисиана Вандорского, владетеля города Чёрного Столпа, правителя земель Даут-Вэнди Шут, покровителя земель Валонских, Дородри и Росто и прочая, прочая, прочая.

Немолодой император, по слухам каждую ночь умертвляющий на своём ложе сотню прекраснейших дев, воспользовался тем, что основные силы Царствия Истины сейчас были заняты войной с Пожирателем, напал на владения людей начала-и-конца, и вот уже несколько десятков лет вёл свою армию от одной победы к другой, захватывал один мир за другим, отправляя нескончаемые караваны невольников к Чёрному Столпу, где те должны были умереть, дабы Мир смог продолжить вращаться вокруг Столпа, называемого также Великой Осью Бытия.

Вольные города Межреальности с опаской поглядывали на происходящее, успокаивая себя мыслью: «С нами выгоднее торговать, а не воевать». Успокаивали и продолжали поставлять всё, что потребуется и кому потребуется, лишь бы у того водилось золото.

Разномастные гильдии магов и наёмников подсчитывали барыши, ведь люди начала-и-конца, до этого брезговавшее пользоваться услугами грязных, нынче платили двойную, а то и тройную цену за отряды, способные немедленно выступить для участия в войне с Империей Даут-Вэнди Шут, которой также пришлось увеличить довольствие наёмникам, а то те могли и перейти на сторону врага.

Тайные ложи, советы, ковены и прочие собрания разных мастей и толков плели сети заговоров разных масштабов и вероятности воплощения в жизнь.

Ну и отребья всякого рода ловило рыбку в мутной воде, приторговывая людьми и секретами, грабя то поселения, то караваны, не брезгуя никем, кто был слабее, тоже хватало.

Простые же люди, горожане, крестьяне, мелкие торговцы со всё нарастающим страхом смотрели на происходящее, прекрасно понимая, что вражеская армия простого люда порубит изрядно, поля не вытопчет, так пожжёт, да и девок снасильничать не забудет.

– В общем, всё как обычно? – закончил за меня мою мысль Командующий.

– Всё, как всегда. – соглашаюсь я.

Я и четверо тех я, которыми мне никогда не стать, здесь, у костра.

Десница в полном составе.

– Так и будем дальше жить в тени былых свершений, с именами, которые если кто и помнит, так только те, что собрался у этого костра, да ещё остатки Шуйцы? – в очередной раз поднял вопрос Проповедник. – Жить с такими именами – всё равно что жить вовсе без них.

– Имён-то у нас всех за последние столетия стало куда больше, чем нужно. Только проку-то? – оторвался от чтения Сатана.

Я вздохнул. Один и тот же спор по кругу. В который раз. Сатана и Проповедник. Интеллигентного вида мужчина в белом халате, делающим его похожим на работника лаборатории или доктора, и мужчина в просторном коричневом балахоне с повязкой на глазах, длинными спутанными волосами и жидкой бородкой, прибавляющими ему не один десяток лет.

– Кому что не нравится – выход в любом направлении, если не забыли. – ввязался в перепалку Сатаны и Проповедника Командующий.

Опять спор.

Когда они все вместе они всегда спорят.

Последнее время думается – зря мы вместе продолжаем собираться.

Проще, наверное, уже было бы каждому по отдельности.

Я в их спор не лез, просто сидел у костра и ждал, когда моя каша остынет.

Просто сидел и ждал, незаметно для себя самого откапывая в глубинах памяти обрывки воспоминаний, придуманный мной самим, написанных чьей-то рукой, или, возможно, имевших отношение к тому, что случилось в тот день.

Порядок. Эпоха Величия, конкретные дата и место неизвестны.

В этот раз демон попался с норовом. Всё никак не хотел умирать от клинка вверенного в руки Захария легионера. С демонами часто так было: строки Легенды держали их куда слабее чем грязных, отринувших Свет и Путь Истины, Того Кто есть Альфа и Омега, Начало и Конец, Первый и Последний, славься Имя Его.

Оба сердца легионера стучали ровно и мощно. До той черты, после которой могло начаться снижение боевого потенциала, было ещё далеко, ведь шёл всего лишь шестой день погоди. Брат Куростин мог бы гнать демона ещё столько же времени, а потом ещё два раза по столько же, но в этом уже не было нужды: демон добрался до тех мест, к которым стремился.

Один из множества обитаемых миров Порядка, населённый гуманиодной формой жизнью, к которой когда-то относился из сам легионер. Людьми.

Когда-то. Это было когда-то. Давно. Теперь он – брат Куростин, один из легионеров Его Императорского Величества Шестого Легиона, также известного как Легион Идущий по Следу, и пёс взявший след выжжен на левом наплечнике его доспеха, правый же отдан стилизованной букве «Жвах», что на языке Р’амаш значит «Неутомим», полученной братом Куростином за участие в загонной охоте на группу демонов, организованной Министерством Общественного Спокойствия.

Выше «Жвах» был только «Игнот» – «Неотвратим». Немногим удавалось обзавестись им, и имя каждого было выжжено на столпах, что подпирают главный зал города-крепости Легиона Идущих по Следу.

У брата Куростина были все шансы стать самым молодым за всю много тысячелетнюю историю существования Его Императорского Величества Шестого Легиона носителем «Игнот», но об этом он не думал: всё его существо сейчас занимал демон, который добравшись наконец до обитаемого мира тут же устроил бойню, разорвав за считанные минуты, разделявшие его и легионера по меньшей мере сотню человек.

– Сто семь, – оценил Захария, выходные данные поступившие из шаблонного сюжета, которым удалось-таки спеленать демона, – слегка заниженный показатель для демона данного класса, но в целом всё в пределах допусков.

– Выживших пусти по шаблону Каф Шесть-Один. – порекомендовал Корректор Савватий, который уже некоторое время наблюдал за работой Захария.

– Шаблон Каф Шесть-Один. – подтвердил Исполнитель Второй Категории Захария, обрекая две дюжины выживших после бойни, учинённой демоном, на смерть в бою, что уже готов был начаться.

– Промедление порой подобно предательству, но и спешка часто не лучше. – звучал Кодекс в голове брата Куростина.

Брат не медлил, но и не спешил: он делал свою работу. Чётко и сосредоточенно.

– Вложить в удар, поражающий жалкую ведьму и высшего демона одну и туже силу – вот высшая справедливость в отношении к врагу. – говорил Кодекс.

Брат Куростин двигался по широкой дуге, обходя демона слева. Также двигался бы он, стой напротив него один из Принцев Пустоты.

Исполнитель Захария любил работать с легионерами: после должной обработки соответствующими сюжетами они превращались в послушных марионеток, персонажей Легенды, которые даже в постоянном присмотре Исполнителей не нуждались.

Брат Куростин уже почти дошёл до нужной стадии. Ещё одно задание, может два и Захария будет рапортовать Редактору об успешно завершённой работе.

Как и ожидалось, демон атаковал первым.

Огненные плети секли асфальт и тела лежащие на нём, силясь пробить сияние Купол Величия – защитного поля, генерируемого амулетом, висевшем на бычьей шее легионера, который с прытью удивительной для его огромного, закованного в броню тела, уже преодолел больше половины разделявшего их расстояния.

Наверное, демон бы улыбнулся, если бы у него было на это время, если бы он уже успел научиться этому, ведь брат Куростин оказался именно там, где и должен был: среди мёртвых тел, которые повинуясь магии, обратились в сотню пылающих костров, жара любого из которых хватило бы чтобы обратить в пепел всю окружу на многие километры вокруг. Все вместе же они испепелили всех и вся, включая людей, машины и даже здания. Всех и вся, кроме того, против кого и были обращены. Кроме брата Куростина.

Демон сыграл неожиданно, но это избавило Исполнителя от необходимости возиться с шаблоном Каф Шесть-Один.

– А что там с номером сорок один? – с некоторой озабоченностью в голосе поинтересовался Савватий, который всё ещё продолжал наблюдать за работой Захария.

Исполнитель взглянул на строку состояния персонажей.

Действительно, с персонажем из массовки за номером сорок один было что-то не так: несмотря на недвусмысленный статус «мёртв», номер сорок один продолжал генерировать поток выходных данный. Донельзя странный поток. Ничего подобного Исполнитель Второй Категории Захария ещё не видел, зато видел Корректор Савватий, который уже отправил запрос Редактору.

– Победа может обратиться в поражение, если окажется в руках глупца. – напомнил Кодекс, но и без него брат Куростин, вряд ли бы спрятал свой клинок в ножны и перевёл манотворящую железу в спящий режим.

Тело поверженного демона, рассечённое надвое, валялось у ног легионера, но ощущение опасности усиливалось с каждым новым ударом его сердец.

Что-то происходило в огне, что-то чего брат Куростин понять не мог.

Захария с ужасом смотрел на свою правую руку, которая, ведомая чужой волей, выводила символ за символом.

– Инфицированный участок сюжета выгружен из Легенды. – не спрашивал, констатировал Редактор, пробегая глазами по строкам состояния.

– Всё согласно протокола. – вытянулся в струну Корректор Савватий. – Прошу разрешения на отсоединение Исполнителя и отправку сюжета в изолятор.

Редактор ещё некоторое время потратил на проверку показателей и убедившись, что вирус Cogito внезапно проявившийся в сюжетной ветке, находившейся в ведении Исполнителя Второй Категории Захария, не успел выпустить метастазы, только после этого Редактор Маниул дал команду на отсоединение Исполнителя и отправку сюжета в изолятор, класса Легион, созданный специально для вечного хранения подобных сюжетов.

Межреальность. Год 2187 после Падения Небес.

– Ну ты загнул. – отмахнулся Командующий. – Не так оно было. Вот как тогда могла история продолжиться, если сюжет взяли и скинули в изолятор?

– Ну давай, расскажи, как оно было. Мы с удовольствие тебя послушаем. – не смолчал Проповедник.

Мнемос. Несколько тысячелетий до Падения Небес.

Исполнитель Захария без интереса смотрел на данные по объекту под номером сорок один.

Несмотря на обширные повреждения внутренних органов человек жил. Жил, почти утратив способность дышать из-за жидкости, наполнившей его лёгкие. Жил, не способный больше и пальцем пошевелить. Жил и в глазах его, гнойных слезящихся глазах его пылала ненависть.

Последний испытуемый всё никак не мог умереть. Такое случалось. Не часто, но случалось. Попадались грязные, которые всё никак не могли умереть, не мог умереть, но, не смотря на это, никакого интереса ни для Исполнителя Второй Категории Захария, ни для проекта искусственной эволюции не представляли. Но сказать, что объект номер сорок один так уже бесполезен, нельзя. Польза от него будет, после соответствующей обработки: Легенда постоянно нуждается в новых, всё более сильных и всё более безумных персонажах, которые могли бы сократить популяцию грязных.

– Очень вовремя, для нового сюжета как раз не хватает персонажей. – произнёс Корректор Савватий, как обычно неслышно возникший за спиной Исполнителя Второй Категории.

– О чём хоть сюжет?

– Как обычно – война. Великая война, какой до этого не было. Поговаривают, что в этот раз попробуют ввести в Легенду Богов Древних и Богов Начал.

– Сразу два новых класса? Не рискованно ли?

– Я ж говорю, великая война будет. И персонажей даже для начала потребуется целая прорва.

– Всё равно рискованно, особенно если вспомнить, чем закончилась прошлая попытка ввода в сюжет Богов Начал.

