Бессмертный цветок империи

Том I

Бастард Атанасия

Пролог

I

Тусклые огни под снеговой шалью дымкой виднелись издали: зеленые, красные, желтые, синие мигающие фонари шумели между огромных хвоинок ели, предупреждая о приближающемся празднестве. В воздухе витала зимняя стужа.

На тонкой, дворцовой улице, что огибала главную площадь, в ряд устроились церковные певцы, ожидавшие свою очередь; слышалось ровное детское пение «Vive le vent»1:

Vive le vent, vive le vent

Vive le vent d'hiver

Qui s'en va sifflant, soufflant

Dans les grands sapins verts… 2

Дирижер с длинным носом руководил детским хором, резко вертя в руках стройную деревянную палочку (явно подобранная или грубо выкраденная у дерева); откуда-то слева слышалось ровное звучание больших бубенцов, которые будто сняли с шеи шотландского коня, – пожилые музыканты развлекались, устроившись чуть дальше от скудной сцены.

Хор стоял в центре. Небольшой педжент, явно одолженный у местных циркачей, слегка прогнулся: доски кое-где подгнили, выдавая прожитые годы зашарканных деревянных плит. Из окон таверн выглядывали мужчины, выкуривающие с жадностью дорогие папиросы; женщины, вывешивающие белое постельное белье, с неподдельным интересом глядели на ребятишек, зовя своих к окну. Многие смотрели на детей в больших меховых шапках, толстых шинелях, которые точно еле застегнулись на нескольких слоях колючих свитеров, шерстяных варежках, что явно больше их ладоней, и дивились представленному виду – они такие нарумяненные, беззащитные и хрупкие, но, вместе с тем, сильные: что есть мочи терпели колкий мороз, вытягивая ровную ноту. Они широко раскрывали буковкой «о» рот, и, скромно прижав к груди нотные тетради, обернутые в пестрые красные обложки, выстраивали вверх ровный, мягкий всплеск голосов. Из их ртов тянулись клубы стынущего в воздухе пара, что кутал потаенностью всю преддворцовую площадь. Каждый изогнул бесцветные брови в домики, все не бросая сложный высокий тон; их голоса аккуратно выскальзывали из гортани, ударившись о язычок, отчего слившееся друг в друга звучание напоминало звон маленьких колокольчиков, которые еле доносятся от улицы к улице, слабо выделяясь за топотом тяжелых копыт.

Вся главная площадь купалась в жизни: где-то неизвестный шут жонглирует разноцветными шарами, пока второй, проскальзывая мимо толпы, выкрадывает у зазнавшегося зеваки увесистый кошель, наполненный медными, старыми монетами. В самом центре мим, выстроив невидимую стену, отвлекает народ от фокусника, приклеивающего пиковую карту к ладони. Под песню, выбежавшие дети тех матерей, водили радостный хоровод, громко ступая по скрипящему снегу русскими валенками, носы которых заметно взмокли. Над людьми кружил хлопок, аккуратно приземляющийся на пол при свете уходящего солнца. День потихоньку утопал в тишину зимних вечеров – пунцовый цветок сургучом повис в небе, мягко стекая пенистой волной.

– Салют! – радостно воскликнули дети, взглянув в небо.

Разноцветные вспышки сопровождались оглушающими хлопками. Стоящие вблизи пушек люди заметно жмурились, прикрывая ладонями уши, что скрыты за шерстяными варежками, и безынтересно перекидывались друг с другом парой фраз, вновь наполняя пушки.

Небо пестрилось, люди счастливо кричали, хор незаметной нотой повис в воздухе. Беззаботный день постепенно утекал.

II

Звезды рассыпались, словно сахар на кухне: они также переливались сластью, твердо засев в небесах. Облака молочной пеной вмешались в полутьму, редкой росписью выбившись наружу – они походили на выбившиеся волосы седеющей дамы, аккуратно перебирающей на волокна в кресле невесомую пряжу. Дневная суета исчезла бесследно или же во владения дворца просто не мог впасть ни единый звук горожанина, даже стража, кажется, застыла на морозе, сонно уткнувшись карликовыми носами в мягкий ворот зеленого толстого пальто, и только магическая струя пара одиноко вздымалась ввысь, походя на танцующую индийскую кобру. А бурный снег, рассердившись на королевскую семью, пышными хлопьями падал и падал вниз, запорошив собою все дворцовые окна.

За шелестом штормящего флага слышались крики мученицы, что долетали вплоть до часовни, скромно устроившейся на центральной дворцовой площади. Они залетали внутрь вслед за вихрящимся ветром, проскальзывая в медный купол, томно звенящий и трескающийся из-за слоя льда, по которому мелкой росписью умельца воссоздалась каминная лепнина песчаных звуков, касаясь заледеневшего язычка, хрупким сталактитом повисший рукоятью вниз. Еще немного и тот бы, словно хрусталь, раскололся на множество осколков.

Рождение пришлось на Рождество.

Под ночь глупые снежинки стеной рушились на пол, поднимая сугробы все выше и выше. За какие-то секунды пришла пурга, на которую смотришь обычно сквозь найденный в хламе снежный шар, удобно устроившийся в ладони руки. Кое-где темной точкой встречались люди, шатающиеся на снежном ветру. Они насторожено, вытянув перед лицом дрожащую руку, нырнули подбородком в откинутый воротник шинели, натянув русскую ушанку на голый лоб. Снежная вата еле ощутимым лезвием изрезала иногда открывающуюся людскую кожу, скрывала в себе очертания дворца, блеск которого не пробивался сквозь толщу налипшей халепы, или же мутной уличной дымки, и, белилом, как в толще воды, висела в воздухе, красивыми перлами снисходя с небес на землю. Луна упавшим серпом повисла где-то за лужей облака, песчаным фонарем пытаясь осветить темные улицы.

Эта зима казалась суровей: можно было заметить заледеневших намертво собак, уже запорошенных свежим снегом, клубки примерзших к ветвям птиц, некоторые из которых камнем попадали на землю (казалось, вот-вот и разобьются подобно изысканному фарфору). Стихия буйствовала. Она протестовала. Свежесть дневной человеческой рассады, казалось, была зимним миражем, продержавшаяся до полуночи. Свет дворцовых окон еле просачивался сквозь ледяную паутину, ведь свечи слишком слабы по своей натуре.

И за этим свистящим ветром потянулся очередной глухой женский визг, берущий начало из башни главного дворца, которая заметно слилась с белизной округи.

По винтовой лестнице капал звериный рев роженицы, будто фокусник, тянущий из уха длинную нить.

– Сильтесь, мадам! – тонкий голос взволнованной помощницы акушерки пробился сквозь пробковую тяжелую дверь, вонзившись уколом в грудной рык мученицы.

Ледяные стены, скрытые под снегом окна и каменная, сохранившаяся с тогдашних времен, лестница бездушно отталкивали вскипевший галдеж, буревестником вырывающийся сквозь ляду. Холод прокрадывался через щели, скрытую замочную скважину за ржавой заслонкой, но голосу не нужно хитрить, извращаться, чтобы вылиться; ему нужна только мощь. Только вслушайтесь, и вы точно сможете тонкой кистью вычертить гравюру комнаты, скрытая от ненасытного зрения.

