Шалость удалась!

Девочка с чёрной шляпой

Яркий свет резал глаза — фары в ночи придуманы для особо изощренных пыток людей. Особенно если до этого вы ехали в тусклом тоннеле-гусенице, потолок которого то волнами свисает, то уходит наверх. Интересное архитектурное решение, но, кажется, всё пошло не по плану, и тоннель выглядит не то чтобы современно, но как какое-то чудо древней цивилизации — точно. Если сюда привести дяденьку-учёного и сказать:

— Это строение было возведено в неизвестно какое время и доподлинно неизвестно кем.

Тогда он точно воскликнет:

— Так это же дело рук, или каких-нибудь щупалец, инопланетян! Ну точно, прилетели и построили. Человек бы не додумался до такого.

И ходили бы потом по этой длинной гусенице люди, рассматривая потолок, стены и проложенный асфальт. Удивлялись бы, говорили:

— Да посмотрите, какая дорога — не битая! Точно не человеческая рука приложила к этому своё мастерство.

— Да-да, у наших людей только две беды, друзья, — сказала бы какая-нибудь женщина, ведя под руку своего ребенка, — И дороги идут сразу после дураков, а может, даже дополняют друг друга.

Выйдя из тоннеля, люди бы оглянулись на вход и увидели синюю табличку. Она бы их сильно расстроила поначалу, ведь на ней был бы такой текст:

«Тоннель построен в 2021 году, ответственный за объект А. Д. Гусеничкин».

Мальчик бы канючил у мамы ответы, почему это тут написан такой бред. Очевидно же, тоннель построен инопланетными существами. Мама бы, конечно, успокоила ребёнка, согласилась, что это абсолютный вздор, а потом писала бы во все инстанции, чтобы табличку убрали. Дяденька, который проводил платную экскурсию, уже бы убежал от недоумевающих людей. Он тоже знает, что у людей две проблемы: дураки и дороги...

Я бы мог вечно рассуждать об этом, ведь мне больше ничего не остаётся. У меня одно развлечение в машине — выдумывать нелепицу, как говорит мама. В полусне я вижу голубых человечков (почему-то не зелёных, как обычно представляют), и они мне машут своими щупальцами, подмигивают сразу десятками глаз, которые у них расположены по всему телу.

Я хотел было им помахать в ответ, а то как-то невежливо, но меня пробудила торопливая рука. Мама тормошила меня и говорила, что пора вставать — приехали. Глаза еле разлепились, и я понял, что весь этот тоннель мне приснился. А может, нет. Точно уже сказать нельзя.

— Мама, а мы проезжали какие-нибудь странные тоннели?

— Дима, давай без твоих фантазий. Давно пора быть в кровати — вот и видится всякое.

Её глаза, спрятанные в телефон, даже не смотрят на меня. Я выхожу из машины, осматриваюсь. Чувствую себя окружённым большими гигантами. Многоквартирные дома образуют квадрат, внутри которого расположен двор и парковка. Ничего необычного. Папа такие дома называл муравейниками, а людей, соответственно, муравьями, которые в жизни, кроме дома и работы, ничего не видят. По легендам, у каждого такого муравейника есть королева.

Вот бы найти её, думаю я, и упираюсь глазами в квартиру с незанавешенными окнами. Там стоит девочка с чёрной шляпой в руках. Крутит её, рассматривает и видимо о чём-то думает. В окно она не смотрит, поэтому меня не видит, а я продолжаю наблюдать. Когда шляпа оказывается на голове, девочка меняется в лице и показывает язык. Зеркало! Она, наверное, как все девчонки, любит покрасоваться перед своим отражением. Вот они чудные! Но моя мама такая же. Папа всегда жаловался, что она любит себя больше, чем его.

– Пойдём, фантазёр, — говорит мама у меня над ухом, наклоняясь и шепча, — Наш подъезд, — и указывает на тот, в котором живёт девочка в чёрной шляпе.

Заходишь в него и оказываешься будто в отеле. Ни в какие сравнения не идёт с теми подъездами, в которых ютились наши прошлые квартиры. И пусть мама говорит, что я не могу помнить время, когда мне было три и пять, но я всё равно уверен: не придумал я. Помню и тот сырой запах, и отклеившиеся обои, и деревянные стулья, мечтающие сломаться подо мной. Их скрипучие сиденья навсегда застряли в голове, как признак неминуемого явления — поломки. Всегда что-то ломается. Стулья, игрушки, браки. Папа так и сказал:

— Димочка, наш брак с твоей мамой стал бракованным... Понимаешь, он сломался.

Ничего я не понимал. И сейчас-то не сильно хочу вникать. Если что-то сломалось, то это надо починить. Всё, кроме нелюбимого робота, кричащего на всю квартиру заумные иностранные словечки. Его можно оставить сломанным. Но не нашу же семью! Поэтому я каждый раз пытаюсь помирить родителей, и даже сейчас, в сонном состоянии, я умудряюсь сказать:

— А когда мы увидим папу?

— Скоро, — как обычно отвечает мама, и это означает ровно наоборот.

Бабушка говорит, что я с детства хороший и терпеливый мальчик, умеющий ждать. У меня хорошо получалось рисовать, долго сидеть над одной картинкой. А рисовал я всё, что только придумаю: пиратский корабль, который берут на абордаж инопланетяне с планеты пушистых зайчиков; принца, запертого в башне, которого спасает китайский дракон (не путать с обычным!); маму и папу, сидящих за столом и играющих в слова. На рисунке они говорили что-то невпопад. Слово за слово и картинка рассыпалась, вместе с родителями.

Мы заходим в нашу новую квартиру, просторную и светлую. Я представляю, как весело будет привести кого-нибудь в гости, посмотреть сериал или поиграть в настольные игры, приехавшие вместе с нами. В прихожей, снимая ботинки, я вижу пустую фоторамку и спрашиваю маму, можно ли нам поставить туда фотографию: мамы, папы и меня. Она молчит, её всегда задевает, когда я говорю о нём, но молчать не могу. Если у неё что-то сломалось с папой, то это ещё ничего не значит про меня. У меня то всё цело, ни трещинки!

– Дима, зубы и спать, – бросая ключи, говорит мама и указывает на дверь, за которой видимо ванная.

Плетусь, так и не получив ответ на свой вопрос. В ванной абсолютно унылый дизайн. Никаких тебе ярких и пёстрых рисунков. Скучная белая комната. Я бы разрисовал её в цвета радуги.

Кривлюсь и вижу свою физиономию в зеркале. Мне стало плохо – даже все баночки и аксессуары в ванной одного цвета. Сойду здесь с ума.

Когда ко сну я уже был готов, мама подошла к моей кровати, чтобы пожелать спокойной ночи. Но я уже не маленький, чтобы она уделяла столько времени, поэтому я отворачиваюсь к стене. Мама, неправильно меня поняв, извиняется и обещает, что я скоро увижусь с папой. Я хмыкаю, довольный собой. Сейчас-то я уже не старался, а всё-таки своё получил! Так и уснул, ликуя всем сердцем.