– С тех времён многое изменилось. – не согласился Корректор. – Проколоты защиты и изоляции стали гораздо надёжнее.

– Всё равно – рискованно. – покачала головой Исполнитель Второй Категории Захария, который во время Великого Обрушения, вызванного вводом в Легенду Богов Начал, был Редактором Захария.

Межреальность. Год 2187 после Падения Небес.

Проповедник со смехом захлопал в ладоши:

– Давай ещё. Про судьбу бедного Захария, который видите ли не так прост, как могло показаться нам с первого взгляда.

Крайне ненатуральный смех Проповедника заставил меня сморщиться. Это ж как ему удалось научиться так противно смеяться? Вот просто хочется взять и запустить в него миской с недоеденной кашей, а каша ведь до безобразия вкусная получилась.

– Ещё бы она такой не вышла, когда каши и мяса почитай поровну. – хмыкнул Командующий.

– А ты б в чужую миску свой нос не совал. – в шутку пригрозил у ему ложкой.

– В чужие мысли, значит, можно, а в миску – нельзя. Вот это я понимаю – верно расставленные приоритеты. – улыбнулся Семипечатник.

У него, как и у нас всех, была своя версия тех событий.

Орн. Много тысячелетий до Падения Небес.

Тишину Хранилища Книг Особого Назначения нарушал лишь звук шагов, который гулял среди множества коридоров, закоулков, развилок и тупиков, представлявших собой настоящий лабиринт.

Когда-то давно, многие эпохи назад, в те времена, когда писались первые тома Легенды, неожиданно выяснилось, что некоторые персонажи, оставленные без надзора Исполнителя, по причине гибели этих самых персонажей, возобновляли своё существование на страницах Легенды или даже в мирах людей начала-и-конца. Дабы пресечь подобное, была разработана система, позволявшая извлекать из Легенды конкретного персонажа и изолировать его в переделах его собственной Книги, также были построены Хранилища для Книг.

Только даже подобных мер оказалось недостаточно: всё равно попадались персонажи, которые умудрялись сбежать и из Книги, поэтому и было построено это Хранилище, Хранилище Книг Особого Назначения, лабиринт, в котором персонаж, даже выбравшийся из Книги, обречён был скитаться на протяжении многих дней, до того самого момента как ловушки или же присланные с Небес Воины не убивали его.

Иногда Книги покидали Хранилище. Какие-то – реже, какие-то – чаще. Всё зависело от нужды в них для разработки нового глобального сюжета, новой войны.

В этот раз Исполнитель Второй Категории Захария, молча следовавший второй день за Библиотекарем Иокимом, шёл за книгой Номерного персонажа.

Номерные – самый первый из целой серии неудачных экспериментов по созданию идеального персонажа. Бракованный материал, которому потом нашлось применение.

Номерные – скорее функции, чем полноценные персонажи, они легко вписывались в большинство сюжетов, часто замещая уже существующих персонажей, дабы после закрепления в Легенде отдаться единственной своей страсти, составляющей саму суть Номерных. Кровавой бойне.

Номерные под множеством имён неоднократно разжигали пожар войны, в котором сгорали целые планеты, но раз за разом грязные одерживали победу над ними, разрушая стройное повествование сюжета, а иногда и убивая самих Номерных так, что Книги их рассыпались прахом, и не было уже никакой возможности вновь воспользоваться данным персонажем.

Номер сорок первый, за которым в сопровождении Иокима сейчас шёл Захария, не был каким-то особенным или чем-то отличным от других. Он был последним.

Межреальность. Год 2187 после Падения Небес.

– После вас, господа, мне даже стыдно вспоминать то, как я помню те события. – заулыбался Сатана.

– Вот и помалкивай. – шикнул на него Проповедник, который не торопился делиться воспоминаниями.

– Отчего же помалкивать? – удивился Сатана. – Стыд – не дым, глаза не есть.

Порядок. Росто. Эпоха Величия, конкретная дата неизвестна.

– Сорок первый!

Песок, поднимаемый ветром, скрипел на зубах. Наверное, на лицо можно было повязать шарф или хотя бы тряпку, но ни первого, ни второго не было, как не было техники и ни амуниции.

Хорошо, что хотя бы были солдаты. Восемь против обещанных двух десятков… ну как восемь, восьмая – Настаси – зелёная радистка, пользы от которой здесь, на передовой… седьмой – завсклада – списанный из основных частей андроид по прозвищу Михалыч, который и по своему складу-то со скрипом передвигается… шестой, пятый и четвёртый – седые старики, выдернутые из запаса, ещё помнящие с какой стороны держать винтовку, но абсолютно бесполезные когда дело коснётся рукопашной… итого – трое и я.

– Сорок первый!

Хорошо, что хотя бы не жара, не джунгли какие-то или пустыня. Побережье северного моря, чьё название мне много раз называли, но я так и не удосужился запомнить. Полоса земли шириной в две сотни метров. Две сотни метров разбитые на двенадцать секторов, в трёх из которых удалось оживить системы автоматического огня, остальные – в режиме ручного управления.

Нет ничего хуже ручного управления и людей.

Я ведь просил выдать мне хотя бы трёх андроидов серии Калиф седьмой модификации… да что седьмой?.. подошли бы и четвёртые. С ними бы я оживил не автоматические турели трёх секторов, а весь оборонный комплекс Пр-Мар-Йя.

А так?

А так я каждый день пишу запросы на технику, надеясь, что главный офис всё же вышлет сюда один шагающий танк, любой. Без него у меня просто не будет чем подавить корабельную артиллерию, и двенадцать секторов оборонного комплекса Пр-Мар-Йя прекратят своё существование не нанеся противнику никакого урона. Вообще никакого.

А так я пишу запросы на одну и туже амуницию. Скафандры Гелос, боевые стимуляторы, дополнительные комплекты снарядов и патронов, индивидуальные рационы питания.

Питание, даже его почти не осталось. Солдаты пока не голодают, но ещё декада и всё… да, нам даже есть будет нечего.

– Сорок первый!

И я бы сказал, что таков, мол, план руководства. Но нет. Просто глупость. Просто желание сэкономить на всём, на чём только можно. Война – это бизнес. Не лучше и не хуже других. Одни люди продают машины, овощи, дома, а другие – людей. Мы все, оказавшиеся на это побережье, и те, кто вскоре обязательно попытается на нём высадиться – товар. Но только в отличии от того же дома, мы сами себя сделали товаром.

Я продался за сто двадцать тысяч, возможно, сто пятьдесят тысяч – что сверху это уж на усмотрение руководства.

Продался, но не видел ни одного кредита за те два месяца, что мы окапываемся здесь.

Солдатам что-то перепадало, но далеко не то, что стояло у них в контрактах.

Такое чувство, что нас решили тут похоронить.

Глупость, знаю.

Падёт Пр-Мар-Йя, и армия Тигрис получит плацдарм для подготовки наступления в глубь материка.

Даже не так…

Падёт Пр-Мар-Йя, и первый зам Меланче лишится своего кресла, а этого он не может допустить, если, конечно, уже не успел продаться кому-то… тем, же Тигрис, например.

– Сорок первый!

Шум прибоя не слышен из-за воя ветра.

Прохаживаюсь по берегу, поглядывая на корабли стоящие в километре от берега.

У них пока нет разрешения на применение орудий да и на высадку тоже нет разрешения, но они будут. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра, через неделю, через декаду, через месяц…

Я улыбаюсь, смотря в сторону врага.

Улыбаюсь, вспоминая, как много дней назад у моего виска просвистела пуля. Применение порохового оружия классом до третьего протоколом вторжения не запрещено – этим и решил воспользоваться один меткий стрелок, наблюдавший с палубы как я каждый день выходил на этот берег. Это стоило ему жизни – пуля, выпущенная мной в ответ из штатного Ужа, превысив прицельное расстояние стрельбы больше чем в десять раз, попала стрелку в череп.

На следующий день я выстрелил первым, убив ещё кого-то из тех, кто был на кораблях.

И на следующий день я убил.

И на следующий.

С тех пор палубы пустели, когда я выходил на берег.

– Сорок первый!

– Сорок первый на связи. – решив, что дальше злить начальство было бы уже неразумно, ответил я.

Сорок первый… номер… с именем мне было бы тяжелее делать то, что я делаю.

С именем было бы невозможно сотворить то, что я должен сотворить.

Межреальность. Год 2187 после Падения Небес.

Сатана врал – уж я-то это знал точно. Отец Лжи, как-никак. Статус обязывает.

Не было ни шума прибоя, ни воя ветра.

Не было запросов в главный офис.

Не было их.

Был костерок, затерянный среди руин.

Был солдат, смотрящий в огонь.

Были мысли, свои и чужие.

Была нашивка на рукаве, на которой только и различишь, что две цифры «4» и «1».

– Первый из запретных номеров. – грустно усмехнулся Сатана. – Кровавые призраки.

– Скорее уж кровавый понос. – недовольно буркнул Проповедник, сам не заметив того, что на несколько мгновений вернулся к истокам себя самого.

Порядок. Миллисиан. Эпоха Величия, конкретная дата неизвестна.

Незнакомец смотрел на меня с той стороны зеркальной глади.

Один из тех счастливцев, которые оказались на полярном научно-исследовательском комплексе Колыбель в то время, как весь остальной мир оказался спалён в огне ядерной войны.

Один из тех несчастных, чья память оказалась очищена от воспоминаний в день, когда остальному миру пришёл конец.

Незнакомец послушно улыбался и дотошно повторял каждое моё движение, но отчего-то меня не покидало впечатление, что стоит мне отвернуться, и он вернётся к тому, что делал до того, как я подошёл к зеркалу. А делал он вне всякого сомнения что-то ужасное.

– Это нормально. – успокаивал меня голос Матери, когда я вводил себе очередную дозу препаратов.

– Это нормально. – соглашался я, ощущая, как спокойствие растекается по моему телу.

Межреальность. Год 2187 после Падения Небес.

Невнятный шёпот, звучащий за гранью слышимого, сорвал покрывало сна, уже начавшее окутывать моё тело.

Чья-то мольба. Или призыв.

– Не Безымянка, даже не близко. – Сатана даже взгляд от книги не поднял.

– Он зовёт не нас, а Его. – высказался Проповедник, который, видимо, услышал гораздо больше моего. – Его, а не нас.

– Он сам не знает, кого зовёт. – не согласился Командующий.

– Не важно кого он зовёт – некому приходить на этот зов. – отмахнулся Семипечатник.

Это он точно подметил: призыв слишком слаб. Его-то и не слышно мне вовсе, а уж о том, чтобы призвать хоть кого-то серьёзного, и речи быть не может.

Подниматься не хотелось. Хотелось притвориться, что ничего не было, вот только я редко делал то, что мне хотелось, чаще приходилось делать, что должно.

– Там ведь может быть что угодно. – это Проповедник решил мне поведать то, чего я и без него знал. – Хочешь в очередной раз умереть?

– Иди и умри – это ж его лозунг. Забыл что ли? – поднялся Командующий.

– Иди и умри – это неофициальный лозунг подразделени…

Проповедник фразу не закончил, ведь был грубо перебит всё тем же Командующим:

– Да плевать!

А потом уже мне:

– Я с тобой.

Хотел сказать ему спасибо, да он и так знал, что я ему благодарен.

Даже если бы он в одиночку не был способен противостоять армии, я всё равно был бы благодарен ему за то, что он пошёл со мной.

