Венец из лезвий. Месть фараонов
Пролог
Воздух пропитан запахом горелого пластика, крови и металлической трухи. Зеленый Jaguar F-PACE, лежит на боку, превратившись в груду искореженного металла и стекла. Капот разорван и смят. Зеленый кузов покрыт глубокими трещинами, вмятинами и следами крови. Лобовое стекло разбито на тысячи мелких осколков. Из-под капота валит густой пар, смешивается с запахом горячего масла, гари и крови.
Рядом на земле – два тела в черных пластиковых мешках.
Пожилой мужчина с рассеченным лбом стоит на коленях, прикованный наручниками. Он неловко крестится снова и снова, что-то шепчет. Одежда залита кровью – своей или чужой, неизвестно. За ним двое сотрудников особого отдела.
Почти невредимый «мерседес» с тонированными стеклами и открытыми дверьми припаркован чуть дальше по дороге.
Эмчеэсовцы работают быстро, слажено. Пытаются достать кого-то, придавленного крышей. «Жив!», – кричит один, все вздрагивают.
Вращая лопастями, ждет вертолет медиков, готовый унестись прочь. Рядом с ним стоит полковник – седой, с сигаретой в руке. Он курит одну за другой, не глядя. Безостановочно качая головой
Неподалеку двое мужчин в деловых костюмах. Один – высокий, с аккуратной щетиной и короткой стрижкой. Второй – ниже, с лысиной и вечной папкой в руках. Они говорят тихо, почти шепчут, но в голосах слышна тревога. Стараются не привлекать внимание.
– Что тут за побоище-то?
– Вроде машина жены самого Центрального.
– Да ты что?! А убитые-то кто?
– Да не знаю я, разберутся.
– Ну хоть не жена его?
Второй пожимает плечами.
– Одно скажу – нас сюда так гнали, будто конец света. Все на ушах.
Первый кивает, сжав зубы.
– Странно все это, – показывает на пожилого мужчину. – А этот здесь зачем?
– Говорят, причастен. Вот только его еще не хватало! Сейчас начнется. Мутная какая-то история. Но! Тут главное не лезть наперед. Разберутся. Меньше знаешь – крепче спишь.
Они замолкают. Смотрят на тела, разбитые машины. Мужчину, который продолжает креститься. На лице одного – страх. У другого – холодное равнодушие. Второй достает телефон, делает короткий звонок. Несколько раз говорит: «Да». Где-то далеко воет сирена. Ветер поднимает бумажный пакет. Который теперь кружится над местом аварии, будто душа одного из убитых. Холодный воздух пробирает до костей. Славный выдался денек.
Глава 1. Девушки Юность – счастливейшая пора.
«Три девицы под окном собрались над вином», – нараспев продекламировала Вероника и печально потерла шелушащийся от ветра и вечных приключений нос. На щеке красовался свежий синяк, замазанный тональным кремом. А коленка через рваные джинсы сверкала предательской полоской зеленки. Вино разлили по трем стаканам сомнительной чистоты, на дне которых скопился мутноватый осадок. Но яркий рубиновый цвет божественного напитка не позволял усомниться в его благородном происхождении. По крайней мере, так хотелось думать.
Юная Инга аккуратно повернула стакан к тусклому свету настольной лампы. Темные глаза хищно прищурились. Накрашенные алым блеском губы презрительно кривились. Она, как всегда, выглядела безупречно: длинные черные волосы, тщательно выпрямленные утюжком, облегающее платье, выгодно подчеркивающее фигуру. И высокие каблуки – даже в этой обшарпанной комнате. А то! Она оглядел своих юных приятельниц. Куда им до нее. Вероничка еще ладно – своя в доску. Ну а эта мелкая крыска Анька – та еще штучка. Все вязалась и вязала к ним с Вероникой, того и гляди, начнет претендовать на звание лучшей подруги. А это место было занято – навсегда, навечно. Это ее личная должность – Инги. Вероничка была ее, и точка. И никаких возражений: она ее первой нашла и взяла себе. И нечего тут. Ну-ка, попробуй поспорить с ней, великой и могучей. А кто сомневался – запросто мог и по шее получить. Особенно Анька.
Вероника сделала глоток и закашлялась.
– Не, не прет сегодня, вообще не могу! – поставила стакан на стол. С любовью и безграничной нежностью смотрела на своих таких разных девочек. Инга, которая дулась ни с того ни с сего. Анька, недавно прибившаяся к ним. Хорошие какие. И всегда с ней, с Вероникой. Теперь не надо бояться ночами, что бабка внезапно умрет и Вероника останется с ней одна до утра. Инга, которая цапалась со своими каждый день да через день, уже вообще к ней почти переехала. У Аньки ее строгие родители собрались отправиться на продолжительную исследовательскую работу за рубеж, и непонятно, когда вернутся. Поэтому она теперь все время с ними, как ниточка за иголочкой и игольным ушком. Как же она всех их любила! Вероника все умела – и готовить, и убирать, и даже подлечивать вечные ссадины, царапины и укусы на Инге, которая дралась, как пацан. Она все-все для них сделала бы. Только пусть с ней будут. Не уходят. Не бросают.
Анна осторожно держала стакан двумя неухоженными руками. Ее длинные редкие русые волосы были туго заплетены в две жиденькие косицы и уложены корзиночками над ушами. «Девочка должна быть аккуратной!» Да никто бы ее без этой затянутой дряни на голове и из дома бы не выпустил. Круглые очки в металлической оправе сползали на кончик носа. На ней была футболка с логотипом научного института и видавшие виды спортивные штаны. Она прекрасно помнила, как впервые увидела Ингу и Веронику во дворе. Через окно. Они лепили снеговика и смеялись, а мама тогда сказала: «Девочки, которые тратят время на игры, становятся статистической погрешностью». Потом много раз видела Ингу, удирающую от отца или старшей сестры на огромных каблуках. Иногда они догоняли – тогда дрались и волокли ее, упирающуюся, обратно. Но она все равно убегала, только позднее.
Веронику, пухлую и тихую, с вечной булкой в руках, которая в бесконечном патруле ждала свою отчаянную подружку, а заодно кормила голубей, котов и щенков. Некоторых даже брала домой. Всех лечила, клеила пластыри и мазала зеленкой.
Если бы Анна могла спрыгнуть к ним из этого окна, она бы помогала им. Потому что они обе делали многое неправильно. Но теперь она была с ними в одной компании и даже дома у Вероники. Значит, не все потеряно. Она сможет с ними подружиться. Даже с этой злой и надменной Ингой. Потому что Анне так хотелось быть такой, как она. Ходить так, одеваться и даже немного краситься. Но! Инга все делала слишком! И ее Анна бы научила, как надо, чтобы было лучше. А Веронике нечего так много есть сладкого и мучного. Ох, замучается она с ними, а куда деваться. Такой уж она родилась. Как мама говорит: «У каждого свой крест».
– А вот скажите, девки, – медленно растягивая слова и призывно поведя плечами, промурлыкала Инга, не отрывая прищуренного взора от стеклянной поверхности, – миллион… Это много или достаточно?
– Смотря чего, когда и на каких условиях, – рассудительно ответила Анна, поправляя очки. – Миллион рублей? Миллион долларов? Сейчас? Через десять лет? И что взамен?
