Лед и пламя

Опозданием, мы наказаны,

Что слова любви прежде сказаны,

Что совсем другим доверялись мы За полчаса до весны.

ПРОЛОГ

Безутешная скорбь охватила Лилиан – её ребёнок ушёл из жизни. Эти страшные слова всё ещё звенели в сознании Теодосии Гатри, когда она вошла в комнату, напряжённо вглядываясь в полог, скрывающий кровать сестры.

На семейном кладбище вскоре появится новая могила с маленьким крестом – печальное свидетельство короткой жизни. Теодосия даже не заметила, как крепко сжала конверт – бумага затрещала, неприятно резанув слух. Она вернулась домой всего несколько минут назад, полная надежд поделиться долгожданной вестью, которую все так ждали. Но сейчас это казалось совершенно неважным.

– Входи, дорогая, – мягко позвал Аптон.

Теодосия переступила порог, уловив аромат лимонной вербены – любимых духов Лилиан. Остановившись, она не решалась подойти ближе к кровати.

– Лилиан… ребёнок… – слова звучали неестественно, будто их произносил кто-то другой.

Муж Лилиан поднялся с кресла, подошёл к Теодосии, нежно обнял её, погладил золотистые волосы. Отстранившись, заглянул в её карие глаза.

– Она потеряла ребёнка вскоре после твоего отъезда, Теодосия. На этот раз всё произошло быстро, почти без осложнений. Доктор сказал, что через неделю она полностью поправится. Я хотел послать за тобой, но не знал, где ты.

Теодосия медленно подняла глаза, вглядываясь в лицо человека, которого любила как отца.

– Я… гуляла в парке, читала письмо.

Она не смогла продолжить – слишком много мыслей нахлынуло разом. Прикоснувшись к виску, снова посмотрела на Лилиан, чувствуя укол вины. Сестре давно пора было заняться семьёй, но они слишком долго откладывали. Теперь ей приходилось переживать неудачные зачатия и терять детей на втором месяце беременности – уже в четвёртый раз.

Врачи утверждали, что единственный шанс выносить ребёнка – это дотянуть до третьего месяца, но у Лилиан не получалось. Все, включая Аптона, предлагали усыновить ребёнка, но она отказывалась, отчаянно желая иметь сына или дочь от собственной плоти и крови.

«Это я виновата, что у них нет детей», – подумала Теодосия. Закрыв глаза, она перенеслась в прошлое, в тот день, когда приехала из Нью-Йорка в Бостон – испуганным, одиноким пятилетним ребёнком, чьи родители погибли от удара молнии. Она стала свидетельницей их смерти, и этот ужас едва не убил её.

Лилиан и Аптон, молодые супруги, могли бы создать собственную семью, но из-за заботы о Теодосии отложили рождение детей. Они потратили большую часть сбережений на её воспитание. Лилиан научила её женским премудростям, а Аптон, выдающийся профессор Гарварда, обеспечил блестящее образование. Благодаря ему Теодосия стала умной и образованной, превосходя многих его коллег.

Аптон и Лилиан отдавали ей всю свою любовь и знания, не оставляя ничего для собственных детей. И теперь эти дети никогда не родятся.

– Теодосия, – Аптон взял её за подбородок, – о каком письме ты говоришь?

Она показала ему конверт.

– От доктора Уоллэби.

Аптон оживился.

– Наконец-то. Я знал, что Юджин ответит тебе. Он хочет провести интервью.

Его вера в её будущее только усилила чувство вины.

– Это прекрасная новость, Аптон.

Лилиан протёрла глаза и приподнялась.

– Иди сюда, дорогая.

Аптон шепнул Теодосии:

– Она будет скрывать свою скорбь. Не говори о потере, поделись радостными новостями. Она будет счастлива их услышать.

Теодосия подошла к кровати, улыбнулась, глядя в карие глаза сестры. Волосы Лилиан, как золотистый веер, рассыпались по подушкам. Они были так похожи, что, не будь разницы в шестнадцати годах, могли бы сойти за близнецов.

– У меня замечательная новость, Лилиан, – сказала она. – Доктор Уоллэби согласился взять меня научным ассистентом в Бразилию.

Скорбь Лилиан отступила перед радостью.

– Южная Америка! Ты будешь писать мне каждый день. Аптон, сколько времени будут идти письма?

– Сначала я напишу из Техаса, – пояснила Теодосия. – Доктор Уоллэби сейчас там, в Темплтоне. Как только получит финансирование, вернётся в Бразилию.

Аптон обнял её.

– Ты заслужила эту возможность. Юджин сразу примет тебя. Ваши переписки уже два года, он знает твой интеллект.

– О, он прислал также и свою миниатюру! – воскликнула Лилиан. – Возможно, для того, чтобы ты была готова к встрече, когда приедешь на место. Как глубокомысленно.

– Миниатюра? – спросила Теодосия. – Я, должно быть, не заметила ее. – Она бросила взгляд на рисунок, затем наклонилась, чтобы рассмотреть получше. – Бог мой, как похож на тебя, Аптон! То же тонкое лицо, тот же длинный прямой нос, яркие голубые глаза и седые волосы. Явно старше тебя, но сходство просто поразительное.

– На девять лет старше, следовательно, ему пятьдесят три, – пояснил Аптон. – Он уже выпустился, когда я поступил в Гарвард, но продолжал посещать библиотеку, и именно там я познакомился с ним. Вскоре мы вдвоем стали привычным зрелищем на территории университета, и многие думали, что это мой старший брат. Он великолепный друг, Теодосия. Жаль, что так и не женился и не имеет детей, ибо, я уверен, его потомство унаследовало бы его страсть к научным исследованиям. Мир получил бы немалую пользу от их трудов. Однако по личным причинам он предпочел остаться неженатым. Это хороший человек. Конечно, я не виделся с ним много лет, но его репутация остается незапятнанной. Ты будешь в прекрасных руках, моя дорогая.

Согласно кивнув, Лилиан пробежала глазами письмо.

– Аптон, доктор Уоллэби пишет, что Теодосии нужно доехать до Оатес Джанкшен штата Техас, оттуда – взять автомобиль до Темплтона и в компании сопровождающего, которого он пришлет, ехать к нему.

– Ты должна уехать при первой же возможности, Теодосия, – провозгласил Аптон.

– Не глупи, дорогой, – возразила Лилиан. – Нашей Теодосии понадобится не меньше полутора месяцев, чтобы подготовиться к путешествию. Возможно, даже два – нельзя же отправляться в такую поездку с одной легкой сумкой, и нам нужно еще многое купить для нее.

– Ну, хорошо, – уступил Аптон, снисходительно улыбаясь. – Поедешь, когда Лилиан сочтет, что ты готова, и возьмешь с собой Иоанна Крестителя. Попугай составит тебе компанию во время путешествий.

– Кроме того, обязательно золото, которое отец оставил нам, – добавила Лилиан. – Я хранила его все эти годы. Ты же знаешь, что доктор Уоллэби не сможет платить тебе жалование в Бразилии. Ему понадобится каждый цент, чтобы продолжать исследование. Золота хватит надолго, а когда оно закончится, мы продадим дело отца. Оно продолжает процветать, и, я уверена, мы сможем продать его за значительную…

– Мы не станем продавать дело отца, Лилиан, – возразила Теодосия. – Оно значит для тебя так много, как значило и для отца, и ты это знаешь. Что касается денег, я возьму только свою долю. Ты должна сохранить свою половину для…

– Для чего? Мне больше не на кого его тратить. Я… что я хочу сказать, так это…

Теодосии понадобилось лишь мгновение, чтобы понять, о чем думала Лилиан. У нее не было детей, на которых она могла бы тратить деньги, поэтому хотела, чтобы Теодосия взяла его.