А утром, таким ранним и холодным, нас будит громкий будильник. Мама, работающая то тут, то там и встающая с первыми лучами солнца, сначала шумит в ванной, а потом гремит посудой. Меня из постели поднимает аромат свежесваренного кофе, и, хоть мне запрещают его пить, я иду, чтобы окончательно взбодриться.

Маленькая кухонька встречает меня тёплыми объятиями, включённая плита что-то готовит. Мама, уткнувшись в телефон, пьёт кофе и качает ногой, отмахивая ей неведомый мне ритм.

— Доброе утро, Дима, – говорит она и наконец отрывается от гаджета, — Чай с мятой?

Не дожидаясь моего ответа, мама встаёт и идёт к чайнику, наливая в разноцветную кружку кипяток. Горячий и обжигающий.

— Я хочу кофе.

Сажусь за стол, где всё ещё стоит чашка с маминым кофе, и вдыхаю его крепкий аромат. Сладкий, с миндальным молоком.

— Рановато тебе. Вот будешь один жить – и пей сколько хочешь, — она недовольно качает головой, отказываясь варить мне порцию, — Да и в кофе нет ничего хорошего. Пей лучше чай, ты же его любишь.

Я не особо расстроился, потому что и не надеялся получить бодрящий напиток. Я давно уже понял, что многое мне недоступно, пока я не окончу школу и не уйду в свободное плаванье. А чай с мятой я и правда люблю - врать не буду. Просто, вроде как, перешел в старшую школу, а обращаются как с малым дитём.

— Ладно, только ещё лимон добавь, — прошу я и начинаю махать ногами под столом.

— Дима, не делай так.

— Почему? Ты сама так сидишь, — обижаюсь я, — И вообще, я не хочу в школу. Тут опять будут какие-нибудь дураки.

Громкий стук кружки об стол рядом бодрит лучше, чем любое кофе. Я прикусываю язык, жалею, что опять завёл эту тему. На прошлом месте, где мы с мамой жили, меня не очень полюбили в школе. Ни учителя, ни одноклассники. Случались неприятности, а отдувалась за них мама, долго обижавшаяся потом на меня. То вызовут в школу, потому что какие-то мальчишки пинали в меня мяч, а попали в окно. А выставили всё так, будто это была моя идея. То я подерусь с кем-нибудь, кто обозвал или задел. Мама в такие дни не разговаривает со мной, словно на какое-то время меня не существует, а я пытаюсь ей доказать обратное и бедокурю ещё больше. Только уже дома.

— Дима, давай без твоих выкрутасов. Наконец-то у меня появился шанс задержаться на этой работе. Просто подружись там со всеми, будь добрым и вежливым.

— А деньги на шторы тоже сдавать? И улыбаться, когда двойку незаслуженно ставят?

От раздражения у меня появляется, как говорит мама, характерное папино лицо. Опущенные брови, сжатые губы и приподнятый кончик носа.

— Пей и собирайся. И никаких, повторяю, никаких проблем. Последний раз повторяю.

Убрав чашку из-под кофе в раковину, мама уходит собираться дальше. А я потягиваю чай. Медленно высасываю жизнь, представляя на его месте всех своих недругов, придуманных и настоящих. И когда с чаем покончено, я удовлетворённо откидываюсь на стул. Мою любовь к мятному чаю привила бабушка, когда сказала, что мята — хорошее успокаивающее, а главное, вкусное дополнение к горячим напиткам. С тех пор я отрёкся от обычного чёрного чая и нисколько не пожалел, но и спокойнее не стал.

Чтобы собраться дальше, много не нужно было, ведь из вещей мы привезли только самое нужное и важное(а настольные игры являлись просто жизнено-необходимыми). И многое всё ещё лежит в багажнике машины, спящей где-то на парковке, или так и покоится в гараже у дедушки.

Надев футболку и джинсы, самое удобное и быстро находимое, я стал собирать рюкзак. Закинул туда парочку тетрадок, канцелярию и бутылку воды. Учебников ещё не выдали, и, надеюсь, я не получу их сегодня, иначе с места не сдвинусь. На маму надежды нет, в ближайшее время она недоступна и очень сосредоточена на своей работе.

— Димочка, целую. Я побежала! Остановка рядом, с другой стороны дома. Посмотри в интернете, какие автобусы идут.

Дверь хлопнула. Последующая тишина оказалась оглушающей, поэтому я вытеснил её бодрой испанской музыкой. Не теряя боевого духа, я закончил собираться и посмотрел на часы. Время выходить, иначе опоздаю в первый день, а это плохая примета.

На улице осень – золотая хандра с налётом предстоящего праздника. Хоть мы и живём в России, но мне, как и многим сверстникам, нравится дух Хеллоуина, его атмосфера и, если уж по-умному, антураж. Яркие тыквы с разными мордами, светящимися в темноте, всегда вселяли в меня восторг, не разделяемый никем из родных. Весь октябрь канючил, просил и умолял, чтобы хоть кто-то вырезал со мной рыжую бошку. Только папа, тяжело вздыхая и бубня, соглашался, прогибался под моим натиском, как ворота, что не могут устоять перед сильным тараном. Где тыква – там и всё остальное: искусственная паутина, миловидные паучки, представляющиеся мне настоящими арахнами, черепа, вороны и, как причитает бабушка, другая бесовская нечисть. Каждый год, пока наша семья была вместе, бабушка и дедушка не заходили к нам целый месяц, только чтобы не видеть украшения. Папа считал это своим подарком на Хэллоуин и каждый раз примирялся с нерусским праздником, радуясь денькам, полным свободы от упрёков. А я, довольный до чёртиков, бегал с накладными клыками и шепелявил, изображая покрытого древней пылью вампира.

В этом же году праздник стал лишь еще одним напоминанием, что всё изменилось. Какое-то время мы жили с бабушкой и дедушкой, но там моё желание наряжать квартиру никто не поддержал, а вскоре мы с мамой переехали. Сначала в Москву, потом в Нижний Новгород. Для этого у мамы всегда одна отговорка — я. В Москву, потому что там много денег и мы можем себе всё позволить, а в Нижний, потому что не свыклись с быстрым темпом, не вошли в жизненный поток столицы.

Живя в Москве, я часто воображал себя на необитаемом острове, где нет людей, животных и вообще ничего там нет. Есть только постоянный ветер, подхватывающий и кидающий тебя в стороны, и гул звуков, бесконечно раздающихся в голове. И дышать нечем, грудь не поднимается.