– Да много, наверное, – нерешительно протянула Вероника, – куда столько? С таким-то богатством – и на свободе? Не по нашим краям.
– Отчего же, не скажи, – кокетливо улыбнулась Инга. – Сейчас самое то время. А куда бы кто его растратил?
– Просто все, – фыркнула Анна, отпив маленький глоток вина. – Часть для будущих свершений, часть на покрытие расходов, а маленькая, но самая сладкая часть – для души.
– Это как? – поинтересовалась Вероника.
– Просто. Украшения, фейерверки… и тусовки с нарядами, – мечтательно произнесла Инга.
– Страны разные, экзотические… – подхватила Анна.
– Море, море! Забыли! – воскликнула Вероника.
– Икра и коньяк, – добавила Инга, облизывая губы.
– Да откуда ты знаешь про коньяк? – усмехнулась Анна.
– У начальника папки моего на именинах пила, – пожала плечами Инга. – Бутылка машину стоит. Одну рюмку.
– Врешь! – недоверчиво протянула Вероника.
– Серьезно, круто забирает, – заверила Инга. – Да еще квартиры всякие, большие, светлые… и в центре бассейн, как в кино. И солярий.
– Греки, турки, американцы… – мечтательно вздохнула Вероника.
– Негры, эскимосы, верблюды и… – начала перечислять Инга.
– Дура! – засмеялась Анна.
– Сама дура! – огрызнулась Инга.
Инга одним лихим глотком осушила свой стакан вина, отчего ее глаза стали похожи на большие черные виноградины. Но поторопилась – и, выдохнув, забрызгала всю компанию красным полусладким. Визг поднялся нешуточный. Девицы вскочили, вытирая, а больше растирая темно-бордовые брызги. Сладкую кровь. На бутылке было написано, что медвежья. Задохнувшаяся и красная как рак Инга сердито схватила Веронику за ногу. Кучей мала все трое рухнули на потертый прикроватный коврик. В свалке мелькали руки-ноги, носки-трусы, обрывки мечтаний и смеха. Только темное пятно растеклось по коврику, да так там и осталось. Забытое, неровное, ставшее почти черным.
– Девочки! – раздался из другой комнаты грозный голос Вероникиной мамы, всего лишь на пару дней вернувшейся из своей геологической экспедиции. – Прекратите немедленно! Или по домам! – и дверь недовольно захлопнулась.
– А еще! – шепнула Инга, сверкая глазами. – Любви хочу! Как в книжках, чтобы до края, до самого, до самого! И умереть в один день!
– Нашла, чего хотеть! – фыркнула Анна и поправила очки. – Вот представьте, девки, управлять миром! Чтобы все было в твоих руках!
– Вот ты дура, Анька! – тихонько хихикнула Инга. – Руки-то не оборвут тебе? Зачем оно надо, напрягаться?
– Не знаю, девочки, – Вероника мечтательно смотрела в потолок и краснела. – Я хочу, чтобы просто. Дети, муж молодой. Только не старый чтоб. Такой, веселый, чтобы смеялись вместе.
– И ты дура, Вероничка! – пыхтела Инга. – Давайте лучше еще про бриллианты и яхты! Шикардос!
В комнате наступила тишина. Бутылка, словно уличенная в преступлении, мгновенно исчезла в недрах бельевого шкафа. Стаканы, как испуганные мыши, закатились под кровать. Девицы, запыхавшиеся и разгоряченные, сталкивались вспотевшими лбами, к которым прилипли разноцветные пряди выбившихся из причесок волос, и шептались о будущих сокровищах и головокружительных приключениях.
Они так и заснули. Вместе. Втроем. Метались и ворочались на узкой продавленной кровати, вздыхали и вздрагивали, пытались поймать ускользающие сны. Потому что в возбужденных девичьих мыслях бродили прекрасные темнокожие принцы, точно сошедшие со страниц глянцевых журналов. Сверкали ослепительные бриллианты, шелестели изумрудные пальмы и грациозно покачивались белоснежные яхты под ласковым солнцем. Но это все не главное. Потому что рядом было теплое и надежное плечо подруги, локоть к локтю. Нерушимая стена. Спокойная и вечная, как скала Аю-Даг в Артеке, возвышающаяся над безмятежным морем детства.
Шелестящим осенним ранним утром, когда город еще окутался дымкой сонного оцепенения, одна из них проснулась. Анна. Дрожа от пронизывающей прохлады, пропитавшей тонкую влажную рубашку, и тягучего, липкого кошмара. Она долго и пристально всматривалась в еле светлеющий проем окна.
Там, за мутным стеклом, горел неясный свет уличного фонаря, отбрасывая причудливые тени на опавшие листья. Холодные половицы в старом доме недовольно скрипели под почти невесомыми, еще детскими ступнями. Она крадучись подошла к окну и посмотрела вниз, на темный асфальт, сырой от ночного дождя. Подруги мирно сопели, от них исходили тепло и покой.
– Хочу миллион, – тихо произнесла она, обращаясь к темноте. Голос, еще не проснувшийся, хрипел. Она дышала на холодное стекло и неуверенно писала дрожащим пальцем шесть круглых нулей, вкладывая в них всю свою детскую надежду. А потом, точно испугавшись собственной дерзости, стирала их узкой ладошкой. Оставляя мутные разводы.
Бегущий по своим неотложным делам ранний прохожий, сгорбившись под порывами ветра, почему-то поднял голову. Увидел в окне хрупкую девчушку с только начинающей наливаться грудью, задумчиво улыбающуюся чему-то своему, сокровенному. Ободряюще махнул ей рукой. Она в ответ важно кивнула, чувствуя себя взрослой и ответственной. Стекло медленно затягивалось непрозрачным налетом осевших капель, скрывая ее от посторонних глаз. Кроме той небольшой полосы, где совсем недавно были начертаны и стерты несбыточные нули. Она специально осталась чистой, напоминая о заветной мечте.
Миллион… Чего-то очень хорошего, но отчего-то страшного.
Глава 2. Вероника. Ключ.
Из-под массивного дубового стола, словно из темной пещеры, торчат два совершенно разных, но по-своему привлекательных женских зада.
Вероника с удовлетворением отмечает, что ее джинсовая юбка с лихо сбитой на бок шлицей выглядит куда живее, чем этот скучный карандаш Анны.
Она выползает из-под стола, воинственно потрясая в воздухе ржавым ключом внушительных размеров. Назойливые светлые пряди лезут в глаза, а липкая паутина облепляет все лицо.
– Чтоб их всех здесь и одновременно! – ворчит Вероника, отряхивая с себя невидимую пыль. Ее юбка уже успела покрыться серыми разводами. – Это не щели в полу, это настоящие овраги. Того и гляди, найдем тут пару-тройку надежно спрятанных трупов.
– Или клад, – лениво парирует Анна, брезгливо оглядываясь по сторонам. Ее черная юбка-карандаш остается безупречно гладкой, будто она и не ползала по грязному полу.
Вероника пыхтит, выбираясь из-под стола.
– Всего пара лишних килограммов, – утешает она себя. – Временные трудности.
В отличие от Анны, которая встает легко и грациозно, будто вышла из лимузина, а не из-под старого стола, Вероника поднимается медленно, с усилием, с опозданием, с песком между пальцами и паутиной на плечах.