Одному оно всегда тяжелее и страшнее – это я понял уже давно… хотя когда-то… когда-то было иначе…

Гул-Вейт. Год 2187 после Падения Небес.

Бежим. Самым банальным образом. Ногами.

Командующий ругается сквозь стиснутые зубы. В основном на себя, идиота великовозрастного, не сообразившего за столетия нашего путешествия сварганить хоть какое-никакое средство передвижения. Немного на меня, пыль дорожную, за тоже самое. Немного на Проповедника, за то, что оказались мы в километрах десяти от цели. Немного на строителей местных дорог, руки у которых росли явно не из того места, из которого положено расти рукам у тех, кто делает дороги, по которым должны будут передвигаться люди.

– Проповедник, гад. – в очередной раз выдохнул Командующий.

Гад, он, гад, только и так сделал всё, что мог: без подготовки пробил нам дорогу из Межреальности в этот мир, а теперь занят тем, что сшивает материю реальности, не позволяя образоваться полноценному прорыву Пустоты.

Бежим к деревне, что объята пламенем.

– Сатана, чёрт тебя дери! – ору я, понимая, что мы опаздываем, а, возможно, уже опоздали.

– Сразу надо было ко мне обращаться, а не строить из себя героев. – Сатана появился в метрах ста впереди и, спрятав книгу в одном из карманов халата, вновь исчез.

Командующий, буркнув в ответ что-то невнятное, но явно неодобрительное, начал ускоряться, отрываясь от меня с каждым ударом сердца всё сильнее.

Да, не мне, Человеку, тягаться с тем, кто, пройдя бесчисленное множество модификаций, голыми руками сворачивал шеи ангелам.

Гул-Вейт. Год 2187 после Падения Небес.

Горький дым выедает глаза, заставляя слёзы течь по щекам, душит кашлем.

Огонь, дым и запах горелой плоти… как тогда… наверное, я тоже молил о тогда помощи. Я хотел быть спасённым, но никто не ответил мне, а может быть ответил, да ответ оказался совсем не тот, что ожидал я. Всё может быть. Я практически не помню, что же тогда случилось, а то немногое, что помню, скорее всего, сам и придумал… но огонь и дым были… дым и огонь, и трупы, множество чудовищно обгоревших тел.

– Ты – мой должник. – тыча пальцем мне в лицо, проходит мимо Сатана.

Не любит он суеты. Но не Семипечатника же звать было? Тот больше по убийствам. Спасать – не его. Не любит он это дело.

– Шутка в том, что спасение одних, обычно, подразумевает гибель других. А что же это за спасение, если умирает не одни, а другие? – логика Семипечатника проста и понятна.

И я всегда соглашаюсь с ним. С Семипечатником невозможно спорить даже не потому, что он прав, а и потому, что чужое мнение его мало интересует.

Его вообще мало что интересует, кроме убийств, конечно.

– … из-за какой-то псины… – доносится обрывок фразы раздосадованного Сатаны, – … сами тащите…

Какая ещё псина? О чём это он?

– Вот ни всё ли равно тебе, кто это был? – послышался ответ Командующего, который мог бы и притвориться, что не слышал слов Сатаны.

Слёзы, из-за этого проклятого дыма, так и текут.

С трудом прикинув, откуда слышался голос Командующего, поворачиваю туда.

– Ну ты-то куда прёшься? – появившись из дыма, хватает меня за руку Командующий и развернув, тащит прочь.

И правда: куда это я? Командующий сам не справится что ли? Да и с чем там справляться после Сатаны-то?

– Работа истинных людей. Очищение огнём. Помнишь ведь это заклинание? – Командующему дым нипочём. – Как бы наш старый знакомец – отец Жиллиман – не оказался к этому причастен, а то Сатана просто пеной изойдёт, тыкая нас носом в то, что он-то предлагал избавиться того отряда.

Преувеличивает Командующий, конечно. Сатана, если прав окажется, от силы бросит фразу-другую, а то и вообще и слов удостаивать не станет.

Честно, говоря, лучше бы зудел о своей правоте без остановки.

– Да кто его знает – что оно лучше? – не согласился Командующий. – Вон Проповедника слушать – то ещё счастье, так что пусть уж лучше будет, как оно и было до того. Люблю я, знаешь, стабильность.

Командующий всё-таки вытащил меня из дыма горящей деревни, и дышать сразу стало легче.

– Хде? – выкашлял я из себя вопрос.

– Вот. – поворачивается ко мне левым боком Командующий показывая свою ношу.

Пес свисает бесчувственной тушей с его руки.

Простой дворовый пёс.

– Ках?

– Да кто ж его знает как? – опуская на землю свою ношу, развёл руками Командующий. – Да оно и не важно.

Да оно и не важно. Это он точно заметил. Совершенно не важно как персонажу под номером сорок удалось выжить там, где остальные умерли, или как мольба умирающего пса достигла ушей тех, кого прозывали Скрытыми. Важно лишь, что это произошло. Мы работаем лишь с последствиями – причины остались далеко позади, и если начать докапываться до них, то ещё не известно чем это может закончится. И для нас, и для пса, и для причин, конечно.

– Пригляди за псом, пока я за Проповедником смотаюсь. – Командующий уже был готов бежать к тому месту, где Проповедник латал прорыв.

– Не надо ни за кем бежать. – остановил его Семипечатник. – Ты, Командующий, вытащил его из деревни, и, почитай, теперь за отца, а я, раз так дела обстоят, за дядьку сойду. Неужель, для племянника кровь пожалею?

Улыбается Семипечатник. Не припомню, чтобы видел такую улыбку на его лице. Светлую и немного грустную. Не было у него таких улыбок раньше. И где нашёл-то такую только?

Несколько веков спустя благодаря таланту Вёльвы, никем давно уже не прозываемого Летописцем, молва людская да и не только людская будет врать, что волк Фенрир был рождён Гулльвейг от хитроумного Локи.

И, наверное, где это и могло быть правдой.

Тогда же был только пёс, который отказался умирать следом за своими хозяевами.

Простой пёс.

Моргот. Год 2238 после Падения Небес.

Алтарь, хранящий тепло предыдущей жертвы.

Белобрысой Марго не хватило и на минуту.

Теперь пришла моя очередь.

Плохо, конечно, что люди начала-и-конца не дали мне поесть, но хорошо, что не узнали.

А не узнали они меня не только потому, что в их розыскных листах я выглядел куда лучше, чем в реальности, а ещё и потому как банда Белобрысой Марго, которая предпочитала, чтобы её звали Снежноволосая Марго, начали знакомство со мной того, что расквасили мне нос, после чего повёл я их тайной тропкой через Межреальность.

А как не повести, если тебе сразу кулаком в лицо, а затем с намёком так тычут в живот кривым ножичком?

Служка наносит на моё тело рисунок заклинания. Такой же красуется на всех телах, сваленных в кучу за переделами магической звезды.

Магия… не брезгуют, значит, услугами грязных… в когда-то брезговали… и тысячи лет не прошло… или прошло?..

Люди начала-и-конца. Опять они.

Они и их Пожиратель.

Их и немного мой, ведь если бы не я, то получилось бы у них призвать своего Бога Сотворённого, а так… а так получилось, что получилось, не без моего участия, конечно.

– Нет! – истошно орёт один из бандитов, Болт, кажется, которого укладывают на второй алтарь.

И чего орать-то так?

– Тебе-то, конечно, орать нечего. – соглашается откуда-то из тени Сатана. – Ты-то после смерти проснёшься, как ни в чём не бывало.

– Ты так говоришь, как будто то, что я не могу умереть, делает меня нечувствительным к боли. – не мог я не попытаться хоть немного оправдаться.

– А раз ты такой чувствительный, то чего ж полез прямо к алтарям? Проповедник же предупреждал, что тут творится.

– Да потому, что без меня вы бы чёрта с два вмешались.

– А мы и с тобой чёрта с два будем вмешиваться. – ответил Сатана. – Я, ведь тебе ещё на Мнемосе сказал, что зря ты в дела смертных начал вмешиваться. Вмешался – теперь расхлёбывай. Сам. Нечего нас опять вплетать.

– Я сделаю, а ты потом ещё лет десять будешь зудеть, что у тебя, мол, вышло бы куда красивее?

– А я что не прав? Сплоховал ты с Пожирателем. По-умному можно ж было там развернуть всё.

– Ты ещё припомни, что я, дурак эдакий, столько десятилетий не сбегал с Мнемоса, всё Безымянку ждал, которой, возможно, и в живых-то нет.

– А, скажешь, умный?

– Дурак. – честно согласился я. – Только это был мой выбор. Глупый, но мой. А ты-то что?

– А я что?

– Ничего.

Не понимает он или притворяется, что не понимает.

Никуда не вмешивается, книжку свою читает. Что есть Сатана, что его нет. Тень себя самого.

– Сам справлюсь. – закончил я. – А не справлюсь, Проповедник поможет, Командующий подстрахует.

Что ж… уже совсем мало времени осталось.

Его уже почти совсем не осталось.

Сдохну ещё разок… жаль, правда, что так и не покормили.

– Можно начинать. – жестом скомандовал епископ.

Фраза-ключ и заклинания на телах жертв активированы.

Моргот. Год 2238 после Падения Небес.

Три часа спустя на лице одного из клириков мелькнула нервная улыбка: одна из жертв всё не умирала и не умирала. Это противоречило всему, что он знал, но всё же жертва продолжала жить, цепляясь за своё искалеченное существование.

– Скорлупа. – выдохнул епископ и, не справившись с приливом эмоций, умер от разрыва сердца.

Умер, так и оставшись стоять, указывая свои перстом на скорлупу яйца, которая треснула.

Бог Сотворённый пришёл к тем, кто так жаждал его узреть.

– Я бы мог убить тебя прямо здесь и прямо сейчас. – неслышно произносит Сатана, касаясь несуществующей рукой плеча Бога Сотворённого, левого плеча. – Я бы мог, но это было бы слишком просто и для тебя, и для тех нелюдей, что считают себя твоими возлюбленными детьми.

– К тому же надо ж чтобы хоть кто-то наконец утихомирил этого треклятого Пожирателя. – улыбается невидимый никем Проповедник, смотря на Бога Сотворённого, идущего к детям своим.

– Чёрта с два. – махнул рукой Сатана. – Надо утихомирить этого чёртового Человека. К гадалке не ходи – не сделай я, что требовалось, житья бы мне не дал.

Несколькими днями позднее странный недуг поразил тело Бога Сотворённого, обратив того в Скрюченного бога. Рука его утратила подвижность, левая рука Скрюченного бога, а потом и всё тело поддаваясь неколебимой воле Сатаны начало усыхать и перекручиваться, причиняющие нескончаемые страдания Скрюченному богу, чьего прихода так ждали.

Три столетия спустя Скрюченного бога был найден в петле, сделанной из собственного пояса.

Он мог прожить ещё очень долго, но Пожиратель был побеждён, и причин дальше страдать у него не осталось.

Миллисиан. Год 2240 после Падения Небес.

Мне вновь повезло. Крупно.

Поздно поняв, что забрался слишком далеко на север, я был готов за крышу над головой и тепло очага под этой крышей на любую работу. И она нашлась. Работа, за которую никто не хотел браться. Слишком жизнью своей дорожили. А я взялся. Взялся потому, что тоже дорожил своей жизнью. Дорожил жизнью и умел оценивать ситуацию.