А тут, в Нижнем, нос вдыхает воздух, заполняются легкие и не хочется тут же кашлять. Город хоть и такой же бетонный остров, но еще сохраняет ту приятную чистоту и свежесть, как в нашем небольшом родном городке. Деревья — не гиганты, но беспрерывно тянут ветви вверх, стараясь дотянуться до самого солнца и получить немного тепла. Проходя мимо небольшого дворика с детской площадкой, я грустно смотрю, как дяденька в синем комбинезоне и теплой куртке спиливает ветки-ручки и небрежно бросает их на землю. И что ему сделало это дерево? Неужели могло помешать?

Сзади слышится громкий смех, я машинально поворачиваюсь на звук, желая проверить, не смеются ли надо мной. Черные косички небрежно лежат на плечах, а в руках у громко смеющейся девочки черная шляпа. Эта та самая, с окна нашего подъезда. Пугаюсь от мысли, вдруг она меня видела — засмеет же. Поэтому ускоряю шаг, иногда поглядывая на компанию девочки. Они не сильно отстают, и я догадываюсь, что им тоже на автобус, в ту же школу. И правда. Мы вчетвером стоим на остановке, ждем и коротаем время. Все по-разному. Друзья у соседской девочки уж очень разные, не могу на них не пялиться, разглядывая каждого по отдельности.

В их компании только один мальчик, и тот чудной. Мой папа говорит, что мужчины не могут красить волосы — это не по-мужски. Они еще много чего не могут, поэтому я не понимаю, как этот мальчик смог. Его волосы синие, как фломастер у младшеклассника, и повязаны фиолетовой банданой. Рваные джинсы, выглядящие так, словно их терзала стая собак, и кожаная куртка, одетая нараспашку, создавали образ бунтарский, если не бандитский...

К нему прижимались две девочки, похожие друг на друга внешне. У той, что пониже, очень нежное, девчачье личико. Таких в сказках рисуют в башне, ждущих принцев на белом коне. Бежевый пуховик на ней застегнут, а шея круто обернута большим белым шарфом. Та, что повыше, могла бы сниматься в ужастиках, потому что глаза её подведены темной подводкой и специально размазаны, чтобы отпугивать всех, кто увидит её. Черное пальто до коленей подчеркивало дерзкий макияж, а массивная обувь бесстрашно ступала по слякоти.

Светлая девочка прикрывала свой рот рукой, когда смеялась, и заглядывалась на синего мальчика, а устрашающая болтала с соседской девочкой, тыча пальцем на шляпу.

И надо же было им заговорить со мной! Наверное, я и сам в этом виноват, кидал постоянно на них взгляды и рассматривал, подслушивая разговор. Это не укрылось от глаз девочки с черной шляпой. Она подошла ко мне, оставив свою свиту.

— Привет, — не улыбаясь, а хищно скалясь сказала она, — Какие-то проблемы?

— Никаких проблем.

Я выпалил фразу и замялся, смотря в асфальт. Черт, не надо было так пялиться на них. Не хватало еще проблем нажить на свою голову.

— Тогда может ты пойдешь?

— Куда пойду? Я автобус жду...

— Лесом пойдешь.

Фраза девочки звучала как плевок, как оскорбление и это меня задело. Внутри всё загудело и я понял, что крепко сжимаю кулаки и готовлюсь наподдать вредной девчонке.

Даже ветер, поддерживая моё негодование, загудел, завертел листья и плюнул в наши лица. Большой и ярко-алый лист врезался в лицо девочки, оставив видимыми только глаза, и я прыснул, закрыв рот рукой в попытке скрыть смех. Было поздно. Девочка, такая же красная, как и лист, встала на дыбы, немного приподнявшись на носочки, чтобы казаться выше, и сердито отбросила лист. В её глазах я читал самую настоящую ярость, такую пугающую, что хотелось немедленно бежать прочь, не вступая в борьбу с таким грозным соперником.

Нападение стаи

Друзья девчонки переглядывались между собой. Я заметил, как парень с голубыми волосами медленно подходит, заходя к подруге со спины. Он двигался, как охотившийся хищник, пробивающийся сквозь высокие заросли дикого разнотравья.

- Слышь, Сашка, – сказал он и положил осторожно ладонь на плечо, поймав добычу, но удерживая не слишком надежно.

– Не лезь, – отдернула она его и оскалилась, как дикая кошка, – А то и тебе попадёт.

Парень отпрянул и даже оттянул голову назад, словно защищаясь от удара. Я быстро понял иерархию в их «стае» и, пока они злобно зыркали друг на друга, решил сматывать удочку и пустился бежать в сторону школы. Не хотелось в первый же день угодить в драку, тем более с девчонкой, ещё не хватало, чтобы меня наказали. А перед Хэллоуином наказание всегда одно – отмена долгожданного праздника. Несправедливая мера моей мамы, которую она уже однажды провернула, не дав повеселиться в прошлом году. Не хочу, чтобы и в этом всё пошло наперекосяк! Хотя бы до Хэллоуина надо не встревать в неприятности, и хорошо, что осталось всего ничего – три дня. Но какие же они долгие, эти тянущиеся, словно желе из пластиковой упаковки, дни.

Дыхание сперло. Я замедлился, оборачиваясь и оглядываясь, не преследует ли меня «стая» девчонки. Сзади, по бокам и спереди никого не было, и я, натянув лямки рюкзака, упрямо пошагал в сторону школы. Так я думал, но уже через пять минут, заглянув в телефон, понял, что пошел совсем не в ту сторону. И немудрено — я ведь не местный, не разбираюсь в этих мокрых, затонувших улицах. Рядом со мной, разливая мутные волны, проходит быстрый корабль и несется по своим, наверное, очень важным делам. Он проплывает так стремительно, что неизбежно окатывает меня холодной водой, и я стою промокший и злой. Во всём виновата девчонка!

И всё-таки я вышел на правильную дорогу, сверившись с навигатором. Пусть с мокрой курткой и штанами, но я дойду до школы, отсижу уроки и вернусь домой уже сухой и довольный. Сырость — она не вечна, она когда-нибудь пройдет, оставив после себя грязные пятна, но всё-таки больше не мучая своим холодом. И только праздник сейчас имеет значение, и только он сейчас в голове. Как спутник, вращающийся вокруг Земли, мои мысли раз за разом возвращаются к Хэллоуину. Я даже подумал бы, что, наверное, болен, но нет — это не так. Я жду с нетерпением не сладостей и не гадостей, а своего папу. Он должен, он обещал навестить меня. И тогда, возможно, они помирятся с мамой и всё снова будет как раньше...

Раньше... А раньше ведь я не прогуливал уроки. И сейчас не собирался, но пока плутал по незнакомым улицам, прошло не меньше сорока минут, а значит, первый урок я точно пропустил. Хлюпавшие под ногами листья пытались меня поддержать, ускорить мой шаг. Я то и дело подскальзывался на мокрой листве, но удерживал равновесие и продолжал свой героический поход. До того, как я подошел к школьным дверям, мне казалось, что я герой, превозмогший себя и совершивший подвиг, но стоило мне зайти в школу, и меня спустили с пьедестала. Строгая охранница упорно расспрашивала меня, кто я такой и если, допустим, я ученик, то почему это опоздал?