Проклятый ключ! Единственный ключ от этого чертова шкафа, пережившего даже пожар. Сначала он нагло торчал в замке, но не поворачивался. Его поливали маслом, пытали пассатижами, били молотком – бесполезно. А когда Вероника в ярости ударила по дверце, ключ вылетел и нырнул в эту дурацкую щель.
Теперь он лежит у нее в кармане, бесполезный и покореженный.
– Добро! – говорит Вероника. – Устроим мы тебе, железка, переплавку. Пойдешь на гвозди.
– Надо Майора звать, – задумчиво произносит Анна, поправляя очки. – Он у нас великий технический гений.
– Можно еще на зону заявку отправить, – не унимается Вероника. – У них там по таким замкам целые кафедры.
Анна презрительно ведет плечом:
– Да там и нет ничего ценного.
– Раритет! – парирует Вероника. – Дедушка отечественных сейфов.
Они были подругами еще со школы, прошли огонь и воду. Теперь – партнеры в «ИВА» (или WILLOW для приличного общества). Но на этом сходство заканчивается. И да, все четко понимают, что медные трубы еще впереди.
Пока они возятся с ключом, Инга, третья в компании, пробивает очередную высокопоставленную дверь, добывая последнюю подпись. Вероника мысленно желает ей удачи – их «бедному пушистому деревцу» оно очень нужно. Право собственности.
Глава 3. Инга
Как-то Инга брела по пыльным тротуарам в глубокой печали и тоске, вызванным очередными превратностями коварной судьбы. Все мужчины, как один, оказались… гадами, что для взрослой женщины не новость. Деньги же, как назло, липли только к большим деньгам. А когда есть проверенные временем старые друзья, то зачем, спрашивается, нужны какие-то враги?
Оставив свой дорогой автомобиль на охраняемой стоянке, Инга решила найти хоть кого-нибудь и вдоволь нажаловаться на несправедливо устроенную жизнь. Ну хоть кому-нибудь! Ее очередной бизнес-проект лопнул. Муж орал, как всегда. Да, не в первый раз. Ну и что. Работать на кого-то, пусть даже очень хорошего, Инга уже давно разучилась и не испытывала к этому особенного желания.
В ее элегантной сумочке тихо плескалась бутылочка недешевого французского вина, которое она собиралась великодушно разделить с одним из дружелюбно настроенных возлюбленных. Правда, еще не решила окончательно, с которым.
Когда мимо нее, едва не задев, на асфальт с характерным звуком смачно шмякнулся «привет» от пролетавшего голубя, Инга невольно чертыхнулась и раздраженно подняла глаза к небу.
Солнце в этот момент уже клонилось к закату, окрашивая все вокруг в теплые, нежные тона. И вдруг весь этот обгоревший, разрушенный в хлам, злополучный особнячок стал до боли похожим на что-то очень знакомое из далекого детства. Отчего внезапно захотелось запеть патриотические песни и незамедлительно организовать какой-нибудь ударный коммунистический субботник. И чтобы маленький, наивно-беспощадный лысый человечек с плаката бодро нес на своем крепком плече бревно из папье-маше.
«А ведь, если хорошенько подумать, – вслух сама себе сказала Инга, забыв на мгновение о своих тридцати трех самых преданных и страстных поклонниках одновременно, – и если все это дело грамотно провернуть, как полагается… Фу, воняет-то здесь!»
Воняло сильно.А как же иначе? Ведь туалетов в радиусе километра, как назло, не было ь. «А уж если кое-кого привлечь к делу, да без процентов, да еще и умеючи…» А на что же в итоге оно, все это, походило?
«На! Крепость!» – гордо и уверенно произнесла Инга вслух. И вспугнутые ее голосом голуби с шумом взлетели на полуразрушенную башенку, заворковали там, гоняясь друг за другом в безумном танце. А Инга, неприлично задрав голову к небу и слегка скривив рот в задумчивой гримасе, интенсивно грызла свой длинный, красивый и ужасно дорогой нарощенный ноготь. Глаза, так часто остававшиеся равнодушными ко всему, происходящему вокруг, вдруг потемнели, стали мечтательными, чуть взволнованными.
Если бы ее тогда увидели многочисленные недруги и завистники, они бы единогласно решили, что беспощадную Ингу Центральную окончательно и бесповоротно скосил какой-то коварный душевный недуг.
И были бы абсолютно правы в своих подозрениях. Потому что настоящее название этого состояния – надежда на лучшее будущее. Которая, как известно, умирает последней. И неясно, что опаснее: безумие в чистом виде или наивные грезы наяву, подслащенные розовыми надеждами. И так ли уж далеко одно ушло от другого, как нам пытаются внушить мудрецы?
Далее для Инги начались долгие и мучительные поиски крайних и ответственных, бесконечное заполнение бессмысленных образцов, изматывающее хождение по кабинетам и унизительное выслушивание презрительного «приходите завтра». Но она не сдавалась, продолжала поиски возможностей, не давала покоя надежным заступникам, умело плела интриги и ловко обходила все бюрократические ловушки. Потому что Инга, как опытный камешек, была бита, катана жизнью. И знала: «Под лежачий камень и вода не течет!»
В итоге она справилась, выстояла. Отстрелялась от назойливых конкурентов и, как планировала, одержала безоговорочную победу. Обняв увесистую кипу долгожданных документов и нерешительно подойдя к ставшей ее по праву собственности, Инга глубоко задумалась, глядя на обшарпанные стены и зияющие проемы окон. Потому что это, как известно, совершенно нормальная ситуация – сначала ввязаться в драку, а потом уже тщательно подумать, зачем, собственно, тебе все это понадобилось.
Эх, да вот еще один момент. На торгах ее занесло, когда вдруг непонятно откуда взявшийся оппонент начал резко повышать ставки. Проигрывать она не любила. Пришлось превысить разрешенный лимит. Вдвое. Центральный будет в ярости.
Инга, сколько себя помнила, всегда ставила перед собой цель и шла к ней. Медленно, неуклонно, как нефтяное пятно расползалось по водной глади, поглощая и уничтожая все живое на своем пути. Семья ее особым достатком не отличалась, Инга была младшей дочерью, как говорили в народе, поскребышем. Но если вдруг ей понадобился пластилин для школьных занятий, вполне могло случиться, что грозный и скорый на руку папанька останется без курева.
Банты на косичках у Инги всегда были самые белые, воротнички пришивались на форменное платье ежедневно и не иначе. На первом же классном собрании, едва освоившись в новой школьной обстановке, Инга уверенно подняла руку и заявила еще робким и несмышленым первоклашкам, что из всего класса видит только одну достойную кандидатуру на уважаемую должность старосты – себя. И самое странное – все как один проголосовали за нее.
В седьмом классе ей вдруг захотелось желтое пальто. И все. С этого момента каждый ее день начинался в четыре часа утра. Старшая сестра к тому времени уже работала в местном кафе, а Инга, пока никто не видел, старательно заматывала лицо теплым шарфом и надвигала берет низко на глаза, усердствуя в мытье огромного торгового зала и грязных подсобных помещений.