– Лилиан…

– Ты возьмешь деньги. Мне оно не нужно, – Лилиан обвела взглядом богато обставленную комнату. – У меня есть все, что может пожелать женщина. Красивый дом. Любящая сестра. Прекрасный муж. Все…

Ее голос смолк – она проиграла сражение со своей печалью: слезы приучили ее ко всему, кроме всепоглощающей скорби.

– У меня есть все, кроме того, чего никто мне не может дать.

Теодосия быстро отступила в сторону, когда Аптон приблизился, чтобы заключить Лилиан в объятия. Наблюдая за ними, льнущими друг к другу, она почувствовала, как ее захлестнула волна беспомощности.

Если бы только она могла что-то предпринять, чтобы отплатить им за спасение ее жизни, что-нибудь, что сделало бы их такими же счастливыми, какой они вырастили ее. Если бы только…

Ее отчаяние не прошло, когда она обратила внимание на миниатюру доктора Уоллэби, упавшую на пол и лежавшую у ее ног. На какое-то мгновение ей показалось, что это Аптон, а не доктор Уоллэби, смотрит на нее с темно-зеленого ковра.

То же тонкое лицо, тот же прямой нос, яркие голубые глаза и седые волосы.

Тот же блестящий интеллект.

Идея поразила ее внезапно, она покачнулась назад, схватилась за столбик кровати, чтобы не упасть, – ее страдание улетучилось так же быстро, как исчезает тень, встретившись со светом.

Она даст своей сестре то, чего никто другой на земле не может ей дать – ребенка кровной линии Лилиан, такого, который унаследует многие черты Лилиан и Аптона.

А мужчина, который поможет в создании этого совершенно особенного ребенка, находится в Темплтоне штата Техас.

ГЛАВА 1

США, 1995 год.

– Доктор Уоллэби, не поможете ли вы мне забеременеть? – Не замечая недоуменных взглядов ближайших попутчиков в поезде, Теодосия прижала клетку с попугаем к груди, откинулась на сиденье и задумалась над произнесенной фразой: с самого отъезда из Бостона пять дней назад она не переставала размышлять над этим весьма важным делом – теперь же ей захотелось услышать собственный голос.

Покусывая нижнюю губу, она бросила взгляд в окно на заросли орехового дерева: первоцвет и чертополох окрашивали край рощи яркими оттенками розового и фиолетового цвета, пестрые бабочки порхали над цветами, раззолоченными в лучах солнца.

Но красота пейзажа ее не взволновала, а вскоре и совсем стерлась – она не могла сосредоточиться ни на чем ином, кроме досточтимого доктора Уоллэби, воображая, что видит прославленного ученого в залитом солнцем оконном проеме.

– Доктор Уоллэби, – снова принялась она репетировать, – крайне важно, чтобы я зачала ребенка. Вы соответствуете всем характеристикам относительно его отцовства, и мне доставило бы огромное удовольствие, если бы вы согласились стать его или ее создателем. Действие, требуемое для осуществления подобного замысла, является, разумеется, ничем иным, как обычным научным процессом, и, думаю, не ошибаюсь, полагая, что оно может быть исполнено в абсолютно объективной манере и, без сомнения, в относительно короткий отрезок времени.

Купе наполнилось возгласами изумления и громким шепотом. Теодосия взглянула на попутчиков – они почему-то смотрели на нее как-то странно, открыв рты.

– Прошу прощения, что потревожила вас. Я разговаривала сама с собой.

– Я разговаривала сама с собой, – эхом отозвался Иоанн Креститель. – О-о-к! – крикнул он и, набрав в клюв воды, выплеснул ее на темно-синюю юбку Теодосии.

Поворковав с птицей, Теодосия, повернувшись, встретилась с удивленными взглядами.

– Позвольте объяснить подробнее: я считаю, что ухо должно слышать мысли прежде, чем мозг охватит их полное значение и удержит в индивидуальном и строгом порядке. А если они принадлежат к особенно сложным, вышеуказанная проблема решается с большей долей вероятности, если просто озвучить ее, а не только размышлять над ней – в этом и состоит причина, по которой я разговариваю сама с собой.

Иоанн Креститель просунул голову между прутьями клетки.

– В этом и состоит причина, по которой я разговариваю сама с собой, – передразнил он.

Теодосия насыпала несколько семян подсолнуха в клетку попугая, затем снова отвернулась к окну. Задумчиво поглаживая рубиновую брошь в форме сердца с изящными золотыми цепочками, свисающими с нее, почувствовала, что поезд замедляет движение, готовясь к прибытию в Оатес Джанкшен. Сунув руку в сумочку, достала листок бумаги, где было написано имя человека, которого доктор Уоллэби направил в качестве ее сопровождающего до Темплтона:

– Роман Морено, – тихо прочла она. – Высокий. Длинные черные волосы. Голубые глаза. Ездит на старом Харлее.

Ей хотелось, чтобы мистер Морено ожидал ее на станции, но она приготовилась и к другой возможности: Аптон объяснил, что на Юге люди медлительнее, их образ жизни неторопливее. Она не жала причин, лежащих в основе такого поведения, но решила, что, скорее всего, Роман Морено опаздывает.

Девушка ощутила легкое раздражение, и тут же проанализировала свое настроение – поезд еще не остановился окончательно, а она уже испытывает нетерпение, не зная проводника.

– Теодосия, – упрекнула она себя, – нетерпение – чувство, которое редко бывает благоприятным, но часто ведет к подлинному гневу. Если Роман Морено действительно непунктуален, ты воспримешь это в выдержанной манере и сохранишь в памяти тот факт, что не каждому доставляет удовольствие быть такой же исполнительной, как ты.

Как только прозвучало заявление, понравившееся ей самой, поезд, с шипением, остановился, и Теодосия, взяв в руки перчатки, выбросила из головы мысли о своем сопровождающем.

В конце концов, напомнила она себе, весь этот путь из Бостона проделан не ради компании какого-то длинноволосого апатичного техасца по имени Роман.

Испустив громкое «Уф!», девушка задохнулась, почувствовав мучительную жару, обдавшую ее с ног до головы.

– Можно подумать, что в техасском воздухе присутствует невидимый огонь, – пробормотала она. Поочередно приподнимая ноги с раскаленной платформы, отступила в сторону, чтобы не оказаться вытесненной на землю другими пассажирами, спешащими к благословенному укрытию железнодорожной станции.

Где же ты, мой спутник?

– Теодосия, дорогая, – пронзительно крикнул из своей клетки Иоанн Креститель. – Вот чашечка чудесного горячего чая!

При словах попугая Теодосия почувствовала, как еще одна горячая волна охватила ее – Иоанн Креститель повторил то, что слышал от Лилиан каждый день ровно в три часа. Хотя она и сознавала, что птица не понимает, что говорит, ее предложение в данный момент было как нельзя кстати.

– Сегодня один кусочек сахару, Теодосия, или два? – продолжил попугай свою «беседу за чаем».

Девушка нахмурилась.

– Прекрати немедленно, Иоанн Крес…

– Нетерпение – чувство, которое редко бывает благоприятным, – констатировала птица. – Не хочешь добавить в чай немного сливок, Теодосия?

Стараясь изо всех сил не обращать внимания на болтливого попугая, Теодосия промокнула лоб кружевным платком и огляделась: автомобили и грузовики загромождали пыльную улицу, отделявшую железнодорожную платформу от здания станции; какой-то пьяный пробирался, спотыкаясь и покачиваясь, между ними; с каждым неверным шагом из бутылки, зажатой в его руке, выплескивалось виски. Приблизившись к Теодосии, он остановился и почесал живот.