Холод убил бы меня не завтра, так через день-другой. На данный факт недвусмысленно намекал закоченевших труп случайного знакомца, который я обнаружил справа от прогоревшего за ночь очага. А ведь вчера это был не труп, а живой человек по имени Бертольд, с которым мы разделили найденный тут же, в сторожке, кусок солонины, который запили растопленным снегом.

Мой предшественник, на предложенном месте, повесился только через месяца три. Столько в этом городе я не намеревался оставаться. Весна придёт я ноги в руки – только меня и видели. И подальше, подальше от этих холодов, а то этот непрекращающийся насморк меня скоро убьёт.

А что работа?

Работа, как работа. Даже лучше, чем рассчитывал.

Смотритель музея.

Музей, как музей. Два этажа да чердак. Барахла всякого, привезённого непонятно откуда, хватает: скелеты какие-то, книги, совсем немного оружия, доспехов, пара щитов, дюжина чучел каких-то мохнатых чудиков, мебель, предметы быта и два зала с картинами. Вот за залами этими, что располагались на втором этаже, и закрепилась дурная слава, а точнее не за самими залами, а за одной из картин.

Тихое место, но не слишком тёплое. Посетителей практически нет.

Фактически, работа моя сводится к уборке помещений. В свободное время беру книги из библиотеки, читаю.

За пределы академии выходить мне не разрешается. Это и понятно: боятся, как бы я не сбежал с добром-то из музея. Но, честно говоря, я и пределы-то музея покидаю лишь когда в библиотеку хожу.

Питание трёхразовое. Еду приносят прямо ко мне, в музей, если вдруг не хватит, можно сходить за добавкой в общую столовую. Обычно, хватает.

По глазам вижу, что считают меня покойником.

Недавно узнал, что ставки делают: через сколько я руки на себя наложу. Хорошо посмеялся.

Старик Лоренцо – библиотекарь – похоже единственный, кого беспокоит моя судьба: уже дважды предлагал мне бежать. Дважды предлагал и дважды услышал мой отказ.

Возможно, я чрезмерно подозрителен, но даже старику Лоренцо я не говорил о своём намерении с приходом весны покинуть это место.

Мысли о самоубийстве, которым окончили жизнь четверо моих предшественников?

Наверное, Миру было бы легче, будь это не просто мысли… или будь способен я умереть…

На связке ключей мой верный слушатель: Воронёнок, вырезанный из дерева. Практически всё свободное от сна время я разговариваю с ним, чем, видимо, убедил случайных свидетелей в том, что мне уже не так долго осталось.

Да, безумец – это моя лучшая роль, хотя от этого немного грустно. Но с другой-то стороны – не всем же принцами, переодетыми в бродягу, или героями, которые решили разобраться с проклятьем, не дающем покоя жителям города быть.

– Так ведь? – подмигнул я Воронёнку.

– Так. – молча согласился он.

Сегодня в городе какой-то праздник: толи день независимости от непонять-кого, толи ещё что в этом роде. Академия тоже празднует, поэтому обед могут и забыть принести, про завтрак-то забыли. Ну и пусть: в столовую за своей едой всё равно ходить не буду. Там люди, а там, где люди, всегда неприятности, для меня. Если бы не холод, чёрта б с два я в этот город заглянул… ладно, пустое, всё равно у меня кое-что на такой случай лежало, так сказать неприкосновенный запас. А завтра, если опять еду не принесут, пойду узнавать: в чём же дело.

До обеда пару щитов отполирую (больше всё равно нет), а то их, видно, с тех самых времён, как на стену повесили, не чистили.

– Почищу щиты и пойду обедать. Почищу и пойду. Всё просто и понятно. Я люблю, когда просто. Я люблю, когда понятно. Но иногда мне кажется, что нет таких вещей в мире, как просто и понятно. Есть лишь наши иллюзии, в которых всё просто и понятно.

А нос уже лучше. Выдох почти нормально идёт, а вот со вдохом хуже. Ну да ладно, всё равно он у меня никогда нормально и не дышал.

– Не смотри на меня с укоризной, мой немой слушатель, – улыбнулся я Воронёнку.

– Ну что ж пора и перерыв сделать. – легоньки стукнув Воронёнка по клюву, сказал я.

Отложив в сторону щит, полез в карман. Там у меня где-то жменька изюма оставалась.

За изюм спасибо старику Лоренцо надо сказать.

В принципе, я это спасибо и сказал.

– В сказке должна быть трагедия. Девушка, которая не может признаться в любви парню. Рыцарь, который не в силах защитить своего короля. Лютнист, потерявший голос. Путник, ищущий спутницу, которой, может, уже и в живых нет. В сказке должна быть трагедия, иначе мало кому она будет интересна? – решая сколько изюма съесть сейчас, а сколько ставить на потом, проговорил я.

Решил всё съесть прямо сейчас.

У людей праздник, так почему бы и мне не побаловать себя?

– В сказке должна быть завязка, прослушав которую становится ясно: кто за что сражается и на какой стороне стоит. Должно быть развитие сюжета. Кровь, предательства, честь и опять кровь. Должна быть и развязка, ставящая всё на свои места, а чаще просто заколачивающая гвозди в крышки гробов, в которых лежат герои. Трагическая развязка предпочтительней и для сказочника, и для слушателя, а мнение героев по этому поводу никому не интересно.

Хороший изюм. Давно я уже такого не ел.

– Автор, заставляющий своего героя страдать ничем не лучше, палача, пытающего беспомощную жертву. И пусть это спорное выражение. Я не буду ни с кем спорить, доказывая свою правоту. Я сказал своё слово и если всем на него наплевать: это их проблемы, а не мои. Мне не нужны чужие проблемы. Да, не нужны… мне вообще мало что нужно, но это «мало» почему-то иногда очень дорого стоит.

Пожалуй, немного изюма всё-таки оставлю, чтобы съесть его после обеда.

– Может показаться, что я люблю, когда у сказок счастливый конец. Нет, не люблю. Не люблю, потому что счастливый конец – это конец, пусть и счастливый.

Беру второй щит. До обеда надо и его отполировать.

– Какие сказки мне нравятся?

Почёсываю кончик носа. Нос – важная штука, почти такая же важная, как живот.

– Мне нравятся те сказки, которые я рассказываю, правда, если я не рассказываю сказку, это ещё не значит, что она мне не нравится.

Обед мне принесли, чем, честно говоря, несколько удивили. Хороший такой обед, праздничный. Приятно порадовали жаркое, добрый кусок сыра и картошка, запеченная вместе с какими-то овощами. Бутыль вина заставил кисло усмехнуться: любовью к спиртному я никогда не пылал. Любовью пылать я и не мог хотя бы потому, что пьяные чаще, чем трезвые, били меня.

Вот такой вот субъективный взгляд у меня на вещи.

– Нет, ну я признаю, что плохо думал о местных, – решив начать с картошки, сказал я Воронёнку, – но завтрак всё-таки могли и принести.

– Что ж ты опять ни крошки не съел? – с укором поглядел я на Воронёнка.

Он проигнорировал меня.

– Дурашка ты, дурашка. – почесал я ему клювик.

Хороший Воронёнок. Весна придёт – с собой возьму.

Нет, красть не буду. Не гоже товарища, как вещь какую-то, воровать. Выкуплю. Обязательно, а захотят просто так отдать – всё отплачу, оставив монеты лежать где-нибудь на территории академии.

– Знаешь, тяжело спасти героя, которого автор решил убить ну или покалечить там… – проговорил я, направляясь в картинную галерею, – любого от его автора тяжело спасти, не только героя, но и второстепенных персонажей, которые и на людей иногда не похожи, так картонки, заполняющие вакуум. О фоне в лице живых и не живых существ, которые упоминаются, но не конкретизируется, я вообще не говорю. И выглядит это не лучшим образом: пришёл дурачок да и плачется, просит не мучить то, чего вроде бы и нет. И вообще какое право он, дурачок тот, имеет? Идея-то автора, мир его, со всем, что там есть. Это его собственность. Его. А тут дурачок.

Воронёнок молчит с одобрением.

– Что тот дурачок может? Попросит прекратить – плюнет ему в лицо автор и будет прав. Сам начнёт писать о том, что всё мол хорошо у героев- сотворит он новый мирок, а старый лучше не станет. Убьёт автора – умрёт следом за творцом своим и мир его. Но дурачок он-то на то и дурачок, что может позволить себе то, что иные позволить не могут.

Понимаю, конечно, что в галерее всё в порядке (на этой неделе уже убирался там), но всё же решил заглянуть. Так, на всякий случай.

Оно ведь так бывает. Идёшь, а пистолет в кобуре. И деваться ему вроде из той кобуры некуда, а всё равно нет-нет, да и коснёшься его рукой или глаза скосишь, проверишь. В кобуре он, как и предполагалось.

– Дурачок он на то и дурачок, чтобы всех своими поступками удивлять, поэтому становится он частью истории, что автор пишет. А там, глядишь, и пара-тройка героев к автору наведается да и объяснит, что к чему. Правда, про героев это я, так, к слову. Не в том дело, кто там к кому будет в гости ходить, а дело в том, что мирок-то авторский с дурачком схарчил и часть реальности, к которой и сам автор принадлежит, оттого и потерять свою власть автор может… а может даже совсем наоборот… это уж от дурачка зависит…

Как и предполагалось, галерея радовала образцовым порядком. Даже пыли на рамах было чуть меньше, чем предполагалось. Так, местами едва заметный налёт: дунешь, и не станет его. Дуть не хотелось.

– Вот чьему бы автору я бы руки-то поломал да кисти в одно место запихал. Вместе с мольбертом.

Печально известная картина. Та самая, что дурной славой пользуется.

Каждый раз я у неё останавливаюсь. Каждый раз изгаляюсь, выдумывая: что бы с автором сделал, попадись он мне.

С автором непревзойдённой по детализации картины. Картины, смотря на которую, ты видишь реальности застывшее мгновение. Отчаяние в глазах поверженных воинов почти материально. Реальность оторванных конечностей и разорванных грудных клеток ужасает, побуждая найти хоть кого-то способного выжить, если время вновь обретёт власть над этим полотном. Безошибочно выбранный ракурс: ты стоишь перед картиной, а взгляды умирающих героев направлены на тебя, будто бы и ты часть реальности, сотворённой на полотне. Нет, не часть… больше… будто бы ты и есть то чудовище, что разверзло перед ними бездну абсолютного отчаяния.

Кстати, об абсолютном отчаянии. Картина так и называется: Абсолютное Отчаяние. Авторство приписывают Анатолю Винчи, который якобы за возможность сотворить этот шедевр продал Дьяволу душу и, как говорят, только свою. Вполне возможно, что оно так и было, ведь в документах, которые мне попадались, упоминалось, что Анатоль Винчи отравил больше полусотни гостей, приглашённых к нему на день рождение, а последние штрихи на картине он сделал на рассвете, прямо перед казнью.

– Я опять отошёл от темы… – легко хлопнул я себя по лбу.

Мне нет никакого дела до того, кто эту картину рисовал. Меня вообще не волнует, кому и что он продал за возможность нарисовать эту картину. И уж тем более мне безразлично мнение других людей, видевших эту картину. Возможно дело в том, что я слишком много в жизни этой видел. А может, наоборот, всё дело в том, что я ещё ничего в этой жизни не видел. Может, но и это меня не очень-то заботит.