А вечером, после утомительных занятий в школе, крадучись, пробиралась в подсобку того же кафе, где насмерть сражалась с остатками своей совести, помогая старшей сестре переклеивать этикетки на бутылках с дешевым вином. Как будто оно дорогое. А что делать? Пальто-то хотелось. И оно у нее появилось. Такого не было ни у кого во всей школе.
Шум на крыше отвлек Центральную от работы с документами. Ободранного вида кот, явно не привыкший к сытой жизни, с яростным рыком набросился на мирную голубиную компанию.
Множество крыльев взметнулось одновременно. Звук взлетевших в панике птиц напоминал глухой удар. На какую-то долю секунды потемнело в глазах. Захотелось бросить эту проклятую пачку недочитанных документов в сторону зияющего, раскрытого, как безмолвные черные десны, здания и убежать без оглядки. Чтобы шаги гулко и одиноко отдавались в искореженных и полуразрушенных стенах.
– Они бились долго, упорно и насмерть. Только вот никто из них так и не узнал, за что, собственно. И когда это все кончится.
Центральная машинально почесала упрямую переносицу острым бумажным уголком документа. Внезапный крик разрезал тишину, повисшую над обугленными развалинами: «Женщина! Подождите!».
Глава 4. Особнячок
Двухэтажный особнячок, словно сошедший со страниц сказок про принцесс – даже с башенкой на самом верху – когда-то был унылым складом, заваленным коробками с пыльными товарами народного потребления. Потом он превратился в киоск «Соки – Воды», где предлагали скудный ассортимент газированных напитков. А после стал загадочным и неприступным НИИПРО, где, по слухам, разрабатывали какие-то секретные проекты.
Все изменилось однажды ночью, когда офис, в котором перебивался с черной икры на красную несчастный, завалящий директор этого самого НИИПРО, внезапно вспыхнул ярким и зловещим пламенем. Жильцы близлежащих пятиэтажек еще долго потом с содроганием рассказывали, как гигантские снопы искр вылетали фейерверком в темное небо, а едким дымом и копотью на долгие дни затянулся весь район.
Подоспевшие пожарные, рискуя жизнью, безрезультатно ломали двери и окна, надежно перекрытые железными решетками и бронированными пластинами. Дабы не допустить уничтожения жилого массива в целом, отчаявшимся работникам воды и топора пришлось протаранить толстую кирпичную стену, чтобы добраться до очага возгорания. Оттуда вырвался такой неистовый поток пламени, что им пришлось временно отступить, чтобы переждать самый острый и опасный момент вдалеке.
Внутри с оглушительными хлопками взрывались раскаленные компьютеры. Разноцветным конфетти вылетали в воздух обугленные полосы перфоленты. Обрывки бывших секретных документов подхватывал жаркий вихрь и носился с ними над полыхающим зданием, как стая обезумевших горящих птиц.
Пламя постепенно угасло, оставив после себя лишь обугленные стены, зияющие оконные проемы и горький запах беды. Пожарные выполнили свой долг, собрались и покинули место происшествия, унеся с собой груз в 200 единиц. Два обгоревших тела нашли на пепелище. А вот директор НИИПРО словно испарился в языках пламени.
Аккуратные и хозяйственные соседи из близлежащих пятиэтажек, не теряя времени даром, принялись добросовестно перетаскивать из заброшенного, обгоревшего монстра все, что могло пригодиться в быту. Кто-то даже умудрялся приспособить для этой благородной цели небольшие садовые тачки, набивая их доверху обгоревшими досками, кусками арматуры и прочим добром. Не было, наверное, ни одной квартиры в округе, где не сохранилось бы на память о пережитом хотя бы обгоревшей ручки от двери или куска оплавленного линолеума.
Наконец, то, что хоть как-то годилось в хозяйстве и плохо лежало – фактически все – было аккуратно прибрано к рукам и пущено в дело. По осиротевшему зданию, словно черные грачи, день и ночь ползали стайки местных пацанов, исследуя каждый закоулок. Кто-то украдкой курил, поплевывая на осколки разбитых дисплеев, а кто-то баловался вещами посерьезнее, испытывая на прочность остатки бывшей секретности. Пару-тройку раз случались мелкие поджоги, устроенные ради забавы, которые, впрочем, без серьезных последствий тут же были потушены самими же подростками, убоявшимися ответственности.
Личностью директора долго интересовались не только компетентные органы, но и структуры, далеко выходящие за рамки закона. Но никого и ничего так и не нашли, что прояснило бы происшествие. Несколько раз к руинам подъезжали приметные автомобили с наглухо тонированными стеклами. Из них выбирались и мрачно бродили по пожарищу здоровенные представители различных организованных формирований, брезгливо поддергивая от грязи фирменные штаны.
Местный народ с живым интересом понаблюдал за этим, немного посудачил на лавочках да постепенно забыл о происшествии. К выводу пришли простому и житейскому: «Когда на складе чего-нибудь не хватает, всегда случается пожар. Убытки списывают». Но, любовно поглаживая свои трофеи, многие вечерами кручинились, красочно воображая, чего же там такого ценного не доставало на самом деле. И главное – сколько это могло стоить.
Долго стоял бесхозный и страшный домик во дворе унылых хрущевских пятиэтажек, словно живое напоминание о бренности всего сущего. Черные провалы окон с провисшими, оборванными остатками проводки и никчемными вывороченными решетками напоминали глазницы вымершего чудовища. Закопченный кирпич, во многих местах потрескавшийся и вывалившийся бесформенными кусками, обнажал уродливый скелет здания. Пробой в стене, оставленный пожарными, не зарастал, а лишь увеличивался со временем, угрожающе напоминая глубокую трещину в черепе из какого-нибудь фильма ужасов.
Но наших людей на мякине не проведешь. Следующей осенью, когда пришло время собирать урожай, самые предприимчивые из местных жильцов начали потихоньку копать себе небольшие погребки прямо под стенами обгоревшего особняка, чтобы надежно спрятать туда драгоценные запасы картошки и солений на зиму. Когда кому-нибудь не хватало кирпичей для строительства сарая или ремонта забора, можно было просто подойти к зияющей стене и отковырнуть от нее немного строительного материала, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести.
Все это постепенно ветшало, рушилось и зарастало бурьяном, пока однажды мимо печального зрелища случайно не прошла Инга. Центральная, как все звали ее между собой по фамилии мужа. С неуемной энергией, амбициями и умением находить возможности там, где другие видели лишь руины.
Глава 5. Центральная. Первая встреча.
Инга, погруженная в изучение обугленных останков своего проекта, вздрогнула и резко обернулась. К ней спешил мужчина лет за тридцать, бежал так, словно от этого зависела его жизнь. Среднего роста, крепко сбитый, но какой-то… потертый. Словно его долго носили, мяли, а потом выбросили на задворки. Светлые волосы выгорели под палящим солнцем, оставив лишь легкий отблеск золота, а глаза… Глаза цвета летнего неба смотрели с усталой надеждой, приправленной изрядной долей настороженности. Бывший военный, сразу поняла Центральная. Выправка – даже в поношенной куртке и вылинявшей футболке – выдавала себя.
Он подошел, остановился в нескольких шагах, прокашлялся, словно собираясь с духом. Видно было, что слова даются ему нелегко, что каждое предложение приходится выковыривать, как осколок.