В какое-то время крики стихли. Лишь тонко улавливается пытливое и весьма неглубокое глотание ртом воздуха, слышится посторонний шепот, аккуратный лязг острой стали о посудину, капе́ль. Миниатюрная девушка в черной неприглядной косынке то и дело, что смачивала именной платок в прохладной воде, и промакивала им влажный от пота лоб роженицы, мягко гладя свободной рукой ее волосы, сочувственно улыбаясь. Акушерка же, устроившись грубо у полноватых раскрытых ног женщины, выглядывала головку ребенка, сжав сильнее ягодицы большими пальцами, твердо голося:

– Тужьтесь-тужьтесь!

Пожилая монашка, что устроилась в стороне около стопки уже отсыревших полотенец, устремила карий взгляд вверх, в мольбе сложив морщинистые руки на груди, где тяжелил ее шею искрящийся золотой Фир3, бесполезным украшением поблескивающий от старой-старой люстры, паутиной свесившаяся с самого конуса башни. Она старательно не хотела замечать происходящее перед собой, потому, даже с вымученным острым криком будущей матери, отвращала от себя столь, казалось, чудное появление новой жизни на этот свет: до чего же смешно она отвергала столь примитивное и до боли непорочное происшествие. Эта роба ей не шла – слишком дерзко сидела на привратнице.

И все же развернувшаяся картина походила на очередную фреску этих старых монастырях. Каждое лицо исказилось в знакомые гримасы: прошение, сочувствие, безразличие и мучение. Последнее же прорезается не только охрипшим криком, да настолько оборванным, точно на последнем издыхании выдернулся, но и вогнутыми бровями-дугами, от которых пунктирным дождиком посыпались неестественные морщинки, сморщившие молодое лицо до старой мандариновой кожуры, уже затвердевшей на следующий день до крошек. Роженица измяла посеревшую простынь, кое-где виднеются проплешины от обглоданных ногтей. Редкие капельки крови показывались глазу, когда акушерка поднимала согнутую в колене ногу женщины, больно схватив ее за щиколотку; ее помощница же, завидев капли крови, плотно прикрывала кругленькие синие глаза, понурив голову, заметно сморщив молодое личико.

– Держи ее, чертовка! – старуха спряталась из виду. Юная монахиня испуганно схватила кожаные ремешки и обездвижила ноги женщины, тут же схватив ее за руку, показывая, как нужно дышать. – Головка. Ну же, мамаша! – она басисто поперхнулась и вновь извращенно согнулась березой, длинными костлявыми пальцами откинув подол сорочки к наливной груди новоиспеченной матери.

Ее кожа покрылась рельефными мурашками, бесцветные волоски редкой пылью открылись даже невнимательному взору, а проявившиеся связки на шее гористой местностью струились к открытым влажным ключицам, под которыми неотрывно вздымается пышная грудь. Женщина пыталась вытолкать внутриутробным мычанием собственное чадо, неудобно извиваясь поясницей, но сестра, мягко положившая свою ладонь на живот роженицы, приводила ее в чувство, невесомо поглаживая подушечками пальцев ребристую влажную кожу. Она чувствовала рукой дрожь голоса, проталкивающийся сквозь кожный покров, обрывистое дыхание грудью, которое срывалось раньше, чем женщина успела бы ощутить глоток спертого ледяного воздуха, напряженность мышц, которые ныли третий час. Голос сорвался, будто сошел грязный оползень на деревню, будто пробковая дверь слетела с ржавых многовековых петель. Ее горло зарябило.

Все остановилось. Комнату прорезал детский плач.

Слизистое тело младенца с длинной неприглядной пуповиной заставило ужаснуться молодую монахиню, стыдливо подающая чистые тряпки акушерке, которая, как опытная грубая мамаша, укачивала на руках малютку, чей голос эхом поднимался в медный купол, заливая всю темницу неизвестного цвета криком. Роженица болезненно свела колени, чувствуя около щиколоток до сих пор хлад утяжек. Собственная рука казалась легче в несколько раз и почти не ощущалась на влажном лбу, слезы из изумрудных глаз полились горячими ручейками, из правой ноздри изредка образовывались пузыри от обильного дыхания, белоснежная сорочка стала серой от пота, а ныне не касающийся ее холод теперь приводил тело к ознобу, из-за чего она безудержно дрожала, как от ежесекундного пореза осокой.

Старая монахиня, все это время стоящая в стороне, с криком младенца упала в очередной мольбе на голые колени, скрытые за тонким ситцевым одеянием, поднося к скукоженным морщинистым губам золотую птицу: несколько раз коснувшись ее своими ссохшимися губами, она приложила металлическое изваяние ко лбу, медленно примкнув к ледяному каменному полу, быстро-быстро бубня длинную молитву. Юная сестра, спешно подавшись к акушерке, приняла в свои тонкие-тонкие ручки младенца, неуверенно, мягко, ласково прижав его к своей груди, чувствуя расплывшееся тепло новорожденного, которого все так долго ждали. Он, явно почувствовав прикосновение более осторожных, нежных рук, сам прижался к ее груди ухом, слышно засопев.

– … кто… – охрипший, сровнявшийся с мужским басом, голос прорезал неуютную комнату грозовым раскатом. Она хрипло дышала, ощущала легкость и одновременно тяжесть в измученном теле, и чувствовала долгожданное счастье, песчаным теплым бризом расплывшееся в низу живота.

Акушерка почувствовала, как заныла старая спина, и послышался скрип суставов, потому измученно оперлась на полусогнутое колено дряблой водянистой рукой, и из-под белой косынки взглянула на скрытое за рукой лицо роженицы. Она не видела, но тонкие струйки ее мутных слез текли кипяченой водой из уголков глаз, омывая собой пунцовые мягкие щеки, на которых рассыпались нежные плоды сухого винограда.

Медленно, неторопливо старуха подошла к мягко упавшей руке женщины и взяла ее в свою, в такую особенно неприятную, ледяную, грубую руку, которая с каждой секундой все сильнее и сильнее сжимала молодую ладонь в своей мозолистой старой руке; молившаяся монахиня бесшумно подползла цепной собакой на коленях к неприятной кровати, от которой еще и дурно пахло, и, достав из-под юбки обрывок грязной материи, привязала запястье новоиспеченной матери к ручке старой кровати, все бубня, бубня и бубня новые молитвы, перебирая их, кажется, невпопад. Юная сестра опасливо прижала к себе младенца. Тот еле слышно захныкал, ощутив опасность.

– Девочка, – морщинистый голос прорезал воздух.

Старуха рассмеялась. Ядовито, напористо, грудным басом. Вдруг старческий голос слетел с петель, угаснув. Она закашляла, явно подавившись.

– К-как… – лицо роженицы застыло в небывалом удивлении. Ужас в изумрудных глазах разгорелся новыми слезами, ледяным пламенем выбивающийся за борт.

Молящаяся монахиня уже стояла у раскрытой пробковой двери, тяжко удерживая ее слабыми руками. Акушерка грубо толкнула к ней юную сестру. Та чуть не упала на каменный пол вместе с ребенком, мысом обуви врезавшись в выпирающую плитку. Стук ее глухих каблуков почти не слышался, она редко ступала на пятку, стараясь бесследно покинуть комнату. Краем глаза девушка видела воспаленные глаза мученицы, безумно глядящая в обвисшее лицо старухи. От всей картины защипало в глазах от слез.

– Верните моего ребенка!!

Девушка замерла, пальцы заледенели, младенец заревел.