– Сэр, – возмутилась она, пригвождая его острым взглядом, – здесь, должно быть, около ста градусов. Известно ли вам, что выпитый алкоголь повышает температуру тела? Вы находитесь под палящим солнцем и, вдобавок, пьете виски. Вы намереваетесь убить себя?

Пьяный несколько раз поморгал, затем поднял свою бутылку.

– Дать глотнуть?

Она попятилась.

– Нет.

Пожав плечами, он заковылял обратно к повозкам, продолжая чесаться.

Забыв о вульгарном мужчине. Теодосия еще раз внимательно огляделась: пес с разорванным ухом гавкнул на нее, лошади, стоящие неподалеку, били копытами о землю, а потом фыркали – пыль забивала им ноздри; сумки и сундуки со стуком ударялись о платформу, когда станционный служащий выбрасывал их из поезда; уличный торговец, продающий пузырьки с эликсиром от усталости, выкрикивал свои цены. Кто-то заорал:

– Проваливай ты, сукин сын!

Теодосия покачала головой. – И это, стало быть, сладостные звуки Техаса. Презрительно поджав губы, она сошла с платформы и направилась через улицу: мистер Морено может искать ее всю неделю – с нее достаточно ожидания на этой невыносимой жаре.

Внутри вокзала было не намного прохладнее, но, по крайней мере, его крыша защищала голову от палящих солнечных лучей. Мусор, тараканы и спящие реднеки устилали деревянный пол; по стенам, увешанным расписаниями поездов, устаревшими объявлениями, покосившимися картинами, ползали мухи. На одной из картин была изображена полуобнаженная женщина: кто-то пририсовал ей бороду и стрелу молнии через голую грудь. В дальнем углу два старика играли в шашки, один курил сигару и ронял пепел на игральную доску, другой то и дело сдувал его. Мужчины за бильярдным столом играли в пулл.

Утонченная жизнь Теодосии в Бостоне неожиданно отодвинулась за миллион миль отсюда.

Через секунду она заметила бар с освежающими напитками и поспешила к нему.

– Я бы хотела холодного лимонада, пожалуй, – попросила она, ставя клетку с птицей на прилавок. Владелец бара задумчиво уставился на нее, его длинные черные усы подергивались – он жевал табачный лист.

– Да уж, маленькая леди, догадываюсь, вам хотелось бы холодного лимонада, но у меня не осталось ни одного лимона. – Он помолчал, обведя взглядом бар со стойкой с вырезанными на ней чьими-то инициалами. – Очевидно, его не будет еще, по крайней мере, с неделю – прибывает из Мехико, знаете ли. Лимонные деревья здесь не шибко-то растут.

Теодосия поморщилась от его лексического слога.

– Они здесь плохо растут.

– Вот-вот. А знаете, почему?

– Здесь для них неподходящий климат, но это не то, что я пыталась… Видите ли, сэр, вы сказали «не шибко». Вам следовало сказать «плохо» или «не очень хорошо». Должна заметить, что языковые нормы требуют…

– Разрази меня гром! – Он переместил табачную жвачку за другую щеку. – Вы из Англии?

– Из Англии, сэр?

– Вы говорите, как приезжие из Лондона. Вы – учительница? Умеете говорить на мудреных языках?

– Я не из Англии, а из Бостона, сэр. И не учительница. Мой зять, однако, Аптон Пибоди, – профессор Гарвардского университета, и я нахожусь под его попечительством с пятилетнего возраста. Да, он дал мне обширные познания во многих областях науки, в том числе и иностранных языках.

– Гарвард, говорите? – Потирая свой вымазанным жиром подбородок, бармен медленно кивнул. – Это где-то во Флориде, верно? – Он замолчал, бросив сердитый взгляд на мужчину, требующего, чтобы его обслужили. – Захлопни свой капкан, мистер. Подойду к тебе, когда буду готов подойти!

Глаза Теодосии расширились.

– Человек, возможно, испытывает такую же жажду, как и я. Дайте мне стакан холодного чая, после чего вы сможете обслужить остальных своих посетителей.

Бармен взял стакан с полки под стойкой и начал протирать его фартуком.

– У меня была учительница, когда я был мальчонкой, но она собрала вещички и дала тягу, когда мы с Габбом Сайлером засунули в ящик ее стола семейку гремучих змей с только что вылупившимися детенышами. На том моя наука и кончилась, но я не так уж глуп. Нет, ей-богу, я башковитее, чем многие думают. А один раз прочитал целую книгу сзаду наперед. Правда, больше ни за какие коврижки не согласился бы проделать такое еще раз, ибо, разрази меня гром, моя голова чуть было не лопнула от всей этой читанины. Чая тоже нет, мэм, – в него нападали мухи. Обычно я их, того, выуживаю и подаю чай, но на этот раз этих тварей слишком уж много.

Теодосия взглянула на часы и обнаружила, что ему понадобилось целых три минуты разглагольствований на тему чая. Заинтересовавшись подобной словесной гибкостью и зная, что интерес Аптона не уступает ее собственному, она достала из сумочки блокнот, чтобы поразмышлять над возможными причинами таких отклоняющихся от темы рассуждений.

– Что пишете, мэм?

Она сунула блокнот и карандаш обратно в сумочку.

– Записку. Сэр, простая вода подойдет, спасибо.

Он налил ей стакан воды.

– Не холодная. Я одолжил свой лед доку Аггсу. Старика Сэма Тиллера свалила лихорадка, так док Аггс закутал Сэма в лед. Не думаю, что бедняга выпутается: если лихорадка его не доконает, то до смерти замерзнет. Забавная у вас птичка, мэм. С своим серым туловищем и кроваво-красным хвостом она похожа на горячую зиму. Привет, птичка.

– Старика Сэма Тиллера свалила лихорадка, – провозгласил попугай. – Привет, птичка.

Челюсть бармена отвисла; табачная жвачка выпала и с громким шлепком ударилась об пол.

– Он… он разговаривает! И, будь я проклят, ели он не знает старика Сэма Тиллера!

Посочувствовав дружелюбному мужчине, Теодосия улыбнулась.

– Он не знает мистера Тиллера – просто повторяет то, что вы сказали об этом человеке; его талант, бесспорно, выдающийся, даже для птицы его вида. Большинству из них требуется услышать слово или высказывание много раз, прежде чем сможет повторить его. Конечно, со своим я работала бесчисленное количество часов. Бармен медленно кивнул.

– Что за птица?

– Psittacus erithacus.

– Пис… чего?

– Psittacus erithacus, что является научным названием африканского серого. Из всех видов попугаев африканские серые – наиболее выразительные имитаторы.

– Э-э, да, – буркнул бармен. – Кажется, я где-то это читал. – Он сунул палец в клетку попугая.

– Осторожнее, – предостерегла Теодосия. – Острый угол, под которым располагаются его челюстные мышцы на кости, смыкающейся с клювом, соединяются, образуя один из наиболее мощных Природных механизмов.

– Чего-чего?

– Он может откусить вам палец, – перевела она, собирая свои вещи. – Приятного вам дня, сэр, и большое спасибо за весьма интересную беседу и воду. Чувствую себя заново родившейся, то есть, я имела в виду, совершенно освежилась, – добавила она, видя, как он в замешательстве нахмурился. – Скажи «до свидания», – Иоанн Креститель.

Попугай хлопнул крылом.

– Я башковитее, чем многие думают. Скажи «до свидания», Иоанн Креститель.

Теодосия оставила пораженного бармена и направилась к билетному окошку, вознамерившись приступить к поискам Романа Морено.

– Сэр, – обратилась она к продавцу билетов. – Я ищу человека по имени Роман Морено – высокого, с длинными волосами и голубыми глазами. Вы не видели никого, соответствующего этому описанию? Возможно, он справлялся о моем местонахождении? Меня зовут Теодосия Гатри.