- А что, ученики – не люди? - насупившись спрашиваю её и готовлюсь слушать ругань в свою сторону.

- Люди, люди, - кивает она, - и еще какие! Ты откуда шел то? Весь грязный и сырой... У тебя сменная одежда есть?

- Нет, ничего нет. Если бы знал, что меня машина обольет, я бы взял, - оправдываюсь я.

Тетенька мотает головой, берет свою рацию и что-то тихо шепчет, отворачиваясь от меня. А я стою, жду её разрешения пройти, ведь магнитного ключа у меня еще нет. Разглядывая вход, я замечтался и не заметил возникшую в коридоре фигуру. Это была она. Она крутила свои непослушные, уже развязанные из косичек волосы, и хитро ухмылялась. Так злорадно, словно это она ехала в той машине, специально меня выставила посмешищем. Показав язык и покрутив ладонями вокруг головы, она удалилась в открытый кабинет. И коридор снова стал пустым и спокойным, будто и не было здесь сумасшедшей девчонки.

- Как зовут то тебя? Фамилия как? - обратилась ко мне охранница.

- Дима. Якушев.

- Так, Дима, слушай. Сейчас подойдет Наталья Петровна, она добудет тебе сменную форму. Потом постираешь и вернешь. Негоже ходить сырым по школе, еще заболеешь. У нас ведь не топят до самого первого снега.

И охранница заливается смехом, эхом проносящимся по всему коридору.

- Спасибо, - отвечаю я и смирно стою, дожидаясь спасительной женщины.

Она появляется через пару мгновений, вся красная и вспотевшая. Очки на её носу блестят, переливаясь в утренних лучах, падающих из большого окна. Лицо у неё, ну в точности как у нашей прошлой классной руководительницы, такая же умная и везде сующая свой нос. Я это, кстати, по носу и понял. Он у неё длинный, с горбинкой.

- Дима? Не замерз? Твой классный мне сказал, что ты еще не появился, и я уж думала звонить твоей матери.

- Не надо, - машинально ответил я и сразу же продолжил: - Она очень занята, не надо её тревожить. Просто чуть заблудился, пропустил автобус...

- Надеюсь, это первый и последний раз.

Убеждение - не моё конек, но Наталья Петровна перестает хмурится и лицо у неё становится персикового цвета. Взяв меня под руку, она потащила через весь коридор, к маленькой комнате, где хранился уборочный инвентарь. Всучив мне пластмассовый и мягкий свёрток, шуршащий в руках, и включив свет, Наталья Петровна пообещала подождать меня снаружи. Не торопясь, словно я и не опаздываю ни на какие уроки, я развернул пакет и достал оттуда содержимое: мягкие штаны на резинке, футболка и ветровка. Стандартный набор для физ-ры, подумал я, и невольно вздрогнул, вспоминая все уроки, где мне прилетал мяч в голову. Учителя говорили, что я мёдом намазан и потому всё, несмотря на законы физики, стремится стукнуть меня по голове. Даже их журналы невольно попадали мне по голове.

– Я всё, — выхожу в коридор и отчитываюсь перед учительницей. — Как для меня шили.

Наталья Петровна довольно окидывает взглядом, поправляя ветровку и застегивая её до конца. Теперь её лицо стало еще мягче, напряженные морщинки сгладились и исчезли. Видимо, я сильно заставил её поволноваться, когда не пришел как положено, а когда пришел, то и вовсе был грязный и сырой.

— Пойдем, у тебя сейчас как раз физкультура, — говорит Наталья Петровна и, не дожидаясь, когда я обработаю фразу, идет по коридору.

— Кто же ставит физ-ру вторым уроком? — удивляюсь я.

— Поставишь вам её первым или последним уроком, так вы не придете никто. Так?

— Так-то так, но всё равно обидно. Потом будем сидеть все потные, считать формулы или зубрить параграфы.

Звук мячей становится слышен за приличное расстояние от дверей спортзала, ведь кто-то оставил дверь не закрытой. Наталья Петровна, прижимая к своей груди пустой пакет и бумаги, прощается и желает мне хорошего дня. Отвечаю взаимной любезностью, и учительница еще больше расцветает, улыбается. А говорят, что сложно найти подход к учителям...

- Здравствуйте, извините за опоздание, — захожу я и тут же останавливаюсь как вкопанный.

На меня оборачиваются все присутствующие. Они бросают свои дела, которыми так были увлечены всё это время, и глазеют на меня. Среди одноклассников я замечаю знакомые уже лица, но не скажу, что рад их видеть. Это Саша и её компания, точнее «стая». Они хищно глядят на меня, а одна из двух девочек даже прищуривается, словно уже охотиться.

Из ступора меня выводит голос учителя физкультуры, звучащий раскатисто и громко и отражающийся от стен большого зала. Он подошел ко мне, возмущаясь моим опозданием, и записал что-то в блокнот. Я еще раз извинился, на всякий случай, вдруг он внес меня в черный список... Пообещал учителю, что больше не буду опаздывать. Недовольный мужчина явно не поверил мне, погрыз карандаш и попросил меня присоединиться к уже идущей игре.

Волейбол. Моя любимая игра, хоть мне и всегда прилетает по голове. Играть приходится за команду, что проигрывает, но я твердо уверен спасти их положение. Напротив, за сеткой, мне лыбится Сашка и сдерживает себя, чтобы не показать язык. Её волосы собраны в хвост, но настолько неаккуратно, что с каждой стороны торчат непослушные клочки. Меня наполняет решимость и жгучее желание победить девчонку, утереть ей нос. Сделать это надо цивилизованно, чтобы меня не наказали. Отомстить за утро и испорченное настроение.

- Мяч в игре!

Крик учителя приводит всех в движение, и игра продолжается с прерванного места. Я внимательно озираюсь по сторонам, рассматривая и товарищей по команде, и соперников. Времени, чтобы обдумать какую-либо стратегию, нет — пока я вертел головой, нам забили. Парень со шрамом на руке, стоящий ближе всех, толкнул меня, когда пытался поймать и отбить мяч. Увы — мяч коснулся паркетного пола, нам забили еще один гол. Сам я упал на мягкое место и уже отчаялся, забыл про победу. Знаю, так быстро сдаваться глупо и даже трусливо. Не по-мужски, так бы сказал мой папа. К счастью, его тут нет, поэтому, когда мы продули со счетом 10:2, я уже был морально готов ко всем насмешкам.

- Ты это, новенький? — спросил меня парень, который толкнул.

- Ага. Дима.

- Буш.

Одноклассник протянул мне руку и заулыбался во весь широкий рот. Лицо у него хулиганское, но одновременно обманчиво беззлобное. Сложно было сложить первое впечатление, но ноющая поясница твердила: ой, не друг.