Стягивающие ступни роженицы утяжки тонким лязгом просачивались сквозь дикий визг. Эхо сильно охрипшего голоса стало стекать с потолка вниз по стенам, залетая в дверной проем, там и скончавшись. Глухой стук старой постели, скрип пыльного матраса, режущий слух взвизг. Дай волю матери, на чьих глазах отбирают ребенка, кажется, пало бы ни одно королевство. На связанной руке, шее вздулись зеленые вены, которые, спустя время, кажется, топнут. Она всем своим видом напоминала безумную кошку, на глазах которой бестолковые дети придушили котят – безжалостно, жестоко, намеренно. Казалось, вот-вот и она кинется, выпустит свои поломанные когти и вцепится сначала в треклятую старуху, выдирая из глазниц ее кареглазые хрусталики, чтобы насытиться ими, громко причмокивая для душегубства, а потом на позади стоящих, смакуя безжалостно их плоть. Сердце заныло, женщина прочувствовала дикое волнение и стала лихорадочно дышать.

– Что ты встала? – акушерка толкнула послушницу в лопатки широкой ладонью. – Пошла, паршивка. Пошла! – и она, словно дитя малое, зарыдала, выбежав за порог темницы, шумно пробегая вниз по ступеням. – Ты что окаменела, идиотка? За ней!

От перенапряжения голос старой акушерки сорвался как басистая струна гитары, лопнувшая в одночасье. Ей пришлось какое-то время отхаркиваться на пол, вытирая рот использованным окровавленным полотенцем. Молящейся и след простыл, только дверь глухо ударилась, язвительно похлопав несколько раз в пустоту.

– Верните! Верните мне мою дочь!!

Костлявая рука ссохшейся, дряблой акушерки скользнула в карман фартука, из которого, с минуту порыскав, она вынула наполненный мутной сывороткой шприц, неуютно блестящий даже при тусклом освещении старой люстры. Старуха, наигранно хромая, подошла к бедной матери, бормочущая в беспамятстве слова мольбы: по ее шее стекали капли ледяного пота, пришедшая горячка вызывала редкие галлюцинации – акушерка ястребом нависла над нею, когтями вонзившись в обездвиженную руку. Свободной женщина в животной панике пыталась скинуть с себя напавшую птицу, но та оказалась в разы сильнее. Ее сознание постепенно мутнело, тошнота подступила к корню языка, а температура будто сворачивала в жилах кровь. Ястреб в лице акушерки отступил, галлюцинация померкла.

Старуха отпрянула от постели, и из ее фартука выпал пузырек снотворного, шумно рассыпавшийся на множество осколков. Окровавленный шприц она сунула в тот же карман, опасливо озираясь, и прижала к груди руки, невинно всмотревшись в безжизненное лицо женщины: сальные пряди красивых пшеничных волос тонко обрамляли мокрое лицо, на котором горели щеки, веки будто навечно застыли, скрыв в себе искрящийся взгляд изумрудов, ее набухшие злостью руки крестом легли на груди благодаря акушерке, и только изредка вздымающаяся грудь говорила о жизни, текущей в крови убитой горем матери. Костлявыми руками она разрезала упряжки ножницами, которыми ранее перерезали пуповину, и глухо вышла, слышно заперев за собой дверь.

Снег на улице тоскливо падал с небес.

III

– Ваше величество, – старуха неохотно пала на колени перед сиятельным троном, на котором, в расслабленной и непринужденной манере, восседал дощатый монарх, терпеливо поглаживающий колючую белую бороду, – мадам Жизель родила девочку.

Стража, ранее стоящая в каменной готовности, заметно ослабила хватку, переглянувшись друг с другом, в удивлении округлив впалые глаза. И хоть они стояли в тени, по трое с каждой стороны на границе с троном, их красная форма особенно читалась: кто-то в разговорной манере приложил руку ко рту и еле слышно наклонился к собеседнику, насмешливо нахмурив брови; кто-то жестами перекидывался парой слов, выглядывая, будто дети, за трон, открыто посмеиваясь.

Пылающие по обе стороны свечи в канделябрах запачкали собой скрипящий начищенный пол. Воск остывшей каплей слетал вниз в необъятную пятисантиметровую гору. Какие-то свечи погасли, и только танцующая нить дыма взмывала вверх. Какие-то же бесследно уносил пожилой мужчина, заменяя затлевшие новыми. Живой свет, обычно тепливший собой комнату, напротив, холодил ее. Треск тонкого пламени неровно падал на силуэт скукоженной старухи, еле захватывая ее целиком, а сам пьедестал, на котором восседал безучастный монарх, купался в ледяной тени, никак не раскрывая в полной мере людей, влившихся в нее с головой. Лишь правая сторона худого лица другого мужчины купалась в тепле света, дав в полной мере рассмотреть его неприятный лик.

То был стоящий рядом писарь, с грозным тяжелым зеленым взглядом, морщинистыми впалыми глазами и темной треугольной бородой, сравнимая с жесткой щеткой. На рубцах его неровной кожи игрался льющийся свет, от которого он неприятно морщился, но, тотчас выпрямив спину, будто от редкого укола, ехидно скалил тонкие губы в улыбке, громко открывая кожаную сумку. Привлекая внимание, он остро откашлялся, выудив из сумки весомую книгу с богатым переплетом.

На уровне носа он поднес к глазам нужные страницы исписанной книги, успев натянуть пенсе, потихоньку спадающие вниз по орлиному носу.

– От двадцать четвертого декабря нынешнего года говорится, – прочистив горло, он вновь заголосил высоким тенором, – рождение наследника, – это слово он особо подчеркнул, обведя вычурным взглядом всех присутствующих, – значит-с – помиловать! Явись на свет наследница в канун Рождества, при всем уважении к мадам Жизель, некогда любимой фаворитке его величества, – казнить! – драматично повысив голос как певчая птица, он попутно закрыл громким хлопком книгу, реликвией прижав ее к своей груди. – Прошу задуматься над вашими же словами, ваше величество, – он лукаво улыбнулся, подавшись корпусом к королю.

Мужчина средних лет озадаченно нахмурил бесцветные брови, понурив голову. Тяжелая корона медленно съезжала вниз, спустив к глазам длинную челку правителя, за которой он пытался заметно скрыться.

– Р-разве нельзя отдать младенца на попеченье в храм? – грудной бас акушерки прорезал звенящую тишину как заточенные кинжалы, режущие кожу.

– Вы соизволили потревожить его величество ради столь вздорного предложения?

Писарь насмешливо взглянул на старуху поверх пенсе. Тонкая улыбка, глухо скрывающаяся за темной бородой, прорезалась на свету: мужчина победно улыбался, сощурив глаза.

– Если меня не подводит память, – он потихоньку стал спускаться с пьедестала. Шумно, размеренно, неприветливо, – вопрос о наследнике вам был известен, – он остановился возле ее худого тела, в страхе лежащего на полу.

Она видела мысы его обуви: начищенные до блеска коричневые туфли еле скрывались за спадающей вниз болотной мантией, подол которой обшит золотым переливающимся шелком. Чувствовала запах ваксы, пробуждающий головную боль. Откидываемая от его тела тень непозволительного гиганта устрашала. Старуха, в нос которой забилась пыль и душный запах обувного крема, напряглась. Напряжение в глазах ощущалось пуще прежнего – они и так болели от темени, сквозь которую приходилось нащупывать силуэт правителя, но теперь, от растущего фантома писаря, на желтоватых белках старухи проявлялись наливные красные капилляры, витиевато лопнувшие вплоть до мутной карей радужки, окружив ее в своих тонких объятиях.