Клерк поправил очки на переносице.

– Добро пожаловать в Оатес Джанкшен, мисс Гатри. Я Тарк. Вы из Англии?

– Из Бостона, мистер Тарк…

– Я подумал, из Англии. Вы говорите так же чудно, как те лондонцы. Красивый говор, однако. Считайте это комплиментом. Тарк – это мое имя, мисс Гатри. Проклятые мухи. – Он взял пачку бумаг, свернул их в трубочку и начал хлопать мух. Только после того, как убил с дюжину, он снова заговорил.

– Фамилия моя Крат. Тарк, видите ли, это Крат наоборот. Маманя вычислила это, когда мне было два дня от роду, и решила, что это довольно остроумно. Забавно, не правда ли? Так вы говорите, что ищете Романа Морено?

Более чем когда-либо Теодосия почувствовала желание выяснить причины, лежащие в основе этой описательной манеры речи.

– Имя парня вроде знакомо, – известил ее клерк, отмахнувшись от очередной мухи. – Сдается мне, он выполняет здесь какую-то работу или что-то в этом роде. Но никто о вас не спрашивал. Роман – пьющий мужчина, мэм?

– Пьющий? – Она бросила на него удивленный взгляд. – Какое отношение имеют его привычки к тому, что я ищу его?

Ее вопрос заставил его задуматься.

– Я имел в виду, мэм, если он любит виски, можно найти его в салуне, вы не думаете? Выйдете вон в ту боковую дверь и держитесь извилистой тропинки, пройдете лошадиный загон, солончак, затем хорошенькую полянку с колокольчиками, и главная улица откроется перед вами.

Он снова поправил свои очки.

– Вдоль улицы стоят дома. Салун – третий налево, по если не найдете там Морено, не расстраивайтесь. Раньше или позже – объявится.

Теодосия надеялась, что это будет раньше. Но надежда это все равно, что желание, а желание – бесполезное времяпрепровождение.

– Можно оставить здесь свой багаж, сэр?

– О, конечно, конечно. Сумки крадут здесь нечасто, примерно раз в месяц, а так как одну стащили только вчера, то думаю, что пройдет еще с месяц до следующей кражи.

Пытаясь найти утешение в таких далеко неутешительных заверениях клерка, Теодосия покинула станцию. Выйдя на улицу, достала Иоанна Крестителя из клетки и надела ему на шею блестящий ошейник. Привязанная птица вышагивала вразвалку рядом со своей хозяйкой, направляющейся в город.

Спустя несколько минут Теодосия стояла перед зданием с вывеской «Дерьмовый салун». Решив, что это какой-то диалектный вариант слова «дешевый», она поправила шляпку и подошла к вертящейся двери.

Грохот пистолетной пальбы вырвался из заведения: двое здоровых детин вылетели наружу, шлепнулись на тротуар и покатились по грязной улице, где продолжали драку, начатую в баре.

Напуганный резкими криками, Иоанн Креститель издал пронзительный долгий крик. Прежде чем Теодосия успела поймать его, он выдернул голову из ошейника и заковылял по тротуару, ускоряя свой побег перемежающимися низкими полетами.

В отчаянии Теодосия бросилась вслед за ним, но птица избрала зигзагообразный курс, который включал в себя подныривание под низкими столбиками ограды и увертывание от кустарников. В мгновение ока Иоанн Креститель удрал из города, в спешке оставив за собой облачко пыли.

Продолжая погоню, Теодосия увидела, что ее попугай направляется прямо на мотоцикл с водителем, въезжавшим в город.

– Стойте! – закричала она мужчине на серебристом Харлее, – Немедленно остановитесь! Вы покалечите моего попугая! Пожалуйста…

Ее крик смолк, когда Иоанн Креститель поднялся с земли и врезался прямо в фару железному коню – мотоцикл резко лег на бок, сбросив своего седока на огромную кучу мусора, сваленного на обочине.

Зная, что приземление мужчины на мягкую вонючую кучу не могло принести ему вреда, Теодосия промчалась мимо него, все еще надеясь поймать Иоанна Крестителя.

Свалившийся мужчина начал было подниматься, но снова упал, когда подол синей юбки прошелся прямо по его лицу. Ошарашенный, он наблюдал, как молодая женщина металась по пыльной дороге в попытке изловить истеричную птицу.

Он почувствовал прилив гнева вместе с примесью смущения, так как не мог вспомнить, когда последний раз падал с байка и уж, конечно, никогда еще не был в зловонной куче мусора.

Он поднялся на ноги, отряхнул одежду, когда кричащая птица стремительно помчалась к нему.

Теодосия изумленно ахнула – мужчина схватил ее попугая одним точным движением.

– О, благодарю вас! – выдохнула она, протягивая руки, чтобы принять свою птицу.

Но мужчина не отдал попугая. Подняв его выше, он уставился на него.

Иоанн Креститель ответил таким же немигающим взглядом.

– Не согласитесь ли вы помочь мне забеременеть?

Лоб мужчины сурово нахмурился.

– Что за черт…

– Сэр, пожалуйста, передайте мне мою птицу, – попросила Теодосия. – Он непривычен к энергичным движениям на такой знойной жаре.

Он решил, что она из одного из тех северо-восточных городов, где люди расфуфыриваются в шелка, чтобы сидеть на атласных диванчиках и пить горячий чай, и разговаривают они так же, как она, с акцентом настолько резким, что им, пожалуй, можно было бы разрезать кожу.

– Сэр, – продолжала Теодосия. – Я должна принять неотложные меры, чтобы обеспечить моего попугая прохладным местом, где он сможет приспособиться к изменению окружающей среды.

Он нахмурился в недоумении.

– Чего?

– Он должен, отдохнуть.

– Леди, у меня есть хорошая мысль – отправить эту чертову птицу на вечный отдых!

Теодосия заглянула в глаза, настолько голубые, что они заслуживали описания: в какой-то момент казались бирюзовыми, а в следующий – соперничали с ясной голубизной васильков. Напряженность его взгляда вызвала трепетное ощущение внутри нее – согревало, немного щекотало и учащало дыхание и сердцебиение. Встревоженная незнакомыми чувствами, она на миг опустила голову, чтобы вернуть самообладание, и поймала себя на том, что пристально разглядывает нижнюю часть его анатомического строения.

– На что это вы таращитесь? – возмутился он.

Она продолжала смотреть, совершенно не в состоянии остановить себя.

– Я поражена размерами вашей vastus lateralis, vastus intermedius и vastus medialis. Бог мой, даже ваша sartorius ясно очерчена и в равной степени изумительна.

Он понятия не имел, о чем она говорит, но видел, что все ее внимание направлено на область, расположенную ниже пояса.

Он почувствовал непреодолимое желание опустить руки к паху, но не сделал этого, все еще держа ее птицу, и не собирался быть превращенным в евнуха клюющим попугаем.

– Вот, возьмите свою глупую птицу.

Его команда вернула Теодосию из состояния глубокой задумчивости. Она быстро взяла Иоанна Крестителя из рук мужчины.

– Ваше раздражение по отношению к моему попугаю совершенно необоснованно. На него ни в коей мере не может быть возложена ответственность за наше падение. Очевидно, вы недостаточно хороший водитель. Управление мотоциклом требует прекрасного равновесия, того, чем вы явно не владеете. Более того, я отказываюсь верить, что вы получили какие-либо повреждения. Ваше падение было смягчено этой массой…

– Мое легкое падение никогда бы не произошло, если бы этот маньяк в перьях не напугал до смерти моего…

– Маньяк в перьях? – Теодосия прищелкнула языком и покачала головой. – Сэр, это весьма неудачный набор слов. Вы не можете говорить о птице, как о маньяке.