Просто я не люблю… просто не люблю, когда вытаскивают на свет одни из самых отвратительных аспектов бытия и ставят его в рамку, называя произведением искусства. Не люблю, когда смертные восхищённо цокают языками, искренне наслаждаясь видом умирающих в агонии воинов. Почему-то сразу вспоминается круг арены, подобный адской сковороде. Песок, чёрный от пролитой крови. И горожане, орущие с трибун. Им хорошо. Они смотрят представленье. Посмотрят и пойдут домой. А ты маленький и жалкий стоишь на раскалённом песке. Стираешь пот тыльной стороной ладони со лба и прикидываешь: как бы так извернуться, чтобы вперёд ногами не тебя сегодня вынесли, а кого-то другого.

– Нет, я не беглый гладиатор, который решил скрыться в северных снегах. – поймав взгляд Воронёнка, решил немного прояснить ситуацию я. – Я просто бродяга, у которого волей случая в кармане оказалась история о песке арены и безразличном солнце, висящем высоко в небе. Но не о них речь.

– Говорят, что люди, которым нечего рассказать о себе, рассказываю о других. Наверное, так оно и есть.

Воронёнок молча согласился. Впрочем, не соглашался он со мной тоже молча.

– А ещё говорят, что нет в этом Мире такой вещи, как Случай. Наверное, так оно и есть.

С укоризной поглядел на меня Вороненок:

– К чему это ты клонишь?

– Задай тот же вопрос свежим всходам. – улыбнулся я.

Всходы… золотые поля пшеницы… дорога великих ветров… голубая планета…

– Спроси, а я потом добавлю: наверное, так оно и есть.

– Скучаешь? – входя в зал, поинтересовался Лоренцо.

О том, что у меня гости я понял секунд тридцать назад, когда стали слышны шаги. Недели две назад о приближении людей можно было узнать минуты за три: некоторые из ступеней лестницы, ведущей ко мне, на второй этаж, невозможно громко скрипели. Скрипели – прошедшее время. Теперь не скрипят. Повозиться, правда, пришлось изрядно, ведь плотник из меня аховый.

– Наверное. – пожал я плечами.

Пузатый бутыль вина в руках библиотекаря говорил о том, что старик, видимо, тоже «наверное» скучавший, нашёл способ развеять скуку.

– Я так и думал, – кивнул старик, – ты ведь, скорее всего, даже не удосужился узнать, что сегодня за праздник такой. Так ведь?

– Так. – соглашаюсь я и откладываю в сторону книгу, которую незадолго до прихода Лоренцо, решил полистать.

– Откровения Паука?.. – бросив взгляд на обложку, улыбается старик. – Хорошая книга.

– Откровения Паука? – переспросил я, ведь заглавие у книги было совсем другое.

– Пауль Карта, – проводя свободной рукой по обложке книги, пояснил библиотекарь, – ПАУль Карта… хотя даже зовись он не Карта, а Джофсон, всё равно был бы Пауком.

Паук… хорошее прозвище. Как раз для человека, заметившего, что верёвка, цепь, либо же обыкновенная нить определённым образом сплетённая и наброшенная на представителя потустороннего мира, сковывает его движения не столько благодаря физическим своим свойствам, сколько из-за возникновения сложного комплекса связей, приводящих к формированию заклинания.

– Паук был гений,– продолжает Лоренцо, опускаясь на кресло, что стоит здесь именно для него,– книга, что ты сейчас читал, перевернула этот мир, дав всем людям, а не только избранным представителям знати, оружие с которым они могли противостоять чудовищам. Паук переломил ход истории и теперь чудовищ, которые когда-то уничтожали целые города, а иногда и страны, можно найти лишь в самых отдалённых частях этого мира.

– Это я знаю, поэтому и решил заглянуть в оригинальные «Основы теории сетей». – улыбаюсь я.

– И что же ты там хотел найти? – тоже улыбается, хитро. – Современные справочники куда более простым языком написаны, да и узлы там намного проще.

Всегда он так: каждую мелочь пытается выяснить.

– Хотел поглядеть я на старые узлы и сети, которые с их помощью плелись. – честно ответил я.

– Интересно, значит, стало? – ещё хитрее улыбнулся Лоренцо, пододвигая к себе две кружки.

– Можно и так сказать, – кивнул я, – только, честно говоря, это так, баловство одно – всё равно ни одного мало-мальски интересного узла не то что запомнить, просто сплести, по инструкции, не получается.

– Вот только зачем тебе это? Не на чудовищ же ты собрался в наших краях охотиться. Или всё же…

Многозначительно так замолчал. Даже вино перестал наливать. Смотрит так, с подозрением.

– К картине это никакого отношения не имеет, – поспешил я успокоить старика, – просто действительно стало интересно. Оригинальное ведь решение этот Карта нашёл для старой доброй задачки, как не-магу победить мага. И я склонен считать, что высказанные им теории являются наиболее общими из тех, на которые я натыкался в своих странствиях.

– Теперь понятно почему ты взялся именно за труд самого Паука. – согласно кивает Лоренцо, возобновив наполнение кружки. – Паук смотрел на мир как раз под этим углом. Те, кто обладает магией, не важно люди это, нелюди или же чудовища какие-то, против тех, кто магией не обладает. Именно по этой причине в современных справочниках узлов поменьше и в основном мелочь всякая, но против чудовищ и этого с лихвой хватает.

Принимаю кружку с вином.

– Так почему же оригинал можно без проблем достать, раз такое дело? – удивился я.

– Кто сказал, что её просто достать? – хитро усмехнулся старик. – Эта книга у Охранки проходит по второму списку, для служебного пользования книга. Магам ведь тоже надо изучать методы, которые могут быть использованы против них.

Охранка?.. второй список?.. даже не зная, что конкретно под этими словами подразумевается в этих краях, было понятно, что дело серьёзное.

– А не сильно ли ты рисковал, доверяя эту книгу такому проходимцу, как я?

Лоренцо прежде чем ответить отставил в сторону бутыль с вином, и откинулся на спинку кресла:

– Да не очень, если учесть два факта. Во-первых, шанс, что кто-то обнаружит у тебя эту книгу ничтожно мал в виду того, что очереди из посетителей в этот музей не наблюдается.

Не спеша так ответил и пригубил вина.

Я последовал примеру старика.

Хорошее видно, грех не испить.

– А во-вторых?..

– А во-вторых, – вздохнул Лоренцо, – во-вторых, согласно данным Библиотеки следователь Охранки должен прибыть сюда только завтра утром.

Я аж хрюкнул от неожиданности.

Шутка такая что ли?

Ну для первой шутки, что я услышал от этого седого старичка, неплохая шутка.

– Лоренцо, если это была шутка, то ты забываешь: я не местный, я в ваших заморочках не разбираюсь. – ухмыльнулся я и сделал ещё глоток.

Лоренцо улыбнулся и кивнул, то ли мне, то ли какой-то из своих мыслей.

Кивнул, улыбнулся и, прильнув к кружке, одним залпом осушил её, чтобы уже пустой поставить на стол, рядом с полупустой бутылкой.

– Одиннадцать серебряных империалов, – произнёс Лоренцо, ставя на стол рядом с кружкой и бутылкой, башенку из монет, – выходить рекомендую через главные ворота, стража уже должна была распить ту бутыль, что я им принёс.

– Стой, стой, стой. Не с того ты начал. Давай с начала, а то я ещё подумаю, что у тебя разум на старости лет помутился.

Моя кружка присоединилась к своей товарке, заняв место на столе, рядом с монетами.

– Я – Библиотекарь.

– А я – бродяга. И я уже говорил, что не разбираюсь в ваших заморочках.

– Неужели ты никогда не слышал о Библиотеке?

Приятно было видеть искреннее удивление на лице Лоренцо.

– Много чего я слышал, ещё больше о чём рассказывал сам. Библиотека… могу сходу припомнить пару историй о боевых библиотекарях, хотя бы о тех, что с острова Батнор, на котором собраны истории жизней всех великих людей… вот только не тянешь ты на библиотекаря с Батноры… ты вообще не тянешь ни на одного героя из тех, что я могу припомнить…

– Не стану с тобой спорить, но, если я не тяну на героя историй, о которых только что упомянул, это ещё не значит, что я потяну роль героя в данной конкретной истории.

– Какой истории, Лоренцо? Это же не история… это даже завязкой назвать можно лишь с большой натяжкой…

– Ты прав, это ещё не история. История начнётся завтра с прибытием следователя Охранки.

– Всё-таки сообщили кому нужно о том, что тут происходит, а то я уже скоро начал бы думать, что это такое у местных развлечение: предлагать бродягам работать в музее, а затем делать ставки на то, когда же он покончит с собой.

– Начал бы думать… нет, не начал бы, – покачал головой Лоренцо, – ты бы сегодня умер.

Странные дела творятся. Вроде бы и говорит Лоренцо вещи понятные, да только с реальностью они как-то не вяжутся. Списать бы это на пьяную болтовню, да трезв он. И я трезв. Оба трезвые, да только разговор какой-то странный выходит. Библиотека эта его опять же.

– Умер бы… то есть теперь не умру?

– Если мне удастся тебя убедить бежать, то не умрёшь.

Серьёзно. Он действительно это серьёзно.

Впервые за время разговора скосил взгляд на Воронёнка.

Тот был полностью уверен в том, что Лоренцо пытается меня спасти от реальной угрозы для моей же жизни. Мне бы его уверенность.

– Давай будем считать, что уже убедил. Вот только какая тебе выгода от моего спасания? Одни растраты. – сказал я, показав пальцем на башенку из монет. – И немалые, мне столько и за несколько лет не скопить.

Воронёнку мои слова не понравились. Мне, впрочем, тоже. Вышло гораздо грубее, чем рассчитывал.

– Выгода моя, разумеется, немалая. – грустно улыбнулся в ответ старик. – Мир, в котором я теперь живу, не обеднеет на одного бродягу, у которого из друзей в это мире один Воронёнок, да и тот вырезан из дерева неизвестно когда.

Улыбаюсь.

Я всегда улыбаюсь. Из всех масок я оставил себе только эту. Оставил и не жалею: настоящему актеру не нужно сто масок для ста ролей, сгодится и одна.

– Я уеду, Лоренцо. – потирая кончик носа, произнёс я. – Прямо сейчас уеду, мне собраться – только подпоясаться.

Наверное, тут и нужно было закончить, но я продолжил:

– Вот только серебро своё убери – не опускай меня до жалкого бродяги, который готов продаться за одиннадцать серебрянников. Одиннадцать, это не тридцать, но вдруг и их хватит, чтобы свой окончится в петле? Убери.

Всё, что должно быть сказано, я уже сказал.

Чего сидеть? Пора подниматься. Подняться я не успел.

– Дурак ты. – бросил мне в лицо Лоренцо.

С сочувствием так бросил. Отчего это прозвучало ещё обидней.

И чего это я дурак-то? Сам говорит глупости, деньги суёт, ну может не слышал я о его Библиотеке, не слышал и об Охранке, ну так и что из этого?

– Дурак ты, раз решил, что тебя я покупаю. Я совесть свою заставляю замолчать.

– А совесть твоя тут при чём? Ты ж меня не только от смерти спасаешь, да к ещё и денег даёшь. – спросил я, вдруг передумав вставать.

Молчит Лоренцо. Глаза опустил. Не водилось этого ещё за ним. Всегда в лицо говорил, что думал.