– Не говорите мне, что вы уже распорядились местом служения этого… отродья?.. – он демонстративно скривил губы в отвращении.

Она нервно замотала в разные стороны и без того покачивающейся головой, спрятав ее к хилым коленям.

Мужчина в призрении приподнял вверх подол мантии, полностью оголив обувь. Неприглядная палочная рука старухи, лежащая ближе всего к его ноге, в одночасье раздавилась каблуком, словно какое-то насекомое, пробежавшее по блестящему глянцу мрамора. Безумный писарь, округлив в интересе глаза и оскалив верхний ряд зубов, крутил вправо-влево набойкой каблука, слабо чувствуя трение тонких костей друг о друга. Только слышалось шарканье мыса по мрамору, больное движение длинных пальцев, которые неровными ногтями, скрипя, царапали пол, и сдавленный вопль, заставивший умолкнуть стражу, и насладиться видом писаря, чувствующий толщу плоти под своей грязной обувью.

Тяжелый лязг чего-то металлического вонзился прямо в ушную раковину. Сумасшествие писаря смолкло – он еле заметно подпрыгнул, устремив пару склизких глаз на тень правителя.

– Я благодарен тебе за службу, – монарх, неуютно поднявшись на ноги и опершись на усыпанный самоцветами посох, долгожданно выдохнул, бесцветно, никак не показывая сострадание, подал голос. Нога служителя замерла на руке старухи, – но в моих владениях который год стынет брошенный дворец отца. – Мужчина сентиментально бросил взгляд за запорошенное снегом окно, вычерчивая в памяти его усопшие очертания. – Мсье Грегуар…

– Вы хорошо все обдумали, ваше величество?

Монарх, неуверенно взглянувший в сторону писаря, еле заметно кивнул, сопровождая сие действие томным вздохом. Нога мсье Грегуара изящно взмыла вверх, скрывшись за неровностями мантии, оставив чернеть и ныть от ломящей боли костлявую руку старухи.

– Я бы советовал Вам бежать в купальню, мадам Жаклин, – и он, в заметном отвращении, покинул палату правителя. О его присутствии теперь напоминал только запах душного парфюма, забивший ноздри стражи болотной тиной.

IV

Глянец белоснежных плит слепил взгляд. Теплая вода шумела как водопад, выскальзывая сильным напором из начищенного золоченного крана огромными пузырями в собственную толщу, делая очередные бреши в водной глади. Мрамор ванны одновременно пленял и отторгал; она одиноко восседала на вершине помещения, из которой хорошо видно раскинувшиеся озера царской купальни.

Теплые пары воздуха от воды усыпляли. Юная монахиня, словно собственную дочь, держала в дрожащих руках младенца над поднимающейся водой, стремящаяся за секунды дойти до краев ванны. Ребенок неуверенно хныкал, чувствуя пятами обволакивающее тепло, что исходило от кристальной воды, несущее верную гибель. Он мистически принимал свою участь, не срываясь на дикий рев, будто зная, что оно не поможет.

Пылкие секунды тянулись тяжелыми часами. Шум воды казался монахине намного дальше; будто кто-то полоскал белье, пока она, заспанная, стояла за дверью.

Мягкое тело в ее руках только страшило.

– Я клялась Фиром, – она медленно опускала ребенка в толщу воды: его ступни уже обволакивала теплая вода. – Я клялась Фиром, – ей казалось, что руки по локоть забурились в горячую кровь, будто она отсекла маленькую головку младенца карманным ножичком, принося его в жертву, и в грязный ихор погружает неуклюжее тельце, попутно молясь, должно быть, Ироду. – Я клялась…

Ножки ребенка трепались в воде, будто лягушачьи лапы в масле; фигура детских ног изломалась в карикатуре под многослойным движением бурлящих волн, отчего в глазах сестры все мутнело как от морской болезни. Округлое личико младенца исказилось в немой гримасе боли, нижняя губа с верхней будто бы поменялась местами. Нежную кожу омывали соленые мутные слезы, несущиеся редким градом вниз по круглым щекам. Девочка не издавала ни звука. Она только быстро-быстро перебирала ногами, будто пытаясь убежать на них далеко, вглубь неизвестной ей тишины, и бесшумно, будто голос застрял где-то в гландах, рыдала, жмуря зареванные глаза в полумесяцы.

То ли горячий пот струился вниз по лбу, то ли слезы сестры крупными горошинами выходили из глаз – она не понимала. Дрожащие руки никак не могли совершить последнее: нырнуть вместе с еще дышащим телом ребенка в гладь чистой воды, дожидаясь конца ее небольшой тирады. Подушечками ледяных пальцев чувствовалось взволнованное биение сердца младенца, его мягкое, ни на что не похожее тепло тела и вздымающаяся в робости грудь. Она не могла согрешить. Служительница Фира не могла даже представить, что через секунду будет держать в руках бездыханный труп младенца, обмякшей бумагой повисший на ее дрожащих руках. Вода, казалось, заполонила собой всю купальню, забив уши. Ком в горле не давал вздохнуть. Девушка дышала обрывками, хлюпая носом, заглатывая клубы воздуха ртом, дабы прийти в себя.

Шли минуты. Маленькие ножки до сих пор бултыхались в воде, так и не сдвинувшись с места. Казалось, пройдет вечность, пока окаменевшая фигура сестры шелохнется, решившись на грехопадение.

Наконец, дрогнул мускул на ее лице, руки вновь заработали, будто под чьим-то давлением, будто кто-то вылил в суставы целую масленку. Она неуверенно подняла над уровнем воды ребенка, перехватив его удобнее, чтобы можно было развернуть лицом к себе. Аккуратно подложив небольшую ладонь под шею, придерживая голову, девушка взглянула в ее глаза, занимающие почти все лицо.

На нее смотрела пара блестящих иловых глаз: «Так походят на материнские изумруды», – сестра еле заметно улыбнулась. Надкусанная губа треснула, будто струна старого инструмента, и тонкая струя крови аккуратно разлилась по обветренным рельефам ее сухих уст. Ребенок в ее руках вязко хныкнул, в удивлении раскрыв огромные глаза. Монахиня, промокнув влажные губы об собственное плечо, облаченное в темное одеяние, наклонилась лицом к лику ребенка, неловко, робко, аккуратно проведя своим носом по кнопке носа чада. От щекотки девочка встрепенулась, поджав в причмоке губы. Ее светлый волос серебрился на неярком свету, напоминая волнующиеся поля ковыля, подвластные тонкому суховею; она неумело заулыбалась на действия юной монахини, глаза которой до сих пор стыли в тумане слез.

– Как я только могла пытаться…

Женский, материнский, отчаянный писк слегка выбился сквозь шум воды. Сестра тепло прижала к себе ребенка, сжимая его в слабых тисках.

– Мы сбежим… слышишь? сбежим…

Вода лилась через края: тонкий водоскат струился за борт ванны, широким ручьем выливаясь на каменные ступени, впадая в невеликий бассейн. Стоявшие на полу свечи мягко рябели в отражении воды, показывая танец своего искаженного пламени.

Пальцы ног сестры хлюпали из-за влажной ткани туфель. Она пеленала ребенка в еще один слой пледа при выходе из купальни, хорошенько закутав маленькое тело в толщу шерстяной ткани. Кажется, она спала: маленькие ноздри жадно поглощали спертый воздух, шумно вдыхая его, и также шумно он выходил.