Он разинул рот.

– Не могу?

– Нет. Слово «маньяк» используется только по отношению к людям. Да будет вам известно, моя птица – африканский серый, вид попугая, который является предметом восхищения и желания в продолжение всего существования цивилизованного мира.

– О, чтоб его – мне плевать, будь этот маньяк в перьях хоть японским фиолетовым, и мой выбор слов не ваше дело, черт побери! И надо же было набраться наглости, чтобы заявить, что я не умею, ездить на байке. – Он поднял свою шляпу из пыли. – Я не могу вспомнить ни единого дня в своей жизни, когда бы я не был за рулем мотоцикла!

– Мой бог, сэр, да вы сходите с ума.

– Это я-то сумасшедший? Все, что я делал, это въезжал в город! Это вы носились тут по всему околотку, гоняясь за изнеженным попугаем и исправляя выбор слов других людей.

Теодосия отошла в тень под высокий дуб.

Мужчина наблюдал за ней сквозь прищуренные веки – мягкие округлости ее бедер покачивались, темно-синяя ткань дорожного костюма облегала тонкую талию и шуршала вокруг того, что, как он предполагал, было длинными, стройными ногами; он не мог разглядеть грудь – ее чертова птица прижималась к ней, а поскольку он был слишком зол, чтобы обратить внимание на нее прежде, то не мог вспомнить, была ли она маленькой или большой и пышной, как ему нравилось.

Нравилось? Эта женщина ему совсем не нравилась. Даже если у нее была большая полная грудь, он не собирался симпатизировать ей.

И все же, размышлял он, необязательно было испытывать симпатию, чтобы оценить ее внешность. В самом деле, по его мнению, большие полные груди были единственной стоящей принадлежностью женщин.

– Ваша вспыльчивость представляет интерес, сэр, – неожиданно заявила Теодосия, стоя посреди островков ярко-синих колокольчиков и лиловых полевых гвоздичек. – О, я прекрасно понимаю, что падение на кучу перепревающего мусора было далеко не из приятных происшествий, но вы моментально пришли в ярость, причем настолько бурную, что я подумала, нет ли необходимости в некоторой форме цикурирования.

Он настолько напряженно наблюдал за ней, что едва ли слышал ее слова. Но спустя секунду осознал, что она сказала, – его глаза расширились так, что стало больно векам.

– Боже милостивый, это что же, в обычае у северных женщин угрожать мужчинам кастрированием?

Она слегка склонила голову.

– Что вы такое говорите, сэр? Я абсолютно ничего не сказала о кастрации.

– Вы сказали:..

– Цикурирование. Цикурировать – значит успокаивать, смягчать. Ваша ярость заставила меня задуматься, не могу ли я каким-то образом уговорить вас выйти из вашего взъерошенного состояния.

Он нахмурился, больше не в силах постичь как и о чем она говорит, так и почему он до сих пор ее слушает.

– Леди, у меня такое чувство, что вы в своем роде гений, но, будь я проклят, если вы к тому же не помешанная.

Он подошел к своему Харлею.

– Мы с моим зятем Аптоном досконально изучали чувство гнева несколько лет назад, – рассуждала Теодосия, наблюдая, как его мускулистое тело взлетало в седло. – В процессе мы заинтересовались психологией, и это было в высшей степени увлекательно. Наши исследования привели нас к выводу, что многие люди, обладающие вспыльчивым нравом, испытали различные и длительные формы напряжения и печали в годы детства. Но, конечно, существуют также и люди, обладающие чертами жестокости вследствие того, что были крайне избалованными детьми. Какое из двух в вашем случае, сэр?

Удивление, словно невидимый кулак, с силой ударило его.

Напряжение и печаль.

Как эта женщина догадалась?

Он надвинул шляпу. Не сказав ей больше ни слова, пустил байк по направлению к городу.

* * *

Прибыв на железнодорожную станцию, Роман Морено спешился, поставил мотоцикл на подножку и полез в кофр за табличкой, где было написано имя женщины, которую доктор Уоллэби прислал его встретить. Он посмотрел на имя.

Теодосия Гатри.

– Теодосия, – пробормотал он. – Чудное имя. Интересно, такая же ли она странная, как и ее имя? Возможно.

Но никто не мог быть более странным, чем женщина, которую он только что оставил за городом.

Благодарение Богу за это.

– Красивый Харлей, – сказал низкий голос позади него. – Проворный и в то же время крепкий. Необычное сочетание. Он быстр?

Привыкший к подобному любопытству, Роман повернулся и стал ждать следующих слов мужчины. Он хорошо знал, что это будут за слова. Почти каждый, кто видел его Фэт Боя, изъявлял желание купить его.

Мужчина еще раз осмотрел мотоцикл.

– У меня ранчо примерно в семидесяти пяти милях отсюда. Не хочешь его продать? Я заплачу хорошие деньги.

Роман улыбнулся.

– Извини. Не продается.

– Чертовски жаль. Ну, что же, удачи тебе.

– Спасибо. – Роман еще раз отряхнул свою испачканную одежду и вошел в здание станции. Держа табличку над головой, прошел через шумную толпу. Многие люди спешили уйти с дороги. Он понимал, почему они сторонились его: определенно – от него не исходил аромат сандалового мыла или розовой воды. От него несло…

Как там сказала эта сумасшедшая?

Перепревающее удобрение. Встряхнув головой, сделал еще один круг по огромному залу. К тому времени, когда закончил свой третий обход, увидел ее.

Этого свихнувшегося гения. Она стояла у боковой двери станции, маньяк в перьях восседал у нее на плече, подергивая ленточку шляпки.

Роман начал отворачиваться от нее, но прежде чем повернуться к ней спиной, увидел, что она двинулась к нему.

В тот же миг сообразил, что видит самые красивые глаза, которые ему доводилось встречать, – огромные, цвета превосходного виски и такие же пьянящие.

Отведя взгляд, он разглядел длинные пряди блестящих золотых волос, ниспадавших на грудь, действительно большую и полную.

Сейчас ему явно было не до этого.

Он развернулся на каблуках и зашагал прочь.

– Роман Морено ?

Услышав свое имя, мужчина резко остановился. О Боже, она знала, кто он.

Это могло означать только одно: страх закрался в него, и он почувствовал себя так, будто проглотил ядовитую змею.

– Роман ? – повторила Теодосия ему в затылок. – Я не узнала вас во время нашего разговора за городом. – Она слегка похлопала его по спине; кончики пальцев коснулись его длинных волос.

Девушка сразу же убрала руку, взволнованная странным чувством, которое пробудило ощущение его волос: согретые солнцем, того же цвета, что и два блестящих пистолета на бедрах, они густыми волнами рассыпались по его широким плечам и спине.

Она никогда не видела таких волос у мужчины и ощутила почти неудержимое побуждение дотронуться до них еще раз.

Сбитая с толку странной реакцией на это, отступила на шаг и заставила себя сосредоточиться на сиюминутной ситуации.

– Я Теодосия Гатри, женщина, которую вы должны сопровождать до Темплтона, – сказала она, продолжая разговаривать с его спиной. – У вас табличка с моим именем, и вы опоздали ровно на один час двадцать две минуты и сорок девять секунд.

Он сжал кулаки вокруг рукоятки таблички. Эта ненормальная сосчитала даже секунды!

Роман так и не ответил и не повернулся к ней лицом, и Теодосия предположила, что совершила ошибку.

– Ради Бога, сэр, так вы Роман Морено или нет?

Иоанн Креститель пронзительно вскрикнул:

– Крайне важно, чтобы я зачала ребенка, – заявил он. – Ради Бога, сэр, так вы Роман Морено или нет?

Незнакомцу больше всего на свете хотелось, чтобы его звали как угодно, только не Роман Морено.