– Извините, что отвлекаю, – начал он, запинаясь. – Я… Иван. Вижу, вы тут с бумагами возитесь. Что-то сгорело? У вас?
Центральная скользнула по нему цепким оценивающим взглядом. «Простой, как валенок», – подумала она с иронией. Но что-то в его голубых глазах цепляло, не давало отмахнуться, как от назойливой мухи.
– Да, есть немного, – сухо ответила она, стараясь скрыть раздражение.
Не хватало еще, чтобы какие-то мужланы лезли со своим сочувствием.
– Может, помощь нужна? – спросил Иван, не отводя взгляда. – Охрана, например? Я… есть опыт.
В голосе звучала отчаянная решимость. Центральная усмехнулась про себя. Вот оно что. Увидел «богатую женщину», кружащую возле пепелища, и решил попытать счастья. Найти себе временную крышу над головой. Все они одинаковы.
– Опыт? – переспросила она, вскинув бровь. – Судя по всему, опыт у вас действительно есть. Вопрос лишь в том, зачем он вам здесь, Иван? Тут же пепел один, воспоминания да горечь. Что тут охранять?
– Жить как-то надо, – пожал плечами Иван, стараясь сохранить самообладание. – А тут… вдруг пригожусь. Глаза есть, руки есть, соображаю. Пока.
Центральная помолчала, продолжая разглядывать его, словно экспонат в музее. Что-то в этом парне не давало ей покоя. Не его внешность, хотя и голубые глаза, и выгоревшие волосы, и жилистая фигура, проступающая под дешевой одеждой, были вполне… привлекательными. Скорее, эта странная смесь растерянности, мужества и неуверенности в себе. И смелость – пусть и пробивающаяся сквозь слои комплексов и заниженной самооценки. Он нищий, это очевидно. Упрямый. Забавный. Хорошая жертва.
«Он мне интересен», – внезапно подумала она. И это чувство одновременно возбуждало и настораживало. Она привыкла все контролировать, а этот Иван со своими глазами выбивался из ее привычной картины мира.
– Хорошо, – сказала она наконец, словно принимая важное решение. – Вот моя визитка. Позвоните завтра. Если передумаю, просто не отвечу.
Она протянула ему карточку из дорогого тисненого материала. Решением графического дизайнера, визитка была слегка опалена по краям, словно напоминая о цене, которую пришлось заплатить за успех. Иван взял ее осторожно, боясь сломать или испачкать.
– Спасибо, – пробормотал он, словно боясь спугнуть удачу. – Я обязательно позвоню.
Центральная развернулась и пошла к машине, не удостоив его больше ни единым взглядом. Внутри бушевал ураган противоречивых эмоций. Она, конечно, замужем, ее муж влиятельный и обеспеченный человек. Но их брак давно превратился в удобную ширму. Для того и для другого. И Центральная привыкла сама принимать решения, сама строить свою жизнь. Этот Иван, случайно возникший на ее пути, мог стать… кем угодно. Проблемой. Развлечением. Или даже…. Никаких даже.
Садясь в машину, Центральная украдкой взглянула в зеркало заднего вида. Иван все еще стоял на фоне пепелища, держа в руке ее визитку, точно та была ключом к новой жизни. «Что ж, – подумала она, – посмотрим, что ты будешь делать с этим ключом».
Вот он какой, образ жизни современного капитализма. Нужны сподвижники. Надежные, профессиональные и, хотя бы поначалу, совершенно бескорыстные. И где только таких набрать?
Но когда процесс пошел, когда первые сделки были заключены, а прибыли стали расти, не раз и не два мрачнела Центральная, думая про ту самую подпись кровью на затерянной грамоте. Слишком уж шатким оказалось ее положение, слишком много зависело от этих старых связей, от былой дружбы, которая в любой момент могла обернуться предательством. Ох, не проста жизнь и деятельность современной русской женщины, строящей свой бизнес с нуля. Опять. Одно, впрочем, грело душу и придавало сил – пресловутый 51%. Тот самый контрольный пакет, который в надежном месте обеспечивал бесспорное право на совладение. А также давал ей чудное ощущение превосходства над всеми этими временщиками и прихлебателями.
Глава 6. Серый. Торги.
Укромное место рядом с пепелищем. Внутри черного Mercedes G–Class Сергей.
Серый сидит на заднем сиденье, Бом – за рулем, представитель торгов – на переднем пассажирском сиденье. Атмосфера в салоне автомобиля более чем напряженная, гнетущая. Серый наблюдает за Ингой и незнакомцем в бинокль, его лицо искажено яростью. Вот Сергей опустил бинокль. Он сжал прибор так, что пальцы побелели. Медленно повернулся к своим спутникам, и его низкий, шипящий голос заполнил салон машины.
– Вы видите это? Видите, как она ходит по моему пепелищу, как королева на развалинах? А этот… этот мужик, который к ней подошел. Кто он такой? Кто он, б…ть, такой? – Сергей бросил бинокль на сиденье, и тот глухо стукнул о кожу.
Представитель торгов, сидевший на переднем сиденье, вздрогнул и попытался что-то сказать, но Серый перебил его, даже не взглянув в его сторону.
– А ты молодец, конечно. Проиграл торги, которые в принципе невозможно было проиграть. Все было подготовлено заранее. Все, кому надо, были в курсе. Ты просто взял и отдал мое здание этой… этой Центральной. Откуда она только взялась на мою голову? Ты знаешь, что это значит? Конечно, нет, не знаешь. Потому что ты думал только о своей шкуре, о своем кармане. Ты все не нажрешься!
Представитель торгов, лысоватый мужчина в очках, нервно поправил воротник рубашки. Его пальцы задрожали, когда он заговорил:
– Сергей Иванович, я… я сделал все, что мог. Но ее ставки были выше, а ресурсы… Вы же сами знаете, после банкротства…
Серый резко повернулся к нему, и его глаза, холодные и пронзительные, впились в мужчину.
– Ресурсы? Ты говоришь мне о моих ресурсах? У меня есть средства, понимаешь? Есть! Но я не собираюсь тратиться на эти еб…е игры. А ты… ты просто лох. Пр…л готовую сделку. Тебя что, сглазили, что ли?
Бом, сидевший за рулем, поморщился, потом почти спокойно закурил сигарету. Его размеренный глухой голос звучал, как дальние громовые раскаты:
– Сергей, успокойся. Мы найдем способ все вернуть. Центральная – не прима-балерина, обычная баба при бабках, при хорошо стоящем муже, в меру пьющая, в меру гулящая. Договоримся как-нибудь.
Серый усмехнулся.
– О, кого я слышу! Бомкович, наш доморощенный философ. Ты проснулся? Как же ты всегда умеешь придумать причину, чтобы ничего не делать. Но знаешь, что? Мне обрыдли твои советы. Надоели твоя нерешительность, трусость, лень, в конце концов! Если бы ты был хоть немного подвижнее, мы бы уже давно решили эту проблему. Мы бы даже в нее не попали. Тебе тоже не хватило ресурсов? Да у тебя было столько этих гребаных ресурсов, что ты мог просто положить рядами свою команду и закрыть пепелище их бесполезными тупыми башками! Чтобы никто, никто не мог и носа сунуть туда. Чтобы мысли ни у кого не возникло.