- Я не спецом толкнул, если что. Когда вхожу в этот, как его называют... раж! Уносит меня, я никого не вижу рядом.

- Проехали, я не в обиде, — уверяю его. — Тебя правда Буш зовут?

- Мамой клянусь, дружище!

Наверное, собеседник прочитал всё по моему лицу, которое отражало, что я ни на йоту не поверил в бредятину, будто мальчика из России могут звать Буш. Нет, сейчас каких только имен не дают, но такое...

Собрав все силы, преодолев боль в пояснице, я собрался уходить. Хотелось жутко пить, а бутылка, как назло, уже опустела — ни капельки. Буш придержал мне дверь и последовал за мной, словно пытался набиться в друзья. В сердце моё закралось недоброе предположение. А вдруг этот хулиган местного разлива хочет надо мной поиздеваться? Нашел себе, так сказать, свеженькую жертву.

Не отставая от меня ни на водопое, ни возле туалетов, Буш, как маленький ребенок, везде таскался за мной и расспрашивал меня о том, откуда я приехал и чего видел там, где был. Сначала я был вежлив, как меня и учили родители, но преследования одноклассника к концу учебного дня уже надоели. Удивительно, но никто не хотел со мной болтать, когда рядом болтался Буш.

— Буш, слышал о личном пространстве?

- Дерзишь, дружище. А так слыхал. Но, как говорит Наталья Петровна, у меня в одно ухо влетает, а из другого, вжух, вылетает. Смешная тетка, пытается мне мозги вправить.

- А вправлять то нечего?

Пластмассовый стаканчик в руках Буша смялся с треском. Я представил, что в следующее мгновение на месте стаканчика может оказаться мой позвоночник, если не смогу закрыть свой рот. Лицо Буша не исказила ни одна эмоция и он флегматично смотрел меня, как человек, который на самом деле спит и потому такой спокойный.

- Ладно, прости. Переборщил, но и ты хорош. Целый день таскаешься за мной. Скажи, чего ты хочешь. Поиздеваться?

И вот тогда, когда я произнес вопрос, он, как осиновый кол, ранил Буша. Тот округлил глаза, поднял брови и было видно, что мои слова он принял за обвинения. Подняв свой палец, он начал тыкать им в меня и, как мне показалось, очень обиженно говорить:

- Я разве хоть раз попытался тебя обидеть? Нет, я наоборот! Защищал тебя...

Сжав свой рюкзак крепче, он зыркнул на меня злобно и оставил одного, скрывшись за поворотом коридора. Я же остался стоять около фонтанчика, запутанный и напуганный. Вот уж чего мне не хотелось — кого-то ложно обвинить. Судить по внешности — плохо, но я же не виноват, что у меня сложилось такое представление о Буше. Это его выдуманное имя, шрам на руке, хулиганская внешность... А от кого он хоть меня защищал-то?

Надо всё исправить! Медлить нельзя, решил я и побежал следом за одноклассником, но его след уже пропал. Останавливая мимо проходящих ребят, пытался узнать, куда ушел Буш, но никто его не видел. Все лишь качали головами, отмахивались от меня. У нас больше не было уроков, и я не знал, что делать. День получился странным и сумбурным. Утром на меня свалились все тридцать три несчастья, я так ни с кем толком и не познакомился в классе. На третьем уроке, сразу после физры, классный руководитель представил меня перед классом и, о счастье, «стая» учится вместе со мной.

Саша, сидящая на третьей парте, опять распустила черные волосы, постоянно приглаживая их. Синеволосого мальчика зовут Вова, а двух девочек, подружек Саши, — Ира и Лера. Это всё, что мне удалось вытащить из Буша, пока он не ушел. На уроках я то и дело ловил взгляды, оборачивался в поисках наблюдающего, но сталкивался лишь с взглядом Саши. Карие глаза ехидно щурились, в них таилась мировая хитрость. Я не мог отделаться от ощущения, что я попал в странную историю. На последнем уроке мне в затылок прилетела записка, в которой небрежно начиркали:

«Сегодня вечером. Около подъезда :)»

Ночной казанова

В этой короткой записке чувствовалась скрытая угроза для будущего праздника, пришлось всерьез задуматься о ночевке в школе. Правда, план не удался, меня поймала Наталья Петровна и спросила, почему я еще не ушел домой. Никакие мои выдумки и причуды не смогли убедить учительницу, она буквально выпнула меня на улицу. Ребенка лишают возможности учиться — караул!

Ногой пнул в отместку первый попавшийся камушек на дороге и зашагал на остановку, но дойти не успел. Мне посигналила машина, подозрительно похожая на мамину. Пришлось прищурить глаза, чтобы рассмотреть номера. И точно! Это мама приехала за мной... Не могла же она так быстро узнать о том, что случилось утром. Да и прогул всего одного занятия не может повлечь сильного наказания. Пришлось идти с головой, высоко поднятой вверх, изображая из себя всегда правого монарха, только чтобы мама ничего не заподозрила, если еще не знает.

— Дима, садись скорее, — кричит мне мама, открывая дверь переднего сиденья, — всё тепло сейчас выйдет, а оно не бесплатное!

— Так ты не открывай дверь, когда я за километр от машины, — бурчу я и пристегиваюсь.

— Ну ладно тебе, не ругайся.

Озаряя меня счастливой улыбкой, мама держит тишину и ждет, когда я задам вопрос. Я решаю подыграть, но сначала кидаю рюкзак на заднее сиденье и расслабляюсь. Видя, какая мама счастливая, я точно знаю — она ничегошеньки не знает.

— Ну так что случилось?

— Одна новость для меня, другая для тебя. Во-первых, меня заметили и хотят повысить, а значит, нам с тобой больше не надо будет переезжать!

— Поздравляю, — говорю я искренне и еще больше расслабляюсь, зная, что можно наконец найти друзей и новые любимые места в городе. — А вторая новость?

— А во-вторых, я поговорила с твоим отцом, он пообещал приехать через три дня. Привезет сладости и подарки, может, сходите с ним куда...

Всё во мне запело так, что я чуть не подскочил и не стукнулся о потолок машины! Ну конечно, папа же обещал, а обещания он старается держать. За своим счастьем я совсем не заметил, как мама поникла, задумчиво смотря на дорогу за лобовым стеклом. Я взял её за руку и сказал, что постараюсь не сильно их сводить вместе в этот раз.

Обняв меня насколько позволяли ремни безопасности, мама снова улыбнулась и повела машину, сосредоточившись на дороге. Я же уже был в будущем, когда Хэллоуин в самом разгаре. Мы с папой спешим вырезать лицо у тыквы да пострашней, бегаем за конфетами в магазины и придумываем страшные истории. Что делает в это время мама меня никогда не интересовало, но теперь, смотря на неё, я думаю, как же она проводила время, когда нас с папой не было. Было ли ей так же весело?