ГЛАВА 2

Набраться.Нализаться.

Накачаться.

Напиться.

Роман не придумал ничего другого, что помогло бы ему выдержать трехдневное путешествие до Темплтона с Теодосией Гатри.

– Плевать мне, – пробормотал он бармену, – пусть она летит до Темплтона хоть на спине своего попугая.

– Как скажешь, – ответил бармен, вновь наполняя стакан своего посетителя.

Обхватив стакан рукой, Роман посмотрел в зеркало на стене за баром: в нем отражалось облако сизо-голубого дыма со слабыми лучами солнца, пробивающимися сквозь него. Под этой дымкой сидело за столами с полдюжины мужчин, игравших в карты и время от времени ухитрявшихся ущипнуть пышнотелых барменш; другие стояли у бара, потягивая свою выпивку в одиночестве. Роман знал, что большинство из них – такие же бродяги, как и он, скитающиеся то там, то тут, зарабатывая деньги, когда нуждались в них, проводя свои дни как вздумается, – так ребенок складывает кубики: один за другим, без какого-либо определенного плана в голове.

«Именно на этом сходство и кончается», – подумал Роман. У него был определенный план, и это не какой-то воздушный замок, как когда-то предрекала его мачеха.

Эта мечта была такой огромной, что только двадцать, пять тысяч акров плодороднейших пастбищных земель в Рио Гранде Плейнз могли вместить ее, – он будет заниматься своей вискокурней.

Однако, чтобы сколотить это богатство, надо потратить целое состояние. Правда, ему оставалось внести всего пять тысяч долларов, чтобы выкупить землю.

Ничто и никто в целом мире не помешает осуществить ему эту мечту. Как и в течение десяти долгих лет, он будет браться за любую работу, которая подвернется, пока не соберет необходимой суммы.

Придется набраться терпения и поладить с Теодосией Гатри во время поездки до Темплтона – нельзя упустить деньги, которые доктор Уоллэби заплатит ему за эту услугу.

– Награда, вот что это, – пробормотал он, пробежав пальцами по волосам. – Вроде той, что получают за избавление общества от какой-нибудь угрозы.

– Настоящей угрозы, – автоматически согласился бармен. – Эй, а я тебя не знаю? Не видел тебя?.. Да-а, ты тот самый парень, который был у нас несколько месяцев назад. Роман Морено, вот, кто ты. Народ не перестает говорить о твоем байке. По-прежнему не продается?

Роман покачал головой и отхлебнул виски.

– Правда? Гм. Ну, а как насчет старика Германа Гуча? Третьего дня он говорил, что ждет твоего возвращения, ты обещал расширить спальню его жены – ей здорово понравилось, как ты отремонтировал им кухню. Не хочешь, чтоб я привел его сюда?

Роман осушил стакан.

– Может быть, в другой раз. Сейчас предстоит другая работа – настоящее наказание по имени Теодосия Гатри. И ее дурацкий попугай, такой же, как…

– Попугай? Большая серая птица с красным хвостом? Так я ее видел. Она на секунду останавливалась перед салуном – хорошенькая малышка: кожа того белая, будто облилась молоком. Что ты должен сделать для нее?

Роман плеснул еще виски в стакан.

– Отвезти в Темплтон. Она сейчас в прокате Клаффа – выбирает автомобиль в рент. Я хотел было остаться и помочь ей, но когда она спросила его об Equus caballus, я дернул оттуда со всех ног.

– Equus caballus? – Бармен почесал голову. – Что за тарабарщина?

Роман проглотил пятую порцию спиртного и обтер рот тыльной стороной ладони.

– Похоже, так этот гений называет число лошадей.

– Мистер Морено! Роман развернулся на стуле и увидел сына Клаффа, стоящего в дверях салуна.

– Отец послал меня за вами! Просил поторопится. Эта женщина, мисс Уорт, которую вы привели в компанию, разговаривает так чудно, что отец просто вне себя, старается понять, но не может, чего ей хочется.

Роман скрестил руки на груди.

– Значит, Клафф расстроен? Только не говори, что мисс Уорт пытается его цикурировать.

– Цикурировать? – Мальчишка покачал головой. – Не-е, она не делает ему ничего такого, но здорово его раздражает. Вы придете?

Нагрузившись изрядным количеством виски, растекающимся по его венам, Роман почувствовал себя более расположенным иметь дело с несносной мисс Гатри. Заплатив за выпивку, направился к дверям.

Выйдя на улицу, увидел ее перед платной парковкой: сцепив за спиной руки, она медленно ходила вокруг черного Кадиллака.

Немного поодаль, через несколько зданий, перед продуктовой лавкой стояли трое здоровых, хорошо вооруженных мужчин, наблюдавших за ней. Даже отсюда, где он стоял, можно было догадаться что они замышляют что-то дурное. И что бы ни был у них на уме, оно имело отношение к Теодосии.

Длинными и стремительными шагами он направился через улицу, не упуская из вида трех бандитов.

– О, привет, мистер Морено, – поприветствовала его Теодосия, улыбаясь.

Искрящаяся миловидность и ее улыбка овладели его вниманием – он боролся с соблазном улыбнуться в ответ.

Но только секунду. Вместо этого нахмурился.

– Вы не арендуете эту машину , мисс Гатри.

Она провела рукой по гладкому бамперу авто.

– Напротив, арендую, мистер Морено. Так как я неплохо знакома с этой маркой, потому что мой отец…

– Это авто не для долгой и плохой дороги, – вспылил Роман. – Клафф, покажи ей несколько более крепких…

– Я уже видела остальных, – заявила Теодосия, вытирая тыльной стороной ладони лоб. – Ни одна из этим машин меня не интересует. И я была бы вам искренне признательна, если бы вы перестали неистовствовать по этому поводу, мистер Морено.

Стимулируемая виски добросердечность, которая, как Роман надеялся, поможет вынести несколько часов в компании Теодосии, быстро превращалась в холодную ярость.

– Буду неистовствовать столько, сколько, черт меня побери, захочу! – Он понятия не имел, что означает это слово, но не собирался пасовать перед мощью ее словарного запаса. – А теперь выберите другую машину, потому что вы не берете Кадиллак.

Иоанн Креститель высунул голову из клетки, Которую Теодосия водрузила на несколько сложенных тюков сена.

– Я буду неистовствовать столько, сколько, черт меня побери, захочу, – крикнул он.

Теодосия ощетинилась.

– Ну вот, посмотрите, что вы наделали, мистер Роман. Моя птица никогда – ни одного раза – не богохульствовала. Пять минут в вашей компании, и вот, пожалуйста…

– Слова «черт побери» не так уж плохи, мисс Гатри, – рискнул вступиться Клафф. – Есть куда более дрянные слова, которые он мог бы услышать.

Ей-богу, я знаю несколько таких, которые буквально выворачивают меня наизнанку, когда их слышу.

– Пожалуйста, только не называйте их, – взмолилась она, затем обратилась к Роману: – Мне не терпится поскорее добраться до Темплтона, сэр! Именно поэтому я не согласилась с вашим предложением остаться здесь на ночь и начать путешествие утром. По этой же причине я предпочитаю эту машину – они хорошо известны своей скоростью. Много о них знаю, потому что мой отец…

– Да, начинаю понимать, что вы знаете многое о многом, но ничего дельного: эту прекрасную машину завтра к ночи я буду вынужден пристрелить, чтобы избавить от страданий – до Темплтона почти три дня пути по трудной дороге, а Кадиллак славятся своей скоростью, но не надежностью.

– Вон тот джип – крепкая машинка, – предложил Клафф. Он пошел вперед, длинная соломинка свисала у него изо рта. – Могу дать небольшую скидку на него.