Бом выпустил кольцо дыма и посмотрел на Серого через зеркало заднего вида.
– Отвага – это хорошо, но это не про лезть напролом, Сергей. Это думать головой. Ну и уже давно не девяностые, все решается по-другому, – Серый резко хлопнул ладонью по сиденью, и в машине воцарилась тягостная тишина.
Представитель торгов, не выдержав напряжения, заговорил снова:
– Сергей Иванович, может, мы просто подождем? Инга не знает, что в здании. Мы можем выкупить его позже…
Серый медленно повернулся к нему, и его голос стал еще тише, но от этого стало только страшнее.
– Ты действительно думаешь, что она такая дура? Она уже знает. Или скоро узнает. А когда это случится…
Он замолчал, его пальцы нервно постукивали по колену. Затем он добавил почти шепотом:
– Все текущие убытки я возложу на тебя. Ты знаешь, что это значит?
Представитель торгов побледнел. Его голос дрожал, когда он заговорил
– Сергей Иванович, пожалуйста… У меня семья, дети… Я сделаю все, что угодно, только не это…
Серый посмотрел на него холодно, с презрением.
– Я брата не пожалел, а ты кто? Думаешь, ты важнее? Мать в гробу перевернется. Что стало с ее светлым мальчиком…
Он замолчал, его взгляд стал далеким, как будто он видел не салон машины, а что-то другое. Бом, почувствовав напряжение, заговорил снова:
– Сергей, достаточно. Мы решим это. Кардинально. Если нужно, уберем ее. Всех, кто будет мешать. Но сейчас надо действовать деликатно. Там всего-то кучка бабенций, возомнивших себя бизнесвумен. Слово-то какое.
Серый медленно повернулся к Бому, и в его глазах мелькнула не тень сомнения, а что-то старое, тщательно скрываемое.
– Кардинально… Ты прав. Но сначала нужно понять, что она знает. И что собирается делать.
Он снова взял бинокль и поднес его к глазам. Центральная и незнакомый мужик стояли рядом, что-то обсуждая. Серый сжал зубы так сильно, что челюсть свело судорогой. Думал он о своем. «Светлый мальчик… – думал он, – любимчик. Гордость. А я что? Отброс. Нет, мама, я больше не тень, не пустое место. Я верну себе все. Все, чего бы мне это не стоило. Светлый мальчик. Б…ть». Он опустил бинокль и в бессильном бешенстве закрыл глаза. В его памяти всплыли смутные картины: мать, гладящая брата по голове, он никогда не видел такой улыбки, обращенной к себе.
«Пусть переворачивается в гробу, – думал он. – Пусть смотрит, как ее светлый мальчик становится мужиком. Как я». Он резко выдохнул и почти машинально перекрестился справа налево. Его пальцы дрожали, когда он коснулся лба, живота, правого и левого плеча. Это было неосознанное движение, привычка, вбитая с детства, но сейчас оно выглядело, как последняя попытка удержаться за что-то важное.
Глава 7. Светка. Набор персонала.
Жиденький столбец с предложениями о работе. Из всего этого одно объявление вполне могло пробудить интерес. «Набор персонала. Широкий круг профессий. Оплата по договоренности».
У Светки моментально замерз нос. Ветерок был еще тот, пронизывающий. Самый настоящий северный ветер. С жалобными завываниями между серыми, уходящими высоко в небеса стенами старых домов. Все вокруг промозглое и противное. Сырое и холодное, как душа черствого человека. Никакой надежды на лучшее, никакой светлой перспективы, вообще никакой.
Она подышала на заледеневшие пальцы. Потертая короткая замшевая куртка, купленная на распродаже в секонд-хенде, совершенно не грела. Чертов маникюр с модным изумрудно-зеленым отливом придавал скрюченным от холода пальцам просто ужасающий вид. Вот тебе и собеседование. Кому нужны интеллектуальные выкладки от неудачливой служащей с вечно текущим носом и такими руками? Ярко розовая челка тоже не прибавляла уверенности.
Светка злобно тряхнула головой. Отражение в темной витрине угодливо повторило ее жест, вторично тряхнув коротко стриженной головой. Худоба в последнее время достигла своего предела. На вопрос, какой у нее размер одежды, Светка последнее время отвечала с грустной иронией: «Никакой». С работой не складывалось. Никак. Университет, куда она с таким трудом поступила после школы, закончен. В общеобразовательной школе выдержала всего полгода. Больше не вышло, не смогла. Ну не сложилось, и все тут.
Однажды ситуация в корне изменилась, как по мановению волшебной палочки. Как будто кто-то там наверху сжалился над ней и решил: хватит, натерпелись. Служба сама ее нашла. В виде небольшого местечка во вновь образованной фирме. Но работа неожиданно оказалась простой, интересной и даже в какой-то мере творческой. Светка очень многому научилась, начала потихоньку зарабатывать хоть какие-то деньги. И неожиданно расцвела, словно прекрасный, до этого никому не видимый цветок. Она шла по улице и уставала от восхищенных взглядов мужчин. Вот уставала, и все.
А ей все равно казалось, что не то, все как-то не так. Пока наконец не дрогнули небеса и не появился новый заместитель директора, буквально посланный ей свыше. Со всем набором качеств настоящего джентльмена из голливудского кино: кое-какими деньгами, женой на седьмом месяце беременности и абсолютно непонятым израненным мужским сердцем. И обрушилась на Светку великая всепоглощающая любовь, как снег на голову. Классический пример того, как не надо поступать ни в коем случае. Все бы ничего, как-нибудь пережила бы и это. Да только проснулась однажды Светка на конспиративной чужой квартире от чужого же, очень злобного присутствия.
Одежда вся была далеко, в другой комнате. Возлюбленный мирно посапывал рядом под смятой простыней. А жена возлюбленного в сопровождении его же перепуганных родителей стояла в ногах ложа любви и истошно кричала.
Что было дальше, можно только себе представить. Лично у Светки – в смерть исцарапанная спина и состояние кратковременной комы. Скандал очень быстро перешел на ниву фирмы, где, разумеется, не любили ничего подобного. Заместитель был тихо и незаметно задвинут подальше с глаз долой, куда-нибудь в дальний филиал. А Светка, как менее ценное приобретение, была уволена по собственному желанию под чутким контролем службы безопасности. Чтобы не бузила.
Кое-как перебивалась то каким-то фрилансом на звонках, то секретарем на телефоне. Оплакивала своего неверного, но все еще горячо любимого возлюбленного. Находила и теряла мужчин одного за другим, постепенно убеждаясь в горькой истине – что «ничто не ново под луной». Много и тяжело работала, чтобы хоть как-то прокормиться и выжить в этом жестоком мире, постепенно становясь похожей на тощий велосипед.
Глаза и кости. Кости и глаза. Хорошо хоть с жильем все было решено раз и навсегда. Всю свою сознательную жизнь Светка делила небольшую обшарпанную однокомнатную квартиру в старом доме со своей сварливой бабкой. Иногда по-честному, как и положено близким родственникам; иногда по справедливости: с криками, слезами и взаимными упреками. Как уж получалось в конкретной жизненной ситуации. Где-то там, на тесной кухне, между горой немытых чешских стаканов и банкой с солеными огурцами, томился ее старый и добрый кормилец, допотопный компьютер, который ей давно уже нужно было заменить на более достойный и более современный, но для этого требовалось нормальное рабочее место с постоянной и более-менее приличной оплатой труда.