Свечи все тлели. Темнота сгущалась. Посторонний шум не пробивался сквозь барабан воды, выходящий из крана и льющийся за свои пределы, затапливая округу, – несколько подсвечников снесло потоком воды на дно купальни, но блеск золота все еще слабо виднелся, хотя утопился как морские судна. Духота поднималась вслед за водой.

Водяной пожар охватил комнату, потихоньку дурманя присутствующих: девочка, казалось, задохнулась, находясь на суше, а монахиня потихоньку сходила с ума, сняв с себя серую шаль – единственное, что хоть как-то грело бы ее в пургу.

Взяв малышку на руки, она в очередной раз взглянула на детское лицо: не тронутая морщиной и румяная от жары кожа, спокойные бесцветные брови, близко прилегшие к глазам, закрытые в смертном упокоении. Только колыхались круглые ноздри, и редко слышался слабый причмок округлых губ. Девушка, повернув лицом к своей груди ребенка, пошла к очередной пробковой двери. Она успела облезть, какие-то волокна дерева поднялись круглой тонкой опилкой в спираль, замохнатив неопрятную дверь. Как только рука девушки потянулась к дверной ручке, кусок гниющего дерева со свистом раскрылся, ударившись о холодную каменную стену, на которой засел тонкий слой искрящегося инея, паутиной прилегший вверх к потолку.

Костлявая запыхавшаяся акушерка, повязав голову шалью, стояла на пороге; позади копошился бесполезный конвой, выглядывающий из-за ее спины. Сердце юной монахини глухо билось в пятках, волнение прилегло к корню языка резкой тошнотой. Ее налитые стынущим страхом глаза, казалось, лопнут от напряжения; зрачки нервно бежали, высматривая брешь в человеческой преграде.

– «Поймали!!», – в ужасе думает юная монахиня.

Девушка с опаской попятилась назад. Вода уже заливалась в обувь, образовывая грязную лужу. В спину ударял теплый бриз.

– Чертовка, слинять надумала? – она держала в руке отсыревшие розги и, прихрамывая, входила в купальню, пропустив вперед несколько гвардейцев. – Передай младенца стражникам, немедленно!

Девушка походила на промерзшего воробья, которого окружили бездомные коты, жадно шипящие, показывая острые клыки. Намертво вцепившись в многослойный кокон, она замотала из стороны в сторону головой, продолжая маленькими шажками пятиться назад.

Удар розог о плиты. Один, второй… с каждым ударом теснее становилось в груди, с каждым ударом все сильнее билось в тисках сердце, с каждым ударом звук становился оглушительнее предыдущего. Сестра прикрыла глаза и наклонила голову к ребенку. В ушах болезненно зазвенело, тело зашатало из стороны в сторону. Колючий удар прутьев об икры пронзил жгучей болью плоть. Девушка, разбив коленные чашечки, упала, закрыв собой тело ребенка. Ее спина все продолжала, продолжала и продолжала принимать свистящие в воздухе удары палок, ситцевое одеяние неприятно намокло.

Рождество за окном все продолжалось. Свет в окнах горожан приятно манил к себе. А свистящий ветер, до сих пор поющий игривую песню о самом себе, скрывал ужас, который таил в себе дворец.

К сожалению, рождение пришлось на Рождество.

Глава 1. Названная принцесса

I

Залитая охрой кухня напоминала подтаявшее масло, которое забыли на столе. Оно уже успело вылиться наружу из неглубокой плошки и зловонием обдать всю комнату, навивая тошноту. Оно было подобно воску.

В последний раз здесь убирались в прошлом столетии, потому что померкшая на стенах вощина вновь стала тянуться книзу отвратительной слизью, проваливаясь в самую гущу. Жара стояла немыслимая. Доказательство тому – прислуга, с не самым огромным желанием вышедшая наружу. Слышно было только довольно работавшую где-то на балконе прачку, по локоть плещущейся белье в прохладной водичке. Остальным оставалось лишь с завистью махать метлой, точно забыв, как ею пользоваться, да пыхтеть на кухне, чтобы вновь угодить обедом королевской чете.

Мясистая кухарка, которую, к удивлению, не сразу вышло заметить, перекатывалась с ноги на ногу из-за угловатого проема кладовой, в руках держа увесистый мешок со сластью. И хоть это считалось истинной роскошью даже для их небольшого королевства, все же, королева Элиза никогда не скупилась на свой комфорт. Совершенно новый пятикилограммовый мешок был заказан этим утром и вот уже к обеду он был доставлен в угоду королеве Элизе. Держа в собственных руках столь драгоценный товар, повариха умудрялась ехидно вдавливать пальцы в окаменелые куски сахарного песка, разрушая их словно песчаные замки на берегу морского побережья. Она знала, что бо́льшая часть достанется главной палате, когда два небольших стакана сюда, во всеми забытую палату незаконнорожденного ребенка его величества. Именно это позволяло ей относиться к своей работе халатно, хотя на ней и лежала ответственность за разделение порций между двумя дворцами. Кухарка просто была рада знать, что сегодня ей перепадет замечательный десерт, который никогда не доставался незаконнорожденной принцессе. В этом и причина столь несерьезного отношения и пренебрежения своими обязанностями.

Пытаясь идти, кое-как пританцовывая, повариха Гризельда совершенно забыла, что кухня была разделена еле заметной взору ступенькой, в которую как раз и вошел мыс ее дырявой обуви. Она, словно взбухшее тесто, насупилась, пытаясь своими квадратными ладонями в воздухе словить летящий мешок, но струя блестящего сахарного песка взмыла ввысь, тут же волной разбившись об пол с характерным отзвуком. «Еще не все потеряно!», – думается ей, пока ее громоздкое и неуклюжее тело не ныряет в когда-то упругий мешок, расплескав вокруг себя целый млечный путь из дорогостоящей сласти. Оглядевшись вокруг себя, Гризельда пустила слезу. Не от того, что ей придется столкнуться с мсье Грегуаром за свою оплошность, и не от того, что экономка Мари станет упрекать ее каждый раз при встрече, а от того, что сегодняшний долгожданный тарт, рецепт которого она упрашивала несколько месяцев у главного повара, сегодня она никак не сможет испробовать. Она буквально была раздавлена тем, что все так обернулось.

Вновь взглянув на беспорядок, она тяжело вздохнула. Ей еще ни разу не приходилось сталкиваться с подобным, потому пришлось мириться с тем, что половина сахара была испорчена. Но тут ее взгляд натыкается на туалетное ведро, притащенное ею часом ранее, на трехлитровую стеклянную банку в углу и деревянную плошку с характерным выгнутым носом. «Вот оно!», – раздается в ее голове. Остается только подняться.

Она копошилась словно шмель, опьяневший от сахарной водички, но встать ей так и не свезло. Песок под ее огромной тушей уже весь закарамелился, потому что пот с ее кожи точно градом скатывался вниз, заминировав все вокруг. И все же ей как-то удалось подцепить пальцами ног и плошку, и туалетное ведро, и банку, а самой слегка отодвинуться назад, лишь бы смочь спасти сласть, чтобы не словить затрещину от экономки. Да, ей так и не удастся попробовать тарт, но вот всеми забытой принцессе…

Из пакостной работы ее вывел посторонний шум. «Это чертова Мари!!», – кричит ее нутро, ускоряя пульс до предела. Кухарка пыталась спрятаться за большим округлым столом, но к ее досаде он не был столь большим, как она сама. И все же Гризельда не теряла надежду. Она попыталась сгорбиться, вогнуть внутрь свою пышную грудь, лишь бы влиться в себя, лишь бы стать схожей с тестом, отдыхавшее на столешнице. Но ничего не вышло. Кто-то подходил все ближе и ближе, пока не навис над ней горгульей, как бы насмехаясь над увиденным.