– Да при том, что этот твой Лоренцо не сказал ещё об одном, что ждало тебя. – вмешался в наш разговор молодой мужчина, материализовавшийся прямо перед столом. – О люблю, о великой и трагичной люблю, читая о которой молодые девушки будут утирать слёзы.

Маг. Только мага тут и не хватало. Будто бы без него этот разговор не был достаточно безумен.

Нет, маги, конечно, всегда отличались экстравагантной внешностью, но этот оказался вообще уникумом. О стрелки его брюк, казалось, можно порезаться. Белая рубашка с накрахмаленным воротником. Галстук, жилетка и пиджак, из кармана которого выглядывает золотая цепочка часов. Руки скрещены на груди. Волосы зачёсаны назад. Уверен, привстань я из-за стола, и увидел бы туфли, на которой трудно было бы сыскать и пылинку.

Странный маг. В это мире так не одеваются.

– Уважаемый, вы что-то путаете. Если я сегодня должен был умереть, то как же я…

Удара я не заметил, да и не почувствовал. Просто, так и не договорив, оказался лежащим на полу.

На счёт обуви мага я не ошибся.

– Как же вы нас уже достали со своей Библиотекой. – вновь заговорил маг. – Это мы – Библиотека. Мы следим, чтобы Книги никто не переписывал, чтобы глупцы не коверкали замысел Авторов, поэтому мы и можем входить в Книги в моще и красе, а не прокрадываться между строк, годами ожидая нужного часа, как это делаете вы.

Подняться. Тихо и спокойно. Просто подняться и опереться на стол. До него всего пару метров. На столе нож. А нож – это шанс. Маг, конечно, это маг, но нож в сердце – это нож в сердце. Шанс, ведь он же не убил меня, а просто выдернул из-за стола. Или телепортировал?.. нет, нет, лучше об это не думать, ведь тогда… нет, не думать об этом…

– Вы не Библиотека – вы Хранилище. – парировал Лоренцо.

Твёрдо так ответил. Удивительно твёрдо для старика в подобной ситуации.

Маг сел на моё место, напротив Лоренцо, а я уже на четвереньках.

– Да, да. – захлопал в ладоши маг. – Именно это я каждый раз и слышу. Вы бы, дорогие мои фанатики, хоть пару-тройку новых фраз что ли выучили, а то честно слово – такими темпами я буду сперва вам головы отворачивать, а потом зачитывать статьи и параграфы, которые были нарушены.

Вляпался… статьи.. фанатики… может Лоренцо и фанатик, может и нарушил что-то там, только это старик жизнь мне хотел спасти, а этому магу это не нравится. Ему нужен другой расклад, тот в котором я умру. И теперь я действительно верю во всё, что говорил Лоренцо, ведь маги не заходят на посиделки к обычным библиотекарю и бродяге.

– Да, может быть мы и фанатики, но, по-моему, лучше быть фанатиком и спасать людей, чем быть нормальным и позволять миллионам перечитывать строки о том, как страдали и погибали люди, единственная вина которых что они были написаны, а не рождены.

Это Лоренцо. Старик, что сидит напротив мага. Голос его непозволительно спокоен.

–Вот опять… – всплеснул руками маг, – я же…

Договорить он так и не успел – Лоренцо щелчком пальцев отправил в полёт клубок ниток.

В первое мгновение ни я, ни маг не поняли, что произошло.

Но во второе мгновение, я уже понял, а он – так и не понял, ведь попытался сотворить заклинание, чем только усугубил своё положение: нити и узлы, созданные Пауком, сработали так, как и должны были, высосав из заклинания всю ману и использовав её для своего усиления.

И вот уже повалился на пол маг, пытаясь вырваться из кокона, нити которого что всё плотнее окутывали его.

– Мой наставник любил повторять, что с этими гадами, как с крысами – если видел одну, значит где-то рядом их целый выводок. – вздохнул старик и вернул опрокинутой бутыли вертикальное положение.

Вино, что всё же вылилось на стол, теперь каплями срывалось на пол. На тот самый пол, с которого я так и не успел до конца встать и на котором уже практически и не дёргался кокон, с магом внутри.

– Ты бы не тянул и бежал отсюда поскорее, а то ведь на твой счёт у них один план – твоё тело должны найти у картины. Мёртвое тело, я замечу. – принимаясь вновь выстраивать башенку из монет, проговорил Лоренцо. – В местах. Что не прописаны в Книге очень трудно ориентироваться, а сбежавшего персонажа так вообще практически невозможно найти, так что не тяни.

– Не стану Лоренцо. Прямо сейчас и покину это место. Плащ, сапоги и котомка у меня в каморке, а она у выхода.

Забрал со стола нож, подхватил Воронёнка. Нечего ему тут оставаться, со мной ему веселей будет.

Монеты? Башенка уже на половину достроена.

Заберу. Все. Имею право. Я до весны никуда не собирался, а тут такая история завертелась. Так что имею полное право.

– Считай, что за то, что я тебя всё это время твой трёп терпел, расплатился. – подхватив лишь три монеты, подмигнул я старику.

– Знаешь, вот смотрю я на тебя и не верю, что такому могло найтись место в одной из величайших историй о любви.– улыбнулся он мне в ответ.

– Бродягам и трусам в них нет места, а я, как это тебе должно быть уже известно, и то, и другое в одном флаконе.– бросил я уже у двери.

Распахнуть дверь, за ней ещё один зал. За ним ещё зал и лестница. За лестницей, у самого выхода, моя каморка.

Вот только дверь распахнул не я.

Её распахнул маг. Второй.

И вновь удар, который я ни заметил, ни ощутил.

И вновь я на полу.

– Господин Лоренцо, своими действиями вы только усугубляете свою вину. – произнёс маг, так и оставшись стоять в дверном проёме. – Теперь к списку ваших преступлений будут добавлены новые статьи, как то: оказание сопротивления представителю Библиотеки и убийство Библиотекаря. А я это, довожу до вашего сведения, очень скверные статьи, одна из которых предусматривает наказание вплоть до помещения в Переплёт.

Было бы гораздо проще, если бы маг сломал мне пару ребёр или от его удара я не мог подняться на ноги, тогда бы было у меня оправдание лежать на полу и не вмешиваться, ждать, чем всё закончиться, но нет же, отшвырнул меня, как котёнка, как и первый, будто бы не стою я того, чтобы ударить меня, как положено, чтобы кровь была, чтобы боль была и осознание того, что не может обычный человек противостоять магу.

– Не советую предпринимать опрометчивых действий. – предостерёг меня маг, увидев, что я перехватил нож поудобней. – Инструкции рекомендуют нам не причинять вред персонажам. Рекомендуют, но не запрещают. Улавливаешь разницу?

Персонаж.

Персонажи нужны, ведь должен же быть что-то на фоне. Кто-то должен ходить по улицам, по которым идёт герой. Кто-то должен выпивать в одном с ним трактире и подавать ему пиво… или водку… или кашу со шкварками.

Персонаж. Даже имени нет.

И лица нет.

Он будет таким, каким его представит читатель.

Зачем тратить строки Книги на то, что читатель сам может дорисовать?

Опять же сам герои, тоже персонаж, плюс его спутники, его враги. На них можно больше усилий потратить. Можно и имена, и характеры прописать. Внешность тоже можно дать: у того глаз косит, а тот слегка прихрамывал, ведь семь лет назад на дуэли, отстаивая честь трёх серых бродящих кошек и одного рыжего котёнка, был ранен он графом фон Блюх без Блох.

Вот только что за персонаж я?

Лоренцо сказал, что не верит, что мне могло найтись место в любовной истории.

Да и тот, первый маг тоже что-то говорил обо мне.

Обо мне?

Вот только почему не помню я своего лица и имени?

Улыбаюсь. Глупо как-то вышло. Было же у меня имя. Всегда было. А теперь нет его. Вон у Вороненка есть, у Лоренцо есть, даже у этого места есть, это академия Святого Лучиано. У них есть, а у меня нет. Нет, но было.

– Имя моё не напомните? – так и не решив, стоит ли мне подниматься, вопросил я.

– Что? – почти синхронно переспросили Лоренцо и маг.

– Имя, говорю, моё назовите.

Смешно вышло. Жил себе жил, а оказывается – имя потерял.

Бывает же такое.

Да и лица особо у меня нет, так тень одна, а не лицо.

И как же я раньше этого не замечал?

А вот теперь смотрю в начищённый мной же щит и вижу – нет лица.

– Б-бертольд.– неуверенно как-то выдавил из себя Лоренцо.

Маг же сделал несколько шагов назад, в дверной проём:

– Нет, ты не Бертольд… роль его, но персонаж другой…

Вот, оно как вышло. Ходил, бродил да, видно, на одном из перекрёстков не ту дорогу выбрал. И себя позабыл, и место Бертольда занял. Его роль забрал. Вот он тем утром и не проснулся. А Книга теперь меня под себя переписывает.

– Ведь так уже было? – это Воронёнок.

– Нет, так ещё никогда не было. – улыбаюсь я. – Раньше было гораздо страшнее и безнадёжней.

Лицо всё также скрыто тенью, но на нём появилась улыбка – я вижу этот оскал в щите.

– Как я погляжу, твой напарник звёзд с неба не хватал. Не заметил он то, что ты понял практически сразу. – отбрасываю в сторону бесполезный в данном раскладе нож. – Опять же трепаться начал. Убить себя позволил. Эй, Лучиано, он ведь мёртв или как?

Опять пол.

Телепортация. Да, с таким кадром обычному человеку не совладать. Первого Лучиано внезапной атакой достал, тот просто не ждал от старика такой прыти. Второго так не подловить. Плюс что там у этого второго, кроме телепортации? Много чего может быть. И есть, я в этом уверен. При желании этот маг может всю академию с землёй сровнять, а затем до утра по камешку отстроить. Видели мы ему подобных. Только вот Редактора умнее были – сами в сюжет не лазили, поэтому достать их было куда как сложнее.

– Но ведь ты и до них добрался.

– Я до них добрался. – согласился я с Воронёнком. – Я до всех добрался. Добрался и убил.

– Всех убил и тебя убью. – это я уже магу.

Книга, это всего лишь Книга. Жалкое подобие Легенды.

Реальность этого мирка, лишь ложь, застывшая мёртвыми знаками на страницах.

Чужая ложь.

А будет моя.

– Эй, маг, давай ещё раз. – разминаю плечи, слыша хруст. – Давай, маг!

Ничего не происходит.

Хотя нет, происходит. На лице мага отражается удивление, через мгновение сменяющееся страхом. Этого времени мне хватило, что преодолеть треть расстояния, разделяющего нас. Страх сменяется ужасом. Нелепый взмах руками, меня не остановил. Налетаю на мага, валя его на спину. Ключ раз за разом вгоняю в левую сторону его горла. Маг храпит, булькая разорванным горлом. Он умирает, а на клюве Воронёнка блестит капля крови мага.

Вообще-то Воронёнок весь в крови, так что нет ничего удивительного, что на клюве есть кровь. И я в крови. Разорвать ключом горло – не самый изящный способ избавиться от противника. Вот только именно это пришло мне в голову. Нож-то я выбросил. И чего я его выбросил? Ладно, и так вышло неплохо.

– Эй, Лучиано, так что там с твоим магом? Жив или как?

– Да, жив, он жив.

Это они зря. Оба. Лучиано – потому что мага не убил, а маг – потому что жив остался.