Поиском такого места она как раз и занималась. Сейчас и здесь. В осеннем стылом воздухе особой надежды на лучшее, к сожалению, не было. «Кто рано встает, тому Бог подает, – сама себе просипела Светка, пытаясь согреть замерзшие ноги и потирая тупыми носками ботинок на толстой солдатской подошве где-то под коленками. – Мама дорогая, во сколько же они все придут на работу?»
Хоть бы уборщица побыстрей притащилась, пожалела сиротинушку. Может, пустит погреться в коридор. А то все, финита ля комедиа. Будем на том свете работенку себе подыскивать.
Светка огляделась. Весь город говорил о преображающемся особнячке. Всего за один год. Рассказывали уж совсем странные истории. Но внешне здание выглядело ничего, живенько. Надо отдать должное тем, кто здесь похозяйничал. Из изуродованного страшным пожарищем мрака сотворили этакий леденцово-пряничный домик. Небольшой, уютный и вместительный. Простенький, но со вкусом. Легенды о нем ходили разнообразные.
Поминали мафию, всякие там отмывания грязных денег и прочие безобразия. Но чего-то явно предосудительного в деятельности фирмы никто так и не заметил.
Где-то внутри зажегся желтоватый свет. Щелкнуло что-то жесткое и неприятное. Светка затаилась. Благо кусты повсюду росли, и до них еще новые хозяева особнячка не добрались.
Интересно, есть у них у входа видеокамера или нет?
На крыльцо вышел светловолосый подкаченный человек. Не спеша достал сигареты, закурил. У Светки даже горло перехватило от зависти и беспричинной озлобленности. Она, как положено, вторые сутки воздерживалась от курения. По слухам, надо было предстать без вредных привычек. Не жалуют. Ага, вот этого крепыша, например. Он неторопливо притворил дверь, приподнял зябким движением воротник куртки и, вжимая голову в плечи, пошел по новой асфальтовой дорожке. Когда он проходил мимо Светки, она ощутила запах парфюма. Так пахнут свежие арбузные корки. Сразу вспомнилось лето, жара и арбуз из холодильника. Но почему-то вылезти из кустов и чего-нибудь спросить у мужчины ей не захотелось. Постеснялась, наверное. Или еще что.
Утро набирало силу. По дороге время от времени начали передвижение редкие автомобили. Потянулись первые заспанные пешеходы. Скоро и Светка дождется кого-нибудь.
Такси ярко желтого цвета с угрожающей башней из шашечек на крыше притормозило почти у самой входной двери. Оттуда выбралась высокая полная блондинка неопределенного возраста и впечатляющего размера, в обтягивающих брюках и свободной куртке. В руках у нее была огромная и, судя по всему, тяжелая сумка. Ничего себе экипировочка. Наверное, буфетчица. А они завсегда добрые, потому что рядом с продуктами.
Светка вылезла из кустов. Стукнула ботинок об ботинок, стряхивая налипшую желтую грязь. Покашляла, прочищая горло. Дама рассчиталась с таксистом и потрусила открывать все ту же дверь.
– У вас на работу принимают? – решительно вопросила Светка.
Дама не отреагировала, продолжая бороться с дверью. Последняя почему-то не желала открываться. Дама чертыхалась, но упорно держала сумку в руках, не ставила ее на землю. Светка бочком подобралась к даме и застыла в почтенном молчании. Дама, ни слова не говоря, протянула ей увесистую сумку, под тяжестью которой Светка не просто согнулась – она почти рухнула. А дама, наконец справившись с дверью и широко ее распахнув, велела:
– Заходи, раз пришла.
Светка набрала полную грудь воздуха и шагнула. Видимо, рано утром молитвы действительно доходят до адресата.
Глава 8. Анна. Итого.
Анна шагала по снегу, и каждый хруст под ботинками отдавался в висках тупой болью – ровно так же хрустели каблуки матери, когда та проверяла, сидит ли дочь над учебниками в два часа ночи. В детстве она представляла, что звук можно измерить: вот этот – тридцать четыре децибела, этот – уже пятьдесят семь, а когда переходит в звенящую тишину – значит, мать замерла в дверях, оценивая ее позу, угол наклона головы, частоту морганий. Да, моргать тоже нужно было по правилам и никак иначе.
Анна выросла в атмосфере стерильной научности. Ее родители, преданные науке до мозга костей, видели в дочери лишь объект для экспериментов по развитию интеллекта. Жесткий режим, бесконечные тесты, никаких развлечений, только знания, знания, знания. Эмоции? Чувства? Это было чем-то из разряда лженауки. «Девочка дышит слишком часто – признак стресса. Стресс снижает продуктивность на 18%», – записывал отец в своем блокноте с кожаной обложкой, том самом, где другие родители хранили фотографии детей на пляже.
Потом появился он, «идеальный муж», как одобрительно говорили родители. Умный, перспективный, тоже из научной среды.
Но за маской благополучия скрывался тиран. Сначала тонкий психологический прессинг, потом придирки, унижения, контроль каждого шага. Он медленно, методично уничтожал ее личность, превращая в тень. Но даже в этом состоянии Анна умудрялась оставаться гением. Ее аналитический ум, отточенный годами, позволял ей видеть финансовые потоки, как рентген. Она чувствовала деньги, предугадывала тенденции, умела распределять ресурсы так, чтобы они приносили максимальную прибыль. Финансист-аналитик от Бога – в этом она была неподражаема. И это было единственное, что держало ее на плаву.
Анна шла к остановке усталая, с опущенными плечами, вся в своих мыслях. Ужин, муж, сын, работа – все это крутилось в ее голове, как круговой однообразный конвейер. Мысли путались, цепляясь за цифры: ужин в 19:30 (муж терпеть не мог опозданий), отчет по квотам (если не сдать до полуночи, клиент уйдет к конкурентам), звонок няне (сын болел, но муж запретил отменять командировку).
Ветер рвал дыхание, снежинки прилипали к ресницам – в семь лет за такое могли оставить без ужина. «Слезы – это вода. Вода портит бумагу. Ты хочешь испортить мои расчеты?» Рука сама потянулась к лицу, чтобы стереть предательскую влагу, но пальцы наткнулись на сухую кожу. Она разучилась плакать еще до института.
Она даже не замечала, как холодный ветер пробрался сквозь шерстяное пальто, а снег хрустел под ногами. «Частота сердечных сокращений – сто десять. Ненормально. Надо успокоиться», – пронеслось в голове автоматически, и тут же всплыло воспоминание: десятилетняя Анна, дрожащими руками вставляющая батарейки в кардиодатчик, потому что «нормальные дети сами контролируют свои показатели».
И вдруг все кончилось.
Чудовищный грохот разорвал тишину. Прямо перед ней с крыши дома рухнула глыба льда. С оглушительным треском. Ровно таким же, с каким разбилась колба с кислотой в тот день, когда она впервые осмелилась сказать «нет». Тогда мать молча вытерла ожог на руке и поставила перед ней новую колбу: «Эксперимент требует повторения. Ты испортила данные». Льдина врезалась в промерзший тротуар, как гигантский алмаз, и взорвалась тысячами смертоносных игл.