– Бог ты мой!.. – ахнул до слез узнаваемый голос Жоржин.

Ее старая (в прямом смысле этого слова) подруга прижала к губам руки, громко ахнув. Гризельда вновь пустила слезу, взяв в свои огромные ладони тощую ручку Жоржин, по виду напоминавшая куриную лапку.

– Сам Фир благоволит мне! – завыла она, губами воткнувшись в морщинистую кожу старухи, принявшись зацеловывать ее.

Старая горничная откашлялась, брезгливо вырвав свою руку из липких ладоней кухарки.

– Ну и натворила ты делов, – со своеобразным старческим манером высказалась она, оглядывая вокруг себя скромную душную комнатерку. А после ей точно поплохело. – Это чего-сь?.. сласть?.. – ослаблено поинтересовалась Жоржин, точно не доверяя собственным глазам.

Старуха прекрасно знала, что за такие убытки не смогут расплатиться даже личные служанки королевы, не говоря уже о простых пешках старого дворца. Попятившись назад, она надеялась, что ей удастся скрыться, уйти куда угодно, лишь бы ее никак не связали с этим происшествием.

– Она, она. – Снисходительно выдала Гризельда, продолжив собирать песочек.

– Бог ты мой… – вновь ахнула Жоржин.

– Ты всегда была такой! – брезгливо наморщилась повариха, толкнув к подруге наполовину заполненную банку. – Помогай давай. – А после добавила: – Эту банку во дворец пустим, а это… – кухарка потрясла смердящим содержимым, кивая к столу, – здеся будет.

Жоржин не нужно было наклоняться для того, чтобы увидеть переполненное ведрышко со зловонным запахом, ведь ее наслоенный горб постоянно держал ее в крючковатом положении. Она только слегка углубила туда свое птичье лицо, понурым носом почти войдя в полость ведра, а после с ярким стоном отвращения выпрямилась с хрустом в позвонке, выдавив стон уже от боли.

– Это?..

Повариха кивнула с такой гордостью, будто нашла реликвию в этом богом забытом месте.

– Оно самое. – Гордо выпалила она и, завидев неодобрительный взгляд старухи, нахмурилась. – И вообще не для морали подозвали, ишь! – возмутилась Гризельда.

Действительно, мораль! какое тонкое словцо для столь пышной дамочки. Лицо Жоржин скривилось в раздражении, но даже так она не отпрянула, пытаясь прикинуть, сколько еще им осталось собрать в главный дворец.

– И все же, – кряхтит старая горничная, унося банку в сторону, – скажи мне вот что, – продолжает она, – тебе ж либо увольнительную выпишут, либо вовсе и медяка не увишь, как Мари, горбатясь за так. – Это имя она произнесла с особой брезгливостью, как бы показывая, что она не питает особенных чувств к экономке.

Гризельда запыхтела, разразившись тяжелым смехом на всю кухню. Ее ржач, подобный неугомонной кобыле, понур спустя минуту, когда та подавилась слюной, начав громко откашливаться. Сие сравнение вызывало только заливистый приступ смеха, но никак не страх оказаться в столь неприглядном положении во дворце.

– Скажешь тоже. – Саркастично отозвалась она, махнув потной ладошкой.

И все же, что бы она не говорила, но как только ей послышалась знакомая хромая поступь вдалеке, то с и без того вонючей и липкой Гризельды пот сошел градом вниз, залив все белоснежное пространство желтоватой жидкостью. Жоржин показалось, что кухарка обмочилась, при этом свалившись в остатки когда-то не тронутого грязью песка.

По ту сторону коридора действительно вышагивала Мари. Та самая экономка Мари, сравнение с которой вызывает только смех. Но не при встрече.

При встрече каждый молится, лишь бы увиденное ею происшествие не дошло до чужих глаз, лишь бы она не заперла никого в комнате, отбивая сотню ударов плетью, лишь бы она просто прошла мимо, чтобы даже взгляд не метнулся ни к чему, что могло показаться для нее подозрительным. Гризельда надеялась на авось, пытаясь зарыться глубже в остатках песка, уронив впопыхах колпак, заскользивший к выходу. Жоржин же вовсе отлетела от места как ошпаренная, прикладывая к губам руку: «Нужно спасаться», – рассуждала она, ища взглядом хоть что-то, что могло бы подарить ей помилование. Ничего не придумав более, старуха ахнула, что есть мочи, приложив к губам костлявые руки. Казалось, только это она и умела – ухать, подобно пернатой.

– Ах, Гризельда!.. – в полуобморочном состоянии провопила горничная, боковым зрением заметив, что Мари замерла у входа.

Предательство, которое ощутила повариха, полностью отразилось в ее глазах в виде слезной пелены. Из них двоих, хоть Гризельда и не отличалась умом, все же она была куда отважнее Жоржин, которая, как кажется поварихе, еще в молодости была крысой, бегущей с тонущего корабля. И все же ей действительно хотелось встать на колени, моля о пощаде, лишь бы случившееся так и осталось тайной.

Во что бы каждая не верила, но искать виноватых – падшее дело. Мари бы и без подачки Жоржин зашла в эту злополучную кухню, чтобы в привычной манере осуществить обход. И они знали это, но даже этих знаний им не хватило, чтобы предотвратить столкновение с экономкой.

– Как?! – застонала старуха, оглядывая под ногами ведро. – Как ты только додумалась отсылать это ее величеству королеве, вынашивающей первенца?! – невозмутимо поинтересовалась она.

Послышался несправедливый вопль Гризельды. Слезы были крупнее тех, что она проронила над несбывшимися мечтами испробовать новый рецепт долгожданного тарта. Она буквально ощутила все краски печали, которые только могли на нее обрушиться, и завыла, не зная, куда податься дальше.

Но вот Мари знала, за какие ниточки тянуть. Хромой поступью, слегка помогая себе облезлой палкой, она элегантно прошла через кухню, замерев прямо возле зловонного места, откуда помоями несло бы даже без переполненного туалетного ведра. Скривив свое молодое лицо до неузнаваемости, Мари оскалилась, замахнувшись выдуманной тростью. Пригнулась и без того напуганная Гизельда, содрогнулась и без того щуплая Жоржин, и каждая из них думала, кто же первый словит затрещину. Но сильный, по истине, желанный удар сначала словила стеклянная банка, тотчас лопнувшая, а после и ведро, содержимое которого высыпалось прямо в лицо разлегшейся на полу кухарки.

Никто даже не мог вспомнить, когда только Мари в последний раз так сильно злилась. Ее и без того всегда румяное лицо побагровело, будто кожу обмазали свеклой, а совсем юные черты лица исчезли с глаз. Им показался озлобленный старческий лик женщины сорока лет, а не юной двадцатитрехлетней дамы, которая удостоилась своего звания экономки. Мари действительно постарела в несколько раз, а ее выбившиеся седые пряди теперь шли ей как никогда. Этот озлобленный вид девушки вселил и в Гризельду и в Жоржин неподдельного вида ужас, о котором вскоре будет судачить весь старый дворец. А все потому, что Мари прекрасно знала, кому предназначалось туалетное ведро.

– М-мад-демуа… – прогудела Гризельда, подавшись вперед, но Мари гневно ударила по ее рукам палкой, прорычав:

– Молчать!