Поднимаю с пола нож. Подбросил раз, другой в руке. Маловат. Ничего, тут меч есть, недалеко.

– Т-т-ты чего это удумал? – вытаращил на меня глаза Лучиано, когда я с мечом подошёл к кокону, в котором заключён первый маг.

– Слушай, Лучиано, знаешь я бесконечно удивлён тем фактом, что такие наивные глупцы, как ты, вообще попадаются. – меч один ударом пробивает тело мага и входит в паркет. – Ой, да ладно, тебе кривиться. Что ты с ним хотел делать? Отшлёпал бы по попке и погнал домой? А он потом вогнал бы тебе в спину нож?.. хотя нет, маги ножи не используют… Знаешь, такие как ты вызывают у меня два чувства: восхищение и неприятие, граничащее с ненавистью.

Лучиано приоткрывает рот, и мне кажется, что он хочет что-то сказать.

– Молчи, Лучиано, я же сказал, что бы ты слушал, а не говорил.– беру тряпку, которой обычно протираю пыль, и начинаю оттирать кровь с рук и одежды.– Понимаешь, нельзя не восхищаться глупцами, которые влезают в то, чего не понимают до конца, ставя на кон свою жизнь. Нельзя не восхищаться их наивным желанием изменить чью-либо жизнь к лучшему. Но в тоже время глупо было бы не задаться вопросом: а кто дал им право определять, что к лучшему, а что, наоборот, к худшему? Не обернётся ли спасённый от смерти бродяга насильником и грабителем или чем-то гораздо более мерзким и смертоносным? Монстром, что, утратив своё имя, будет мстить мирку, который забрал единственное, что всегда было с ним? Его имя. Ответь, мне Лучиано, как ты определяешь, что есть хорошо, а что плохо?

Губы старика дрожат. Страх я вижу в его глазах и непонимание. Зря он так на меня смотрит: не заслужил я того, чтобы Лучиано меня боялся.

– Ладно, тебе, Лучиано, сейчас поговорим, может и станет всё на свои места. – сажусь я за стол. – И нечего смотреть на меня так, лучше давай наливай вино, а то я руки ещё от крови не до конца оттёр.

Движения старика слегка замедлены и не совсем точны. Ну, в этом как раз ничего удивительного нет, ведь в данный момент, выкинутый мной фортель, ищет своё место в мироздании. В смысле, мироздание этой Книги пытается подстроить мои действия под свои законы, ну и законы тоже в большей или меньше степени подстраиваются под мои действия. Эти процессы и приводят к некоторым искажениям в восприятии. Но это по сути мелочи жизни, ведь ничего глобального я не нарушил, так что найдётся место и для моих действий.

– По тому, что я только что увидел, могу судить, что и твоя Библиотека, и Библиотека наших дорогих мертвецов, либо реально не ставят себе целью полное и окончательное истребление конкурента, либо просто не знают, как это провернуть. Ну а в виду того, что я не люблю, когда меня пытаются убить, то я позволю себе поделиться с тобой некоторой информацией. Конечно, информация эта изрядно устарела, но, как я надеюсь, позволит тебе и твоей Библиотеке пусть не уничтожить конкурента, так хоть сражаться на равных, а то ведь, судя по тому, что я только что увидел, шансов на победу у тебя, Лучиано, не было никаких. И если бы не я, тебя бы уже спеленали и выдернули из этой Книги.

– Но убивать их было не обязательно. – с укором произнёс Лучиано, пододвигая ко мне кружку с вином.

– Знаешь, если в твоей Библиотеке все такие же наивный люди, как ты, то я удивлён тем фактом, что вы ещё не истреблены под корень.

– Это не наивность: мы считаем, что бессмысленно спасать кому-то ни было жизнь, при этом отнимая чужие жизни. Спасать одних, при этом убивая других – это лицемерие.

Расхохотаться что ли в ответ? Ладно, не буду. Нет тут ничего смешного. Да и Семипечатник говорит, считай тоже самое, только другими словами.

Говорить-то говорит, но убивать не перестаёт.

– Была бы шляпа – снял бы в знак уважения к подобной философии. Но считаю свои долгом заметить, что подобный взгляд на вещи гораздо более эффективен при наличии у его обладателя козырей, способных перебить любую из карт, брошенных на стол. Вот о том, как раздобыть эти самые козыри мы с тобой сейчас и поговорим.

И я говорил. Много говорил, часто теряя нить повествования из-за того, что завязал в незначительных подробностях и бесполезных воспоминаниях. Говорил, объясняя, что при правильном внедрении в Книгу магов, с полной адаптацией их под законы этого мирка, у меня не было бы и шанса убить мага, ведь его магия была бы плоть от плоти этого мирка, а не иллюзией, обретающей реальность за счёт нашей веры в то, что это не иллюзия, а реальная магия. Говорил, как разыскать для себя значительную роль, как затесаться среди сильных этого или какого другого мирка. Говорил о связи имени, роли и самого персонажа и их взаимном влиянии.

Говорил, всё отчётливей ощущая полные страха и ненависти взгляды, которые бросали на меня из теней.

Плохо, что не помню я своего имени. Слишком плохо, ведь, похоже, Книга уже определилась с моей ролью. Простой и понятной ролью. Её ведь можно сыскать почти в любом мирке. Отступник, Уничтожитель, Пожиратель, Неназываемый, Безымянный – да мало ли как в этом мирке называет эта роль? Монстр столь ужасный, что имя его и дела его было решено стереть из истории. Отличная роль. Под меня писана. Я ведь и не против был бы её отыграть, но не в этот раз. Уж как-нибудь без меня.

Похлопал старика на прощание по плечу и, оставив на столе три пустых бутыли (первую притащил Лучиано, ещё вторую принесли мне сегодня с едой, третья же уже давно пылилась у меня в каморке), пошагал я к картине. Не нравилась она мне. Всегда не нравилась, только раньше ничего поделать я не мог. Не мог ничего изменить в реальности воинов, искалеченных неведомым монстром, коего художник не стал изображать на полотне. Это и понятно – так страшнее. Мы видим лишь воинов с оторванными конечностями или вообще разорванных на несколько кусков. В проломленных доспехах. Тщетно пытающихся зажать рану на разорванном горле. С открытыми в беззвучном крике ртами. У одного даже можно заметить слёзы текущие по щекам. У этого воина нет руки и не хватает левой части доспеха, чуть выше пояса, этого доспеха нет вместе с плотью, который тот должен был уберечь. Рядом с воином голова молодого паренька.

– Ты уж пригляди, что б эти чего не выкинули.– косясь на тени говорю я Воронёнку.

Без пригляда тут никак – не факт, что сюжетная линия зачахнет и сойдёт на нет после моего ухода, а продолжения её никак нельзя допустить. Никак нельзя.

Карканье служит ответом мне.

Ворон, чьи крылья сотканы из самых тёмных ночей этого мирка, кружит где-то в небе над академией.

Он приглядит. Он умный малый, не зря же я ним столько времени общался.

– Ну что, дорогой Винчи, поглядим, что за монстра ты припас для меня…

– Ну и кто-нибудь соизволит мне помочь? – почёсывая затылок, поинтересовался Семипечатник.

– Я ранеными занимаюсь, – развёл руками Проповедник, – так что на меня можешь и не смотреть.

Сатана тот вообще, игнорируя окружающую реальность, опустился на камни и готовился читать какую-то книжку.

– Похоже, как обычно лишь один я могу протянуть тебе руку помощи. – довольно ухмыльнулся Командующий, доставая из кобуры пистолет.

Заявление товарища особой радости у Семипечатника не вызвало. Оно, в принципе, и понятно было: из всей компании Командующий меньше всего походил на помощника.

– Рассчитываю на тебя. – без энтузиазма махнул рукой Семипечатник, поворачиваясь спиной к Командующему и лицом к монстру.

Первый выстрел не заставил себя долго ждать.

Керамическая пуля, пробив лёгкое и сердце, выпорхнула из груди Семипечатника.

– Премногоблагодарен. – не оборачиваясь, произнёс Семипечатник.

– Всегда можешь на меня рассчитывать. – ухмыльнулся Командующий, пряча пистолет обратно в кобуру.

На предохранитель не поставил, да и пуля в стволе осталась, так на всякий случай. Понимал, конечно, он, что у Семипечатника никакого “всякого случая” при подобном раскладе возникнуть не могло, но говорят ведь, что бережённого Бог бережёт.

Улыбался Семипечатник, сжимая руку на рукояти несуществующего клинка. Улыбался, вытаскивая за ту самую рукоять из кровавого пятна на груди своей, мяснический тесак с полуметровым лезвием. Когда убивал, он практически всегда улыбался.

Шаг. Семипечатник уменьшается в росте, но это только иллюзия, ведь он всего лишь сгибает ноги в коленях и сильно наклоняется вперёд; наклоняется так сильно, что от падения его спасает лишь второй шаг. Третий шаг и он уже несётся на встречу монстру.

– Пол-локтя выше солнечного сплетения – критическая точка. – подал голос Сатана.

Уходя от удара когтистой лапы, проскальзывает Семипечатник между ног противника и, совершив разворот, метает своё оружие в спину чудовища.

– Ну я так и думал. – почесав кончик носа, ответил Семипечатник.

Монстр уже был убит тесаком, поразившим его критическую точку, когда от его тела начали отделяться рука и нога. Их Семипечатник отрубил ему между делом.

– Но всё равно спасибо. – чуть позже добавил Семипечатник.

Командующий извлёк из ствола патрон и поставил пистолет на предохранитель.

– Как там дела у потерпевших? – играясь с извлечённым патроном, поинтересовался он у Проповедника.

– Чувствуется сильный недостаток в запчастях. – был ответ. – Кровит надо будет немерено, отсутствую конечности, не хватает трёх глаз, нет сердец, кишечник, разные отделы тоже не в наличии, селезёнка, печень две штуки, лёгкие, некоторые органы в столько плачевном состоянии, что, возможно, мне их не восстановить и к списку ещё что-то прибавится…– подумав немного, Проповедник.

– Сатана, у тебя есть сердце? – оборвал своего товарища Командующий.

– А ты не ухмыляйся, – ответил ему Сатана, – вместе на запчасти пойдём.

– Надо будет и мне как-нибудь собрать свои запчасти. – извлекая из мёртвой туши тесак, проговорил Семипечатник.

– А может лучше Семипечатника? Вон он какой здоровый, не то что я? – с надеждой спросил Командующий.

– Буду собирать монстра какого, Семипечатник может и понадобится, – не отрываясь от дела, ответил Проповедник, – а пока тебя с Сатаной мне хватит.

– Нет, ну как это не может меня не порадовать? – то ли в шутку, то ли всерьёз погрустнев, пробормотал Командующий.

Ранним утром у ворот академии остановились двое. Женщина средних лет, но ещё довольно симпатичная, если, конечно, не обращать внимания на то, что её левая рука висела безжизненной плетью вдоль тела. Следователь Охранки Миллисандра Мун. Рядом с ней была девушка, представившаяся Джейн Доу. Встреча этих двух особ была на столько случайной, что Миллисандра заподозрила вмешательство высших сил, в существования которых верила лишь тогда, когда верить особо было не во что, а очень хотелось.

– Как ты тогда, когда впервые услышала о моём задании, сказала, – обратилась к своей попутчице следователь, – если это паршивец где-то неподалёку, то уж точно будет крутиться рядом с картиной. Так?