Осколки летели прямо в лицо, и Анна вдруг осознала, что не боится. Смерть была всего лишь конечной переменной в уравнении, которое она решала всю жизнь.
Анна замерла, глаза расширились. Ледяные стилеты летели, как в замедленной съемке, и она уже не могла пошевелиться.
«Вот и все, – отрешенно подумала она. – Все. Моя фамилия. Итого».
Колени подломились. Она рухнула в снег, накрыв лицо колючими варежками.
Когда пришла в себя, ее обдало волной тепла и странного, но знакомого запаха. Табак, дорогой парфюм и коньяк. Кто-то сошел с ума. Ее умывали коньяком. Запах резкий, как удар по печени. В детстве ей давали капли спирта, когда она кашляла, потому что «физиологический раствор для слабаков».
Она открыла глаза и увидела потолок с трещинами, складывающимися в знакомый узор – точь-в-точь как на потолке лаборатории, где она пряталась от родителей, свернувшись калачиком под столом.
«Возраст – восемь лет. Частота сердечных сокращений – сто сорок. Продолжительность истерики – двенадцать минут. Неэффективно», – записывал тогда отец.
Сейчас зажмурилась от резкой боли. Спирт попал в глаза, она застонала. Чьи-то руки приподняли ее голову.
– Ты жива? – раздался низкий, спокойный голос.
Анна вырвалась, вскочила и со стоном опустилась обратно на диван.
– Где это я? – прошептала она и прикусила губу.
Она была не одета. Вернее, на ней кроме добротного лифчика и трусиков ничего не было. А рядом сидел совершенно незнакомый человек. Маленького роста, с очень живыми черными глазами и волосами цвета перца с солью. В руках он держал бутылку коньяка с коротким названием, вытесненным золотом на матовой поверхности. Из ниоткуда в его руке возник бокал. Темно-коричневая жидкость наполнила его почти наполовину.
– Сядь. И выпей, – сказал он, и его голос звучал как приказ.
Анна повиновалась. Незнакомец протянул бокал. Анна вдруг поняла, что хочет разбить его об стену, облить этим липким золотом его дорогие часы, закричать – но вместо этого аккуратно взяла емкость, как когда-то брала пробирки, чтобы не разозлить мать.
Она не могла поверить, что все это происходит с ней. Плечи и грудь были покрыты крохотными частыми порезами, которые саднили. Запах коньяка дурманил. Она осушила бокал в несколько больших глотков и задохнулась.
На плечо ей опустилась чужая ладонь.
– Дыши, – сказал он спокойно.
И она задышала – впервые не по метроному, не под счет «вдох-выдох», а так, как дышат люди: прерывисто, неровно, с дрожью в легких.
Ей дали стакан воды, только тогда она стала успокаиваться. Теплая волна медленно накрывала ее. не хотелось ничего спрашивать. Да, собственно, и знать ничего не хотелось. Зачем? Когда так тихо и хорошо. Тихо и хорошо. Тихо…
Когда она в следующий раз открыла глаза, маленького человека не было в комнате. Ее вычищенная одежда лежала рядом, на банкетке. Только колготки были новые, в упаковке. Одеваясь, она поймала себя на том, что разглядывает швы на колготках – ровные, без затяжек. «Качество – выше среднего. Стоимость – около тысячи двухсот рублей».
Никогда одевание еще не составляло для Анны такой проблемы. Руки тряслись и не слушались. Голова раскалывалась, гудела, ужасно хотелось пить. «Я не буду думать о том, что произошло. Это не со мной, это не я!» – кричала Анна сама себе, а тело отвечало: «Ты».
Когда висящие на стене часы начали отбивать положенное им время, ей показалось, что земля уходит из-под ног. Прошло всего два часа. Скорее всего, ее даже не хватились дома. Репутация королевы вне подозрений.
Она ничего не рассказала мужу и находилась в каком-то исступленном полусне до обеда следующего дня. Телефон зазвонил ровно на три секунды раньше, чем она рассчитала – сбой в ее безупречном внутреннем хронометраже. Когда раздался звонок телефона, именно этот среди тысячи других, она разлила воду, выронила из рук стакан. Долго слушала, что ей говорят, и ответила:
– Да, – и вдруг осознала, что впервые за тридцать четыре года сказала это слово просто потому, что хотела, а не потому, что так было правильно. И стратегически верно.
Летом Центральная высмотрела для бизнеса небольшой особнячок. К деятельности по оформлению документов, прав собственности, а позднее и организации ремонтных работ и внутрихозяйственной деятельности Анну она привлекла практически сразу, одной из первых. Когда Инга пригласила, Анна колебалась. Долго колебалась. Потому что еще ни одно дело, которое затевала эта самая Инга, не являлось тихой гаванью, местом спокойствия и умиротворения. Скорее, все ее проекты напоминали дремлющий вулкан, внешне спокойный и даже привлекательный, но спящий лишь до поры до времени. Не знаешь, что будет и когда произойдет. А успех и удача – та еще капризная парочка. Непредсказуемые и беспощадные.
А зимой произошел вышеуказанный прецедент. И чем дальше, тем меньше Анне казалось, что все произошедшее было случайностью. Стечением обстоятельств – да, но не случайностью. Точно. Нет.
От мужа Анна ушла быстро и окончательно. Четко и понятно сформулировав, как они будут жить дальше. Как и когда каждый будет заниматься общим ребенком. Муж почему-то сразу выразил полное согласие.
Никто из них обязательств не нарушал и развод прошел так, как и должен был пройти у Анны – четко, конкретно, по графику и без соплей.
Сергей заезжал регулярно, тоже не нарушал договоренностей и не чудил, что Анну очень устраивало. Жизнь налаживалась. Ей так казалось. А может, все так и было.
Глава 9. Светка. Память.
Вероника, окинув Светку быстрым оценивающим взглядом, приподняла тонкую бровь. «Ну и вид», – промелькнуло у нее в голове. Мешковатая куртка, нелепые ботинки, потухший взгляд. Короткие, окрашенные в ярко розовый цвет, волосы. Длинные, хищные, ужасные зеленые ногти. Типичная провинциалка, ищущая лучшей жизни. Но какая-то отчаянная решимость, несмотря на явную бедность. Вероника узнала в ней себя. Когда-то она тоже была такой – молодой, наивной, мечтающей о счастье и готовой на все ради достижения цели. Мужчины ее не жаловали. Использовали, бросали. И, несмотря на глубокое похмелье, почувствовала неожиданную симпатию к этой незнакомке.
– Принимают, – буркнула Вероника, стараясь придать своему голосу строгость. – Но место только одно. И конкуренция большая.
Она пропустила Светку в холл и указала на скрипучий стул возле ресепшена.
– Ждите. Сейчас директор освободится, и вас вызовут.
Вероника прошла в свой кабинет и тяжело опустилась в кресло. Голова раскалывалась, во рту – пустыня, а перед глазами – вчерашние кадры пьяного дебоша. «Надо взять себя в руки», – подумала она. Иначе эта девчонка почувствует ее слабость �