— Хотя, может, мы всё-таки посмотрим все вместе страшный фильм? — без особой надежды спрашиваю я и наклоняюсь ближе. — Почему бы нам не посмотреть что-то про ведьм? Тебе они нравятся? Если нет, то...

— Дима, я за рулем, — перебивает меня мама и, останавливаясь на светофоре, отпихивает меня рукой обратно к своему месту.

— Тебе всегда некогда!

— Дима!

Раздается звонок телефона, и механический голос отчеканивает: «Муж». Мама, поехавшая на зеленый, не торопится ни сбрасывать, ни брать, поэтому я беру эту задачу на себя и смахиваю на экране значок вызова. Незнакомый голос раздается в салоне, мужской и холодный, он уточняет, правильно ли набрал номер.

— Дело в том, что Максим Юрьевич попал в аварию и сейчас находится в больнице. Я звонил его родителям, точнее, по их номерам, но они, к сожалению, недоступны. Следующим в контактах был ваш номер.

— С ним всё в порядке? — взволнованно ерзаю я в кресле, готовый в любой момент расстегнуть ремень безопасности и побежать во все больницы города.

— Да-да, состояние стабильное, но ему понадобится сменная одежда и по мелочи вещи... Я вышлю адрес на ваш номер.

Поблагодарив мужчину, мама остановила машину на обочине и нажала отбой на телефоне. Её глаза всё еще упрямо смотрели на дорогу, но я понимал, что она смотрит в никуда, ведь там, впереди, нет ничего, что могло захватить её внимание. Наверное, она опять переживает, как это всё скажется на мне и как ей самой придется встретиться с папой лично. Иногда мне видится в её мимолетных эмоциях не затухшие чувства, которые медленно тлеют, как последний уголек в костерке. И у этого уголька нет уже сил, своих собственных, чтобы пытаться разгореться, разжечь теплый костер. Ему нужна помощь извне, а может даже чудо — упавшая рядом сухая трава и дуновение ветра.

— Господи, за что мне это? — наконец просыпается мама и бухается головой на руль, а машина издает громогласный крик.

Вскидывая голову, мама оглядывается на прохожих, чтобы убедиться, что никого не напугала своей выходкой. И только потом её голова поворачивается в мою сторону, а руки тянутся ко мне, чтобы обнять. Я так думал, но вместо объятий я получаю ничего. Открывается бардачок, изымаются сигареты. Мама выходит покурить, а я сижу, честно стараясь не обижаться, но внутри меня кипит обида и даже ревность к сигаретам, которые сейчас ближе к маме, чем я сам. Минздрав не предупреждает, но никотин разрушает отношения.

Рядом со мной, за стеклом автомобиля, проплывает синий кит, плюющийся серым и густым дымом, уходящий высоко в небо. Сильные и мощные плавники едва не касаются машины, и я припадаю к стеклу, завороженно смотря на гигантского зверя, который не обращает на меня ни малейшего внимания. Кит деловито плывет по дороге, где поток машин проносятся сквозь него, как всё живое и повседневное не может коснуться потустороннего. Уходя далеко, за пределы моего взора, и проходя сквозь высотки, кит исчезает, но я всё еще продолжаю видеть дым, струящийся в небо.

Дым пахнет горько и невкусно. Когда мама садится в машину, запах сигарет обволакивает кабину, забиваясь в укромные уголки, чтобы долго еще давать о себе знать. Мне становится противно, нос морщится от неприятной и удушливой вони, и я отворачиваюсь от водительского сиденья.

— Посмотри на меня, — говорит мама строго и обижено.

Я противлюсь и думаю, как же несправедлива её обида на меня.

— Дима, посмотри.

— Не буду. Не хочу и не буду.

— Завтра поедем к нему. А пока посмотри на меня, я хочу, чтобы ты повернулся.

Оборачиваюсь. Вижу то, что не мог услышать, чего не было в строгом голосе. То, что мама обычно мне не показывает - слезы, грусть и сожаление застывшие в глазах. Читаю маму, как открытую книгу, и мне становится страшно, потому что я понимаю, понимаю причину её горя. Её рука обхватывает моё запястье, сжимая всё сильнее и сильнее. Становится больно, как когда тебе мальчишки делают крапиву, поэтому я открываю рот, чтобы попросить перестать ранить меня, пугать навалившейся тишиной.

— Я просто... никого не хочу терять, — сдается мама и обессиленно откидывается на кресле, отпуская мою руку, — Ни тебя, ни его.

— Ты призналась в этом - уже хорошо.

— Это не значит, что мы будем вместе, Дима.

Я горько вздыхаю, но не даю маме продолжить, поэтому быстро выплевываю из себя слова.

— Да, да, в жизни всё сложнее, чем в моих мультиках.

— Да, но иногда нужно жить, как в твоих мультиках, — кивает мама и смотрит на руль, медленно опуская на него руки.

Я впервые вижу такое выражение лица у неё, поэтому теряюсь еще больше. Пару секунд назад мне казалось, что я вижу маму насквозь, чувствую её, но теперь я растерян. Теперь всё повернулось на 180 градусов, и мне остается только надеяться, что в маму не вселился какой-нибудь демон или черт в преддверии Хэллоуина.

Собранные в пучок волосы мама распустила и разлохматила, чтобы выглядеть как можно неопрятнее. Стерла с губ красную помаду, которая, как она говорила, ей никогда и не нравилась, но мама ей красилась, потому что ей делали комплименты. Взглянув в зеркало и довольно ему кивнув, она улыбнулась мне. В её глазах уже не было ни следа недавних слез, а растрёпанный вид, казалось, только поднимал настроение.

— У тебя поздний подростковый бунт? — спросил я и рассмеялся, потому что мама показала мне язык и чуть ли не средний палец, но вовремя себя остановила. — А мне так можно?

— Это кризис среднего возраста, Димочка. Вот будет как мне, и будешь делать всё, что только хочется. А пока твой максимум - закатывание глаз, но не чаще раза в день.

— И что теперь? Ты будешь так ходить на работу?

— Буду, почему не буду. Я им всем покажу, кого они себе взяли в штат. Еще пожалеют.

Мама, нажав на газ, повезла нас домой, чтобы отдохнуть и собрать для папы нужные вещи. Я всё время смотрел то в боковое стекло, то на маму, изменившуюся за одно мгновение. Но я не против, даже если это нечисть — главное, чтобы мама была счастлива и меня не сильно наказывала. А там уж как-нибудь сживемся!

Пока мы катались по городу, переживали трудные времена, наступил поздний вечер. Я совсем забыл про записку и вспомнил только у подъезда, когда около двери заметил недовольную девочку. Скрещенные руки могли говорить о раздражении, а могли просто показывать, насколько замёрзла соседка. И кажется, что второе было ближе к реальности, потому что тело её немного дрожало и больше походило на сжатую пружину. Так она не хотела отпускать своё тепло. Но тогда логичнее было бы вообще зайти внутрь и не высовывать свой нос в холодный осенний вечер.