– Так. Он каким-то непостижимым образом умудряется найти неприятности в любом месте, в которое попадает. – кивнула та.

– Хотела бы я поглядеть на того парня.

– И я бы хотела на него поглядеть. – неслышно пробормотала себе под нос представившаяся как Джейн Доу. – А то сдаётся мне с момента нашего расставания, поглупел он изрядно.

Орн. Год 2343 после Падения Небес.

Лорд-инквизитор сидит напротив меня и улыбается.

Не сам сидит, а его голограмма. Качественная голограмма, так с ходу и не отличишь. Я и не отличил, думал, череп ему стулом проломлю, а сам чуть не упал, когда ножки стула прошли сквозь голограмму.

Это они правильно сделали, что живых людей ко мне не посылают. Я бы тоже поостерёгся живых-то подпускать к тому, кто в архивах фигурирует как Забытый, он же Пятый Скрытый, он же Убийца Ста Миллионов, он же Богоубийца, он же Последний Грех, я то есть.

У этой ветви людей начала-и-конца, вообще всё правильно, всё по уму.

Наблюдали за мной со стороны сотню лет или около того, ждали, когда же представится возможность сделать ход. Думали, наверное, что никто не подозревает об их существовании, а о нём знали все, кроме меня, как выяснилось.

Сатана, когда уходил, прямым ведь текстом мне так и сказал:

– Когда в следующий раз мы с тобой свидимся, не забудь рассказать, что сталось с теми, кто следовал за нами от самого Моргота. Не забудь рассказать, а то я точно забуду спросить.

Сказал и, давая понять, что разговор окончен, вернулся к чтению книги.

Сатана был последним из тех я, которыми мне никогда не стать, тех, кого прозывают Четверо Скрытых, кто покинул меня, и вот где я теперь – сижу в камере и разговариваю с голограммой.

– Забытый, что вы можете сказать по поводу инцидента на Вербурге? – этот вопрос за последние дни был задан мне не один десяток раз.

– Ничего. – в который уже раз пожал я плечами. – Население планеты я не уничтожал.

Лорд-инквизитор качает головой:

– Это не тот ответ, который я хотел от вас услышать.

– Знаю, но другого у меня нет.

Лорд-инквизитор вздохнул и отодвинул в сторону одну из бумаг, что лежали на столе перед ним:

– Вы совсем мне не помогаете. Всё мне приходится из вас вытаскивать, как клещами. Думаю, клещами это сделать было бы гораздо проще. Вы так не считаете?

– Ваши предки, дорогой мой лорд-инквизитор, пытали и казнили меня, на протяжении почти сотни лет, и мы оба знаем, чем это для них закончилось. Думаете, вы чем-то отличаетесь от них?

– Отличаюсь, дорогой мой Забытый. Отличаюсь.

– По меньшей мере, вы не ступали меня с Легионом. – съязвил я. – Уже достижение. Вы это имели ввиду?

Мои мелкие поддёвки не имели никакого эффекта, но отказаться от них я никак не мог себя заставить по одной простой причине: лорд-инквизитор меня раздражал. Не весь целиком, конечно, частями. Улыбкой, например. Улыбается снисходительно, мол, шути, шути – всё равно ты весь мой. И прав ведь, как ни крути. Прав. Это и раздражает.

– Не только.

– Что ещё? Не томите, лорд-инквизитор, мы ведь с вами уже довольно долго общаемся, так какие могут быть меж нами недомолвки?

Марций пододвинул к себе одну из множества бумаг и сделал вид, будто бы изучает на ней что-то. Что там изучать-то? Тем более в бумажном варианте.

– Не стоит так нервничать, Забытый. Это работа. Просто работа. У вас и у меня. Одна работа на двоих, и каждый должен сделать свою часть её. Вы ведь понимаете о чём я?

– Самое страшное, что понимаю, но и вы должны понимать меня: я вас, не конкретно вас лично, лорд-инквизитор, а вас, людей начала-и-конца, не люблю. И на это есть вполне объективные причины, о которых вы осведомлены не хуже моего.

– Вы, Забытый, лукавите. Вы ненавидите и нас, истинных людей, и меня конкретно. – проговорил Марций и после небольшой паузы добавил. – Не стоит забывать о том, что сотни датчиков считывают реакцию вашего организма, и мы с лёгкостью можем выявить любую ложь.

– Так зачем же вы задаёте одни и теже вопросы? Мои ответы ведь не меняются.

– Я задаю вопросы потому что ответы, которые я от вас слышу – это не те ответы, которые мне нужны.

– Проблема в том, что тех ответов, что вам нужны, у меня нет.

– Есть, есть, уважаемый Забытый. У вас есть ответы, а у нас есть время, чтобы дождаться того момента, когда вы будете готовы их дать.

– Поле? Что мы опять вернулись к Полю Последней Битвы? К Трону Истинного?

– Это вы к ним опять вернулись.

– Я вернулся потому что именно они вас и интересуют.

– Позвольте мне, уважаемый Забытый, самому определять, что меня интересует.

Хороший ответ. До обидного хороший. После таких вот ответов, становится, понятно, что перед тобой сидит профессионал.

– И что же вас интересует? – задал я вопрос, звучавший из моих уст несчётное число раз.

– Я уже говорил. Меня интересует то, что произошло на Орне.

– И не ждёт ли вас встреча с ещё одним Пожирателем? Так ведь?

Конечно, они хотят узнать, что же произошло на Орне. Всего два года назад это была стабильная планета с единственным очагом сопротивления власти людей начала-и-конца, а теперь – этот мир мёртв.

– Вот видите, уважаемый Забытый, когда хотите, вы можете говорить то, что от вас хотят услышать.

Орн. Год 2337 после Падения Небес.

Разочарование у разных людей выглядит по-разному.

Ведьма Чёрнозмейных Болот, требующая именовать её Царицей, но именуемая своими подчинёнными Хозяйкой, в тот момент, когда поняла, что её призыв выдернул из Межреальности не Принца Пустоты, а человека, который должен был умереть от его когтей, была крайне разочарована. В виду того, что Ведьма Чёрнозмейный Болот, всё же была ведьмой, разочарование её выразилось не в криках с битьём посуды или рыданиях, а в том, что причина её разочарования, которой не посчастливилось оказаться мне, была обращена в вервульфа-стража, одного из многих обитавших в те времена на Болотах.

По трезвому размышлению, должен признать, что тогда началась одна из счастливейших глав моей затянувшейся сверх всякой меры истории.

Орн. Год 2343 после Падения Небес.

– Лирика, это всё лирика, уважаемый Забытый. – перебил меня лорд-инквизитор.

– Потерпите ещё немного, дальше будет именно то, что вы и хотели услышать от меня.

Орн. Год 2342 после Падения Небес.

Разочарование – это та эмоция, которую в отношении меня Царица испытывала чаще всего. И помня это, я старался её не разочаровывать, в смысле, продолжать разочаровывать с постоянством достойным лучшего применения. Волки стаи, неверно истолковав причину моих выходок, не раз и два говорили, что единственный вариант мне оказаться в спальне Хозяйки – это виде прикроватного коврика. Волчицы же, памятуя о неприятностях, в которые я постоянно попадаю, старались держать дистанцию, разве что Хенья нет, нет, да и приглашала в свою палатку. Но Хенья – это отдельная история, для которой сейчас и не время, и не место.

– Хозяйка… – только и успел выдавить я из себя, как любимец Царицы – каменноголовый питон Амадо – сжал свои кольца плотнее.

Язык мой – враг мой.

Мог ведь смолчать, видел же, что Царица сегодня куда более сердита, чем обычно бывает, но да были у неё на то причины, три сотни причин, три сотни могучих воинов-китоврасов погибших в ущелье Львиный Зев.

Мог ведь смолчать, да уж больно хороша в тот момент показалась шутка. Пошла до безобразия, но хороша.

– Жидковат ты, блохастик, заменить сразу всех моих Всадников, – несколько раз стукнув пальцами по поверхности стола за которым сидела, проговорила Царица, – ты и одного малыша Пабло заменить не сможешь. Ни в бою… ни тем более в постели.

Амадо, ловя настроение Хозяйки, немного ослабил хватку, давая мне возможность высказаться:

– Хозяйка, ты дай мне хоть один шанс, тогда и поглядим.

Тем более если уж и говорить о Паблито, так стоит упомянуть то, что когда этот парнокопытный красавчик позволил себе в отношении Хеньи несколько больше, чем должен себе позволять приличный китоврас, я ему за малым голову чуть не отгрыз. Он долго потом ещё ходил с шарфом обмотанным вокруг шеи, модник, я же вообще не ходил потом с неделю. Спасибо, Хенье, нашла меня, выходила, а то бы точно издох после той драки: получить удар копытами китовраса в грудь, это вам не фунт изюма слопать.

– Тристан, если ты не заметил, я немного не в том настроении, чтобы долго терпеть твои выходки, так что выметайся поскорее, пока я не приказала тебя вышвырнуть.

Питон, демонстративно утратив ко мне интерес, разжал свои объятия и вновь улёгся на пол.

– Хозяйка, это ты не хочешь замечать того, что дама твоих лет просто обязана была давно заметить.

– Тристан, выметайся. – вздохнула Царица. – У меня действительно сейчас не то настроение.

А у меня как раз то.

Взгляд Хеньи. Упрёк, который уже родился, но ещё не окреп, чтобы лечь меж нами. "Тристан ведь мог что-то изменить, если бы только не маялся дурью". – прочёл я в глазах волчицы, когда она, на мгновение оторвавшись от утешения Бланки, потерявшей в том ущелье своего жеребца, подняла на меня взгляд.

– Хозяйка, война проиграна. – произнёс я то, что уже давно нужно было.

– Не новость. – отмахнулась она в ответ. – Лучше бы предложил кем перекрыть Львиный Зев, больше Всадников у меня ведь нет.

Царица.

Ни добавить, ни прибавить.

Наверное, то был один из тех редких моментов, когда я пожалел, что за два года так и не удосужился разузнать о прошлом хозяйки больше, чем просто какие-то обрывки историй, услышанные у костра и банальные слухи, многие из которых скорее всего она сама и выдумывала. Я вот выдумывал, когда была возможность.

– Хозяйка, Львиный Зев я, как и сказал, удержу. Один.

– И как же?

– Не важно, Хозяйка.

– А что же тогда важно, Тристан? – безошибочно уловила недосказанное Царица.

Орн. Год 2343 после Падения Небес.

Я прервал рассказ, ведь мне хотелось, чтобы лорд-инквизитор, спросил:

– Что же важно, Забытый? Что?

Но Марций не доставил мне этого удовольствия. Он просто сидел напротив меня и ждал, не выказывая никаких эмоций, разве что кроме скуки, но скука явно была напускная. По-крайней мере, я пытался себя в этом убедить.

Орн. Год 2342 после Падения Небес.

Вопрос, который не мог быть не задан после того, что было сказано мной, прервал затянувшуюся паузу:

– Кто же ты такой, Тристан, если предлагаешь мне такое?

– Пандемоний, Хозяйка. – прозвучало имя моё, одно из многих.

Царица смотрела прямо на меня, и не было страха в её зелёных глазах:

– Пандемоний, почему ты продолжаешь звал меня Хозяйкой?

Царица. Ей нужны ответы.

– Хозяйка, а как бы ты хотела, чтобы я тебя называл? – склонил я свою голову.