Ее голос разлился по всей кухне, заставив жмуриться. За окном послышался гомон. Вся уличная прислуга, которая крутилась рядом с пристройкой, столпилась возле раскрытых ставней. Одна за другой пыталась вытиснуть каждую, которая пробиралась ближе к раме, но даже в этой неугомонной толпе все было прекрасно видно, а главное – слышно.

Завидев, что и без того ленивая толпа зевак в лице подчиненных Мари накинулась на представление так, словно дотошные мухи на конный навоз, она невозмутимо развернулась, обдав каждую безумным взглядом.

– За работу. – Твердо сказала экономка, сильнее выпучив зеленые глаза.

Когда женщины покосились друг на друга, то Мари рявкнула, ударив по полу:

– За работу, бесстыжие! Вечером всех буду ждать в зале, и только попробуйте ослушаться!

После чего вся толпа, точно задрожав, ринулась врассыпную. Меньше всего им хотелось провести вечер за нотациями, но теперь это ненавистное время они сами для себя и уготовили.

Наконец, послышался шелест работы. Лицо Мари пришло в покой ровно до тех пор, пока она не завидела Гризельду, свиньей разлегшейся у нее в ногах с мольбами.

Она ныла, завывая при этом, иногда хрюкала, проглатывая сопли через глотку. Взору все же отрылся свежий желтый след, который в себя напитал сахар, а в россыпи лучей сей вид искрился, словно свежая карамель.

До чего же омерзительно.

– П-пр-ош-у-у-у, – воет кухарка, издав жалостливый стон, – н-не ув-вол-лн-няй-йт-те…

– Замолчи. – Требует Мари, брезгливо сморщив рот.

А после она взглянула на Жоржин.

– Ты. – Указала она на нее. Та безобидно улыбнулась, прислонив к своей груди палец. – Сюда.

Старая горничная похромала, показав, что она совершенно не способна на пакость, которую совершила Гризельда. Гордо вскинув подбородок, она замерла возле поварихи, скрестив впереди руки.

– Приберитесь здесь. – Скомандовала женщина.

– Как прикажете, мадемуазель, – замолвила Жоржин.

Развернувшись, Мари засеменила к выходу. И без того идя слишком медленно, она все же оступилась, тростью зацепив злостный колпак, который должен находиться на голове кухарки. Приглядевшись, она завидела посеревшую резинку, на которой шевелились белесые личинки, и жирные пятна по всей ткани. Кое-как удержав приступ тошноты, Мари развернулась в левый профиль, еле окинув взглядом корчащуюся прислугу на полу.

– Ты уволена, Гризельда, – констатировала женщина, завидев ликующий вид горничной, – и ты, Жоржин. – А после к ее удивлению добавила: – Тебе недавно перевалило за шестой десяток, верно ведь? – на выдохе проговорила Мари. – Прислуга давно не жалует твоей работы. Говорят, мол, Жоржин так стара, что и пыли не замечает. – С досадой протянула экономка.

– П-постойт!.. – загудела Гризельда, пока ее не оттолкнула Жоржин, взвалившись вперед и рухнув на колени.

Оказывается, она вполне себе могла наклоняться, подумала Мари, снисходительно поведя бровью.

– Мне нужно это место, прошу вас! – завопила она.

Мари только покачала головой. Хоть Грегуар никогда не позволял ей такое своеволье, но за четыре года она ни разу не уволила ни единой прислуги. Ей кажется, что он даже ничего не заметит. Пора преображать этот старый дворец в достойное место.

Несколько раз ударив палкой по полу, экономка будто бы провозглашала приговор павшей.

– С глаз моих за вещами. Чтоб к обеду я вас не видела.

И Мари ушла. Ушла дальше осматривать порядок и подчиненных, половину из которых давно следовало бы закрыть в темнице.

Скоро наступит обед.

II

К часу дня жара только усилилась, но работа в старом дворце кипела. Сюда перебиралась вся прислуга главной палаты лишь для того, чтобы не потревожить покой королевской семьи. Здесь слышна вся грязь и отборная брань с кухни, с комнат и с улицы. Казалось, что было тяжело дышать лишь из-за их смердящих слов, а не многовековой пыли. И только довольную прачку перенесли ближе к конюшням, чтобы трель воды сильно не нервировала королеву Элизу.

И старую аллею, раскинувшуюся под несовременным поместьем, тоже лениво приводили в порядок.

– Кстати! – воскликнула юная горничная, приложив ко рту палец.

Две ее подружки, имен которых она даже не вспомнит, с редким нежеланием развернулись к ней, уткнувшись в черенок подбородком. И только одна Дениз, подметавшая песчаные выбоины аллеи, не поинтересовалась сборищем в нескольких шагах от нее. Болтливая Поль даже причмокнула губами и прокашлялась перед рассказом, но та и носом не повела. Вот дурнушка, думается ей.

Нахмурившись, глупышка задала вопрос:

– Какой срок у королевы Элизы?

А Поль совершенно не боялась, что за кляузничество, даже безобидное, ее могут повесить. Она только в надежде поглядывала в сторону Дениз, которая продолжала корпеть над каменной кладкой.

Те, к кому обратилась веснушчатая Поль, с откровенным непониманием почесали затылок.

– А нам-то почем знать? – возмутилась толстушка, более высокая копия Гризельды.

Азиатка лишь зевнула, совершенно не предвещая, что разговор выйдет занятным.

– Но живот огромен! – изумилась дурнушка, чуть не закричав. – Думаю, носит целую двойню! – и для большего эффекта вскинула два пальца с поломанными длинными ногтями.

– Смеешься? – кареглазая азиатка брезгливо сморщила рожу и, сняв с себя косынку, ударила ею по руке Поль.

– Да говорю вам! – завыла она, – тетка моя с таким же пузом ходила и двойню родила!

– Живую?! – удивленно воскликнули женщины, подавшись ближе к служанке.

Дениз как раз проходила мимо, из-за чего Поль открыто засуетилась, вот только, столкнувшись с гневным взглядом темноволосой девушки, она быстро отвела свой в сторону. Когда Поль вновь решила посмотреть на Дениз, то той и след простыл.

– К-конечно, живую!.. м… в-вот, – она взволнованно закопошилась под одеждой, сильнее оттянув и без того открытое платье. Нащупав цепочку, она вынула наружу проржавевший медальон, ослепивший ей карие глаза, и раскрыла его одним нажатием пальца. – Это вот в центре моя тетка, а это вот ее дочурки.

На них смотрела уставшая молодая женщина с вытянутым лицом как у туповатой собаки, напоминавшее чем-то отдаленно яйцо. В ее руках, прямо на уровне пышной груди, лежали необычайной красоты младенцы, брезгливо отодвинутые дальше от матери. Сухое семейное фото, вот только, откуда оно у простой горничной Поль?..

Обе служанки, изумленно ахнув, потянулись к медальону, намереваясь схватить его и рассмотреть поближе, но Поль быстро захлопнула диковинку, спрятав под одеждой.

– Чудеса какие!

– Вот-вот! – довольно протянула Поль, с хрустом выпрямившись.

– Только вот, – задумчиво проговорила азиатка, – откуда у такой, как ты, быть такой диковинке в руках?

До Поль не сразу дошла суть вопроса. Она насупилась, а после вмешалась копия Гризельды, усевшись на траву.

– Правда. – Устало добавила она. – Ты ведь не аристократка, насколько мне известно. – А после она брезгливо стрельнула взглядом в Дениз, которая взяла в руки жесткую щетку и налила ведро воды.