Перебирая тонкие золотые цепочки рубиновой броши, Теодосия посмотрела джип Гранд Чероки.

– Да это же целая махина. И к тому же не совсем комфортная.

– Это хороший надежный автомобиль, – поправил ее Роман. – Ни одно авто в мире не имеет такой прочности. Он, достаточно удобный и на нем можно ехать куда угодно. – Он кивнул Клаффу, затем перевел взгляд на ряд машин. – И вот этот прицеп.

– Эту шаткую повозку? – воскликнула Теодосия.

– Она маленькая и легкая, а колеса из апельсинового дерева. Шучу. На хорошей резине.

– В самом деле? – Она взглянула на колеса. – Как интересно. Но как бы там ни было, я уже выбрала себе транспортное средство. – Она указала на изящный кабриолет – черный лакированный корпус блестел в лучах послеобеденного солнца.

Роман смахнул надоедливую муху с руки.

– Это же бумажный кораблик, на котором нельзя отправляться в плавание: болты на осях очень хлипкие, они начнут выскакивать, и будь я проклят, если стану останавливаться каждые сто миль, чтобы…

– Но…

– Берите прицеп или идите пешком. Выбор за вами. Как насчет того, чтобы понеистовствовать?

Теодосия не стала возражать, напомнив себе, что всего через несколько дней избавится от надменного мужчины и его несносного упрямства.

– Очень хорошо, сэр, – сказала она Клаффу. – Сделайте, как говорит вспыльчивый сэр.

Когда Клафф закончил сцеплять джип с прицепом, Теодосия сунула руку в маленькую бархатную сумку , свисающую с ее локтя. Солнечный свет засиял на зажиме для купюр, которые она вытащила.

Её ослепительный блеск и толщина пачки долларов чуть не остановил сердце Романа – ему никогда не приходилось видеть так много денег наличными; его мысли завертелись, тело напряглось от мрачных предчувствий.

Бросив взгляд вправо, он увидел тех троих: они продолжали следить за Теодосией и, без сомнения, видели купюры. Проклятие.

Схватив за руку, он затащил ее внутрь прокатного салона.

– Ты что, рехнулась, женщина? Какого черта выставлять баксы напоказ?

– Баксы? – Она попыталась выдернуть свою руку, но ей удалось только чуть ослабить ее. – Мистер Морено, деньги, которое я ношу в сумочке, – не более чем карманные деньги. Остальное – в голубом дорожном чемодане.

Роман повернулся и увидел, что ее голубая сумка лежит среди других вещей. Определенно, она не могла быть наполнена деньгами , постарался убедить он себя, – никто в здравом рассудке не рискнет путешествовать с такой суммой кэша.

Но, с другой стороны, у Теодосии, похоже, не было того склада ума, которым обладают нормальные люди.

– Что же касается тех средств, которое я достала из сумочки, мистер Роман, – продолжала Теодосия, – то это плата за аренду транспорта. Для того, чтобы рассчитаться, мне необходимо было достать деньги из сумочки и передать их…

– Вам следовало сосчитать деньги там, где никто бы не увидел, вот как это делается!

– И как же, скажите на милость, мне бы удалось выполнить подобную процедуру, если цена транспортных средств мне не известна?

– Что? – Он хлопнул себя по лбу. – Бога ради, все, что вам нужно было сделать, это спросить Клаффа! Любой дурак додумался бы до этого! Используйте хоть каплю здравого смысла, если он у вас есть. Послушайте, вы не на какой-нибудь мирной, утонченной вечеринке среди своих изнеженных поклонников – это Техас, где полно бродяг и бандитов, которыми управляет чистейшая алчность: они таких, как вы, видят за версту, как акулы чуют кровь за несколько миль.

– Мистер Мон…

– Доктор Уоллэби платит мне за то, что согласился сопровождать вас до Темплтона, и я доставлю вас туда в целости и сохранности. Если не сделаю этого, то не получу и ломаного гроша из тех денег, которые он должен мне за работу. Когда приедете в Темплтон, то можете прилепить свои баксы куда угодно, напоказ всем ворам на свете, мне плевать. А сейчас дайте мне эту чертову сумку, пока кто-нибудь не свернул вашу хорошенькую маленькую шейку за нее. – Он выдернул у нее сумочку.

– Мистер Морено! Вы… – она осеклась; у нее и голове роилось множество мудрых слов, которые хорошо ей служили в прошлом. – Aequam servare tentem, – пробормотала она. – Да, Aequam servare tentem.

В глазах Романа вспыхнул огонь – он из кожи кон лезет, чтобы защитить ее богатство, а она оскорбляет его иностранными ругательствами!

Ему показалось, что они были французскими, так как немного напоминали слова любви, которые однажды шептала французская шлюха.

– Я не говорю бегло по-французски, мисс Гатри, но узнаю оскорбление, когда слышу его, – самодовольно отрезал он. Повернувшись к ней спиной, взял несколько монет из сумочки, вышел из конюшни и подал их Клаффу. – Триста долларов, Клафф. Тачка на 10 дней не стоит больше 250, но я даю тебе чаевые за то, что пришлось терпеть мисс Гатри.

Теодосия вышла из салона проката, когда Роман начал грузить ее багаж в прицеп. Сквозь тонкую ткань его бежевой рубашки она видела мускулы на руках, плечах и спине, которые ритмично вздувались, перекатывались, затем вытягивались, словно он работал под звуки какой-то изящной мелодии.

И только когда он потянулся за самым большим из ее чемоданов, она вышла из состояния сосредоточенности.

– Мистер Морено, этот кейс ужасно тяжелый: понадобились усилия двух мужчин, чтобы доставить его со станции. Если вы поднимете его один, то что-нибудь повредите.

Такая забота застала его врасплох: он развернулся в пыли и посмотрел на нее – незнакомое тепло нахлынуло на него, куда более нежное и приятное, чем солнечные лучи.

С какой стати ей волноваться, что с ним что-то может случиться, пытался он понять, возможно, она не волновалась, и все это ему просто показалось? В конце концов, он для неё не более чем провожатый.

Боже, должно быть, выпил больше виски, чем собирался, совсем не в его правилах фантазировать о женских чувствах.

– Возможно, ваш друг мистер Клафф поможет вам, – добавила Теодосия.

«Друг?» – подумал Роман, глядя на Клаффа. Он был хорошим человеком, но Роман никогда не считал его другом.

По правде говоря, у него никогда не было настоящего друга, как и возможности или времени завести его.

– Мистер Роман, вы слышали, что я сказала? – спросила Теодосия. – Мистер Клафф мог бы…

Не закончив фразу, она ахнула, увидев, как он поднял чемодан с земли, будто набитый перьями.

– Вы купили все припасы, о которых я вам говорил? – спросил Роман, разместив кейс на прицепе.

Подняв юбку, она подошла к автомобилю и уселась в неё. Без особого труда разместилась на водительском сиденье, обхватила руль, указав на маленькую кучу покупок.

– Продовольствие там, мистер Морено. Роман погрузил провизию.

– Vamanos, – произнес он, улыбнувшись про себя: она знала французский, зато он – испанский.

– Si, – ответила она. – Ahora que estamos listos comencemos nuestro viaje.

– Что она сказала, Роман? – спросил Клафф.

– Я сказала, мистер Клафф, – ответила Теодосия, – что мы готовы отправиться в путь. И, мистер Морено, Aequam servare tentem на латыни означает «сохранять спокойное состояние ума». Я намереваюсь серьезно обдумать цитату во время нашего с вами путешествия. Советую вам сделать то же самое.

Роман скрестил руки на широкой груди.

– Да? Позвольте уточнить, что вы можете сделать со своим советом, мисс Гатри?