Мама вопросительно смотрит на меня, а потом делает лицо, которое я больше всего не люблю. Она подмигивает мне, а её уголки губ взлетают наверх. Она думает, что я уже нашёл девочку-подружку, но это не так. Всё, что мне досталось, — большая проблема на и так больную голову. Но вместо того, чтобы спорить, я сам улыбаюсь и говорю маме, что скоро догоню её. Лёгкой и довольной походкой мамин силуэт исчезает за подъездной дверью.

Мы стоим с девчонкой в неловкой тишине, пока дверь подъезда с грохотом не закрывается. Только тогда она отмирает и медленно подходит ко мне. Ощущаю себя кораблем, к которому подплывает айсберг, неминуемо сулящий крушение. К своему удивлению обнаруживаю себя целым, без малейших поломок, а Сашу прошедшую мимо, за мою спину. Закинув руки за голову, она направляется в сторону казненных сегодня деревьев.

Мнусь, думаю, что сейчас идеальный момент, чтобы скрыться и спрятаться дома. Однако теперь мне любопытно, что хотела от меня эта сумасшедшая с черными, как сажа, волосами. Вдруг, ну просто мало ли, я опять ошибся, как с Бушем, и зря наговариваю на Сашу. Вдруг она просто не умеет по-другому дружить.

Мимо сырых кучек листьев проскальзывает тень, пытающаяся безуспешно догнать меня, но я всегда буду быстрее. Моя собственная тень длинная и пугающая, но Саша смотрит на неё с улыбкой. Её задорный голос звучит громче, чем я бы хотел:

— Думала, ты забоишься, спрячешься под маминым крылышком, птенчик.

— Кого я должен бояться? Тебя?

Мой ответ её больше веселит, чем раздражает, поэтому я становлюсь еще смелее. В груди чувствую приятное волнение, и хочется улыбаться.

— Вот если Хэллоуин отменят — это страшно. А всё остальное, — я махаю рукой, — это так, фигня.

— Да ты что, — хитрая улыбка расползается по лицу Сашки, и я напрягаюсь, — а вот возьму и испорчу тебе праздник! Скажем, устрою полный отрыв от твоего имени или...

— Без или. Точнее, без приколов. Какой тебе вообще от этого смысл?

Глаза девчонки прищуриваются, разглядывая что-то на моём лице. Я стою, держу лицо, не выдавая ни одной эмоции. Хочется кричать на Сашу, ведь она не имеет права ни у кого забирать праздник, но я себя сдерживаю. Мимо нас проезжают машины с уже уставшими людьми, спешащими домой. Я вижу незнакомую семью, шагающую по тротуару, и решаю использовать такой же козырь, что и Саша.

— А что скажут твои родители, если узнают, чем ты занимаешь?

Что-то меняется в ней. Выпрямившись, Саша скрещивает руки и, склонив голову, смотрит на подъезд. Оттуда выходит седая женщина и машет нам, зовя Сашку домой. Девчонка в ответ кричит, что скоро будет, и просит женщину не мешать нам разбираться. Прослушав громкие ворчания, мы остаёмся снова наедине.

— Нет у меня родаков, Дима, — говорит она. — А бабушка мне ничего не сделает, так что валяй, говори ей всё, что хочешь. Только помни, что я больнее могу сделать, - и тыкает в меня острым ногтем.

— Прости.

— За что?

— Не знал, что у тебя такое. Я тебя понимаю...

Влепив мне пощечину, Саша ухмыляется и говорит одним своим видом, что ничего я не понимаю. И что не было права у меня так говорить. Мне становится жаль её, видимо, для неё это слишком больная тема. И себя жалею, ведь позволил девочке ударить. Но злости нет, и мне совершенно не хочется драться с Сашей.

— Прости, — еще раз извиняюсь я.

— Еще раз ударить?

— Нет, я всё понял.

Другая щека решила не отставать и уже тоже горела от удара. Ошеломлённый, я стоял и хлопал глазами, не зная, как ответить. Всё, что оставалось, - рассмеяться. Когда мой громкий смех облетел всю коробку из домов и какая-то старушка накричала на нас с балкона, мы решили отойти ближе к подъезду. Остановившись около лавочки, раскрашенной в цвета радуги, я пригласил Сашу присесть.

— Не думай, что я какой-то сумасшедший, — убеждаю я девчонку, хотя и не знаю зачем, — Просто от себя самого стало смешно, что меня дубасит какая-то девочка.

— Какая-то? — удивленно поднимает бровь она, — Да я Сашка Бубнова! Ты разве не слышал про меня?

— Что не слышал?

— Слухи, идиот!

Руки сами потянулись к голове, чтобы почесать её. Ритуал, помогающий думать и выкапывать из мозга информацию. Мне он, правда, не помог, и я так ничего не вспомнил. Никаких слухов про Сашу я не знал, да и откуда? Целый день мне мешал общаться Буш, я ни с кем толком не познакомился.

— Без понятия, о чём ты... Если ты не забыла, то я только сегодня в вашу школу пришёл. Думаешь, я бегал и спрашивал слухи обо всех и вся?

Она жмёт плечами, но видно, что удивлена. Присев на лавочку и обняв себя за колени, она позвала меня взглядом. Я разместился рядом, но на расстоянии. Вдруг опять получу.

— Ну, я живу с бабушкой. Родаков нет. Кто-то решил, что у меня отец сидит. Типа за убийство матери.

Каждое предложение Саша выдавливает из себя, делая паузу для вдоха и выдоха. Вижу, ей тяжело, но не знаю, чем могу помочь. Боюсь что-то говорить — ударит, но и молчать не могу. Не тогда, когда у самого беда. Я как никто другой понимаю, что чувствуют люди, теряя близкого человека. Пустота, которую Саша пытается заполнить, слишком велика для неё.

— Моя мама говорит, что если у человека нет врагов, то стоит потыкать в него палочкой. Вдруг он неживой уже...

Сашка хихикает и её глаза смотрят на меня. Внимательно и изучающе. Становится неуютно от постоянного взгляда на себе и я ерзаю, неловко улыбаясь. Радует, что Сашка повеселела, но теперь меня пугает смена её настроения.

— И что мне делать с этими слухами? — спрашивает она, — Если бы ты их услышал, то сидел бы так же сейчас со мной?

Я отрицатель мотаю головой. Лучше ей отвечать честно и не врать. Тем более общаясь сейчас я понимаю - Сашка не плохая. Как я и думал, она просто не может общаться по-другому, ведь привыкла себя защищать. И видимо обычно она это делает кулаками, потому что даже одобрительные похлопывания по плечу выходят тяжелыми и грубыми.