– А, – она почесала затылок, – это… как их звали-то… м…

– Ладно, – махнула азиатка, – проехали.

Усевшись по-турецки на газоне, который был прохладен от откинутой тени здания, она накрутила по панталоны ситцевое тряпье, оглядывая нездоровый оттенок кожи. На левой ноге красовалась кружевная бандалетка, доставшаяся ей трофеем от прошлого места работы. В ней же запрятаны игральные карты, рубашка которых вся исполосована.

Запустив пальчик под кружево, она вынула наружу целую колоду, виртуозно покрутив в руках. Гризельда младшая заинтересовано устроилась рядом, с львиной долей наслаждения ощутив прохладу на влажных висках, а после она похлопала рядом с собой, призывая Поль оставить скучную работу и отдохнуть. Та даже не стала думать, тут же выпустив из рук черенок метелки. И вот теперь все трое наслаждались тенью, занимаясь любимым делом: Гризельда младшая пыталась обыграть азиатку, когда Поль, пустив по подбородку слюни, засопела, щекой прилипнув к пыльной траве. От такого вида Дениз не удержалась от усмешки, проходя мимо с ведром воды и грубой щеткой в руках.

Чуть ли не бросив деревянное ведро на тротуар, вода внутри вся заштормилась, и пара капель брызнула на зевак, распластавшихся подле дорожки. Им должна быть по нраву прохлада даже из грязной лужицы, потому Дениз искренне удивилась сморщенным лицам своих напарниц.

Азиатка смахивала указательным пальцем грязь с щеки, когда Гризельда младшая лишь покрутила пальцем у виска.

– Смотри поясницу раньше своих лет не надорви! – Саркастичным тоном провыла азиаточка, обтерев тыльную сторону ладони об тряпье.

Дениз даже не удостоила ее своим взглядом, приступив начищать пыльную каменную кладку.

– Эй, я с кем разговариваю, по-твоему? – злобно протянула она вновь, ощутив тяжелую руку своей подруги.

– Не тебе с ней тягаться. – Замотала головой Гризельда младшая.

– Нет уж. За свои делишки грязные она ответит! – рявкнула она, подорвавшись на ноги.

Вырвав из рук белолички щетку, она бросила ее на неровный газон, заставив приковать так внимание Дениз к себе. Та только усмехнулась, элегантно спрятав оскал за аккуратной ручкой, облаченная качественной перчаткой.

– Что смешного? – непонимающе возразила азиатка.

Мягко наклонившись, будто упав в реверанс, девушка подобрала с земли щетку.

– Подумать не могла, что работа вам так ненавистна, Роза! – а после она театрально поджала губы, будто бы совершив помарку, – или же Ирис4? – Дениз прижала к груди черенок. – Ох, прошу простить мою бестактность. Так какое имя ваше? – она приложила к губам палец. – К сожалению, я так плохо запоминанию имена.

– Что ты только что?..

Брови Дениз взмыли на лоб, и она хотела было схватить собеседницу за руки, но тут же замерла с наигранной досадой.

– Вы выглядите нездорово. – Констатирует она, оглядывая свою напарницу с заметным прищуром. – Быть может, тиф? аль поясницу свело, стоило только заговорить о работе? – перечисляет девушка, украдкой осматриваясь. – Известен мне хороший доктор, только вот, по карману ли он вам бу?..

Затрясшаяся от ужаса и гнева азиатка уже не слушала, вспоминая, что весь бордель до ее ухода переболел сомнительной лихорадкой. «А ведь когда я обслуживала тамашнего клиента, готова поклясться, что был он заразный!», – вспоминает она, закусив губу.

– Не слушай ее, Роза! – рявкнула Гризельда младшая, одернув напарницу к себе. – Ишь как завопила, что зубы тебе все заговорила!

– Но-но…

Толстушка замотала головой, нахмурившись.

– Сказочница она, вот и все.

– Розы, что сад украшают, бесспорно, – прекрасны, но нынче все стали они заразны. – Протянула Дениз, с некоторой жалостью взглянув на азиатку. Переведя взгляд, она завидела, как Гризельда младшая замахнулась на нее своей толстой рукой. – В моей семье простолюдинов за такое вешают. – Отчеканила она. В эту же секунду потная рука замерла рядом с ее лицом, так и не коснувшись кожи.

– Ты начала это первая, змеюка подколодная! – завопила Гризельда младшая.

Сузив глаза, Дениз проходит мимо, окунув высохшую щетку в ведро.

– Все вы, аристократишки, такие: чуть что – сразу сбегаете! – злобно процедила толстушка, снова усаживаясь на траву. – Хоть бы один руку позолотил! Нет же! – и глядит раздраженным взглядом в белоличку. – Работай! Или не разумеешь толком, для чего щетина не метле нужна?

Не сдержав смеха, Дениз прикрыла оскал за плечом.

– Смешно тебе? – не унималась Гризельда младшая. – Что смешного?!

– Мотив вам будет ясен, скажи его я вслух? – украдкой бросив взгляд в толстушку, девушка разглядела в нем непонимание, что еще сильнее рассмешило ее. – От глупости смеюсь. – С улыбкой проговорила Дениз.

– От чьей глупости? – непонимающе возмутилась Гризельда младшая, отчего девушка вновь прыснула в ладонь, удалившись, чтобы сменить воду.

Напарницы же так и остались в смятении, посчитав белоличку сошедшей с ума за столь долгое пребывание в служанках. Что говорить! такая работа не для аристократишек.

III

Солнце в Зените даже не думало прекращать жалить. Чтобы немного освежиться, Дениз позволила себе смочить кружево, которое она повязала под деревенской шляпкой, доставшаяся ей от покойной гувернантки. Суховей лишь измывался над возникшей испариной над губой, тотчас нагревая пот, который молодая леди только и успевала, что обмакивать об носовой платочек. Ей как никогда хотелось вернуться в графство, закрыться в собственных покоях и очутиться в беззаботном детстве. В то время, когда была только единственная забота – академия, учителя и медицина. Быть может, отец ее был прав, что место придворного доктора – завидное, а образование гувернантки под стать свинье. «Стоило отправиться в Литу. Их король хотя бы не стыдится бастарда», – с презрением рассуждает Дениз, мельком взглянув на затхлую пристройку, внутри которой ютился известный, благодаря слухам, ребенок.

Должно быть, Дениз дома де Даммартен однажды удалось увидеть краешек платья не безызвестного бастарда их королевства, но это было единственным, что посчастливилось запечатлеть. И пускай дом де Даммартен славился целителями и врачевателями, королевская чета еще ни разу не приглашала ни одного его представителя для лечения детей. И так, разразившаяся громом сплетня о бастарде когда-то величественного королевства разбилась вдребезги, сохранив лишь красивую быль о призраке старого дворца. Никто ведь доподлинно не знает, действительно ли это королевский отпрыск, ведь так?..

Поль причмокнула настолько громко, что Дениз невольно вздрогнула, обнаружив, что смутьянки не прекращали резвиться, шумя под ставнями. Но их веселье продолжалось не долго: вдалеке показалась экономка, стремительно шедшая прямиком к ним. Тогда Даммартен взяла ведро, чтобы сменить воду, и только лишь кивнула подоспевшей Мари, которая уже замахнулась старой палкой на лентяек.

Как только Гризельда младшая ощутила приятный ветерок, тут же решила поделиться этим с Розой