– Нет, не позволю. – Ее пальцы побелели, сжимая руль – самообладание дрогнуло. – Мистер Морено, я всегда старалась сохранять контроль над собой в любой ситуации. Однако, проведя всего несколько часов в вашей компании, обнаружила, что не только раздражена, но и не могу владеть собой.

– Мозг нашего маленького гения потерял немного спокойствия, а?

Она вгляделась в его живые голубые глаза – и не хватило сил оторваться от их взгляда.

– Как приятно, что вы уже усвоили слово «неистовствовать», которое означает «проявлять ярость, несдержанность». Придется часто использовать его в течение последующих десяти дней, и ваша осведомленность избавит меня от необходимости объяснять это вам.

Ее интеллектуальный сарказм порвал последнюю ниточку терпения, которая еще теплилась у Романа, – к черту деньги, которые он должен получить от доктора Уоллэби за доставку этой женщины в Темплтон! Можно заработать их и здесь, в Оатес Джанкшен, расширяя комнаты!

– А путешествие в Темплтон в одиночку, мисс Гатри, избавит меня от беспокойства сопровождать вас. – Он со злой усмешкой швырнул сумочку с деньгам ей на колени.

– Но я не знаю, где…

– Разве? А я думал, вы знаете все. Что ж, всегда легко спросить дорогу у индейца команчи – как бы по пути не встретились с несколькими из них. А то и банда чернокожего Бланко поможет: слышал, они убежали из тюрьмы и снова принялись за свою обычную работу – грабить, убивать и насиловать всех, кто носит юбки; их нетрудно узнать, мисс Гатри, по красивым мотоциклам и кожаной одежде.

Теодосия не показала и тени сомнения, что все это ужасно: конечно же, она доберется до Темплтона и одна.

– Прекрасно. Когда я окажусь в Темплтоне, следует ли мне информировать доктора Уоллэби, что вы больше не работаете на него?

– Догадается сам, когда я не появлюсь.

– До свидания, мистер Морено. И всего наилучшего вам во всем, что вы делаете.

Теодосия обернула тесемки бархатной сумочки вокруг талии и тронулась на автомобиле в путь, оставив Романа и Клаффа в облаке пыли.

– Она направляется на север, – протянул Клафф, все еще жуя соломинку.

Роман усмехнулся.

– Знаю.

– Темплтон в сотнях миль к югу отсюда.

– Конечно.

– Она напичкана всякими там книжными премудростями, но здравого ума кот наплакал.

– Точно, – продолжая ухмыляться, Роман повернулся и направился было к салуну. Но один лишь взгляд на продовольственную лавку погасил его усмешку, заставив резко остановиться, – совсем забыл о трех бандитах.

Они исчезли.

И все инстинкты Романа подсказывали – учуяли запах золота.

Он нашел ее авто в пятнадцати минутах езды от города, остановленную рядом с зарослями хурмы. Чемодан с богатством все еще лежал в салоне машины.

Но Теодосии рядом не было.

– Ну вот, , – пробормотал он себе, – Снова вернулись к тому, с чего начали, – к заботе о женщинах, а это означает, что сейчас я такой же дурак, как и был тогда, – черт бы побрал эту глупую, упрямую бабу!

Несмотря на раздражение, его тревога усиливалась.

Он быстро спешился и прислонил байк к задней части прицепа. Вытащив оба кольта, пошел по следам, ведущим в рощу, и вскоре наткнулся на шелковый белый лоскут, окаймленный кружевом, валявшийся на земле скомканным возле упавшего бревна, весь в пятнах, похожих на кровь.

Он сунул его за пояс джинс и углубился в рощу. Залитая солнцем хурма сменилась густыми зарослями ивы и хлопчатника, росших возле грязных болотец с вонючей водой. Затхлый запах гниющих растений наполнил ноздри, почему-то еще больше усиливая его беспокойство. Ускорив шаги, вскоре оставил рощу позади и вышел к покрытому листьями склону.

У подножия его лицом вниз лежала Теодосия.

Торопясь добраться до нее, Роман заскользил по густому слою листвы, закончив спуск на животе. Когда же, наконец, остановился, то оказался нос к носу с изумленной Теодосией.

Она сняла свою шляпку – золотые волосы растеклись по плечам, словно потоки растаявшего масла, такие же мягкие на вид; он едва не протянул руку, чтобы коснуться их, но порыв прошел, когда вспомнил, почему оказался здесь: готовился увидеть ее раненой или мертвой, но на женщине не было ни единой царапины, напротив, она смотрела на него ясными, удивленными глазами, в которых не было и тени беспокойства.

– Что, черт побери, – проскрипел он, словно его горло было набито камнями, – вы делаете?

За исключением Аптона, ей никогда не приходилось близко соприкасаться ни с одним мужчиной: густые черные волосы Романа рассыпались по ее ладоням, вызывая покалывание, передающееся вверх по рукам; дыхание слышалось у ее щеки, а жар тела проникал в нее, согревая так же надежно, как и солнечный свет, струящийся с безжалостного техасского солнца.

– Мисс Гатри, – голос Романа спустил ее на землю.

– Да? – моргнув, она притронулась пальцами ко лбу и попыталась вспомнить, о чем он спросил. – Я… Боже, мой мозг затуманился. Такого со мной никогда еще не бывало.

Она села и увидела, что держит охапку ярко-красных флоксов.

– О, да. Я собирала эти…

– Я подумал, что вы мертвы! – Роман вскочил на ноги и сунул пистолеты за пояс.

Его крик вернул ее к действительности.

– Мертва, мистер Морено? Что же могло убить меня?

Он заметил, что ее бархатная сумочка свисала с изгиба локтя, она была цела, чемодан оставался на месте, она выглядела здоровой, и Роман не решился говорить о трех грабителях: сделай это, женщина, чего доброго, расплачется от страха, а женских слез, выпавших на его долю, и без того хватит на несколько жизней.

Он выдернул запачканный кровью шелковый лоскут.

– А что я мог подумать, когда нашел вот это? А потом обнаружил вас лежащей лицом вниз здесь, на дне этого…

– Это кусочек юбки. Я поранила запястье о шуруп, торчащий из салона авто, и остановила кровотечение, прижав кусочек юбки к ране. Уверена, что она заживет довольно быстро и….

– Плевать я хотел на какую-то глупую царапину на запястье! Что, черт возьми, вы делаете здесь?

Она сорвала еще несколько флоксов и улыбнулась.

– Собирала и продолжаю собирать эти замечательные образцы Phlox drummondii. Он культивируется в садах Бостона, но я никогда не имела возможности увидеть, как он растет в дикой природе. Лежа на земле, намного удобнее изучать его. Меня интересуют не только видимые глазу части растений, но также и корневая система. Не хотите ли послушать занимательную историю о семействе Polemoniaceae, мистер Роман?

– К чему мне история о какой-то семье, которой я не знаю, мисс Гатри? И какое, к черту, отношение это имеет к цветам?

Она мягко улыбнулась и подняла алые соцветия.

– Флокс принадлежит к семейству Polemoniaceae. Это не человеческое, а растительное семейство.

– Растительное семейство? – Он посмотрел на ее цветы, затем дотронулся до трех из них. – Не говорите ничего – это цветок Папа, это Мама, а это Малыш…

– Прошу прощения, если прерываю ваш остроумный поток. Видите ли, мистер, растения и животные классифицируются…

– К черту весь этот научный вздор! Возвращайтесь к повозке.

– Но я собиралась рассказать занимательную историю. В 1833 году шотландец по имени Томас Драммонд посетил этот район, чтобы пополнить обширную коллекцию образцов. Он собрал более семисот представителей флоры. Вот эти, – сказала она, поднимая цветы, – понравились ему в особенности. Поэтому он послал семена в Эдинбург, а оттуда растения распространились по �