— Может изменим мнение о тебе? — предлагаю я и сам себе удивляюсь, — Есть идея одна... И ты, и я в выигрыше. Готова слушать?

Вся во внимание, она наклоняется ко мне и её волосы свисают около моего лица. Сашка настолько сильно придвинулась, что с чужого балкона снова послышались бранные слова и ругательства. Кричали что-то о распущенности молодежи, но мы лишь посмеялись, продолжив обсуждать мой план избавления от неприятных слухов.

План надежный, как швейцарские часы, ведь я сам придумал его, а фантазией природа не обделила. Когда я рассказал его Сашке, она недоверчиво посмотрела, но, зарядившись моей уверенностью, всё-таки согласилась. Мы сыграем Хэллуинскую сценку для всех школьников. Конечно, она должна быть добрая, показывающая нас с хорошей стороны.

— Ты думаешь, что это поможет?

— Конечно. Ты когда последний раз участвовала в школьных мероприятиях?

— В начальной школе? — сама себя спрашивает Сашка и задумывается, — Да, давно это было.

— Вот именно, — поднимаю я палец в небо. — Уже одно твоё участие будет для всех чудом, а уж если приправить всё хорошим сюжетом и игрой. Сделаем несложные костюмы, отрепетируем и всё будет супер.

— А сценарий?

Сценарий... Как-то я не подумал про него, а это ведь один из главных ингредиентов успешного выступления. Покрутив в голове идеи и прикинув, какие можно оставить, а какие точно откинуть, пообещал Саше набросать сценарий за ночь. Еще раз похлопав по плечу, девчонка пожелала мне удачи и встала со скамейки. На её штанах остался цветной след от краски. Кто-то покрасил лавочку и забыл приклеить остерегающую бумажку. Сначала было смешно, но потом я сам встал и обнаружил сине-зеленые полосы на новых джинсах. Хотелось плакать, но я обнадежил себя тем, что если я сейчас пойду их стирать, то еще можно спасти любимые штаны.

— До завтра тогда, — попрощался я с Сашкой, которая хохотала рядом и тоже рассматривала наши разноцветные зады.

Перед тем как быстро исчезнуть и оставить меня с кучей мыслей, Сашка умудряется усложнить мою жизнь еще больше. Она целует меня в обе щеки, которые до этого подверглись атаке, и заставляет их налиться краской. Весь смущенный и раздосадованный такой неожиданной атакой, я остаюсь стоять на улице, чтобы румянец успел сойти с лица. Не хочу показываться таким маме — будет еще долго издеваться и стебать.

Воздух прохладный, уже морозный. Мне кажется, еще немного, и пойдет первый снег. В тонкой куртке, не способной удерживать тепло, становится холодно, по телу бегут мурашки и пробирают до дрожи. Подъездная дверь пищит и открывается, а из самого подъезда выходит мама. В своем теплом ночном костюме, украшенном леопардовыми пятнами, она похожа на светскую даму, сошедшую с учебников истории. Может, и не зря она крутилась вокруг зеркала, ведь красивая же.

— Пойдем, казанова, — зовет она меня, — все щеки и нос красные уже от холода.

— Ну, ма-а-ам, — закатываю я глаза и понимаю, что теперь мне не отделаться.

Новый игрок в команде

Конечно, по закону подлости мама всё видела: и как мы задушевно болтали, и как Саша чмокала меня. В маминой фантазии сейчас крутится сюжет дорогой и роскошной свадьбы, а после него сразу другой, как она играет с маленькими детками — своими внуками. Мы проходили эту стадию несколько раз, возвращаясь при каждом достаточно близком общении с какой-нибудь девочкой, но я так и не смог донести до мамы суть. Не каждая подруга — моя девушка, так и не каждая девушка может быть подругой.

Квартира встречает меня сонной мелодией, которую мама включила для расслабления. Просто звуки природы. Они должны были усыпить меня, но я, закрыв глаза, оказывался не в мире снов, а в мире бесконечных фантазий. Не мог заставить свое воображение заглохнуть, усмирить его. Терпения хватило от силы минут на тридцать, а после я встал и решительно пошел пить чай. С мятой.

На кухне всё еще сидела мама. Нет, восседала скорее. На высоком барном стуле она выглядела величественно. Прямо как королева на троне. Подойдя к ней и поклонившись, как слуга с просьбой, я сказал:

— Разрешите отведать чай в столь поздний час? Сон совсем меня покинул.

Звуки природы смолкли, их безжалостно выключили. Даже за окном как будто жизнь закончилась, такая тишина стояла. Уже даже пожалел, что пришел. Может, надо было остаться в кровати и дальше страдать, это звучит хотя бы безопасно. Из-за разговора с мамой и Сашкой совсем осмелел, позволил себе дерзость — выйти ночью пить чай.

— Завтра рано вставать, Дима, помнишь? Школу никто не отменял. Утром бы чай попил.

— А мне сейчас не спится, — аргументирую я и считаю этот аргумент железобетонным.

— Хорошо, молодой человек. Кружку только помойте за собой.

День сегодня какой-то странный. И мама явно не в себе. Склоняюсь к тому, что в неё всё-таки кто-то вселился, а может её подменили. Точно! Никакой это не сон был с тоннелем, по которому мы проезжали. Инопланетяне подменили мою маму и поэтому она теперь не ругается, когда я не иду спать. Всё логично, но я одного понять не могу. Как же мне вернуть свою маму и нужно ли возвращать? И всё-таки кое в чем она права, думать надо с утра, а не ночью.

Все мои мысли занимает Сашка, а в меньшей степени сценарий. Хотелось бы чтобы было наоборот, но пока не выходит. Пролив кипяток, я чуть не обжегся. Горячая вода попала на кухонный стол и пол, который не очень дружит с водой. Пришлось быстро убирать жидкость и пока моя голова была занята проблемой, мысли о Сашке ушли. Теперь я понимаю, почему взрослые так любят чем-нибудь себя занять и выключить мозг. Когда проблема с разлитым кипятком успешно решилась, я всё-таки налил себе чаю с мятой. На кухне было одиноко и слишком просторно, поэтому я пошел в свою маленькую комнатку.

Мята творит чудеса, а если добавить еще скучную книжку, то лучше снотворного не найти. Сон победил бодрость, 1:0. Отставив кружку на тумбочку и выключив лампу светильника, я прилег на подушку и тут же уснул.

А в мыслях, уже сонных и медленных, продолжал видеть Сашку. Она танцевала с шляпой в руках и кружилась, кружилась, кружилась. Как балерина, танцующая черного лебедя. Около неё грохотали грозы, сверкали молнии и лил бесконечный, тоскливый дождь. Водная гладь, на которой кружила Саша, подрагивала от каждого прыжка. Они были настолько невысокими, что определить, прыгнула ли танцующая, можно было только воде. Что-то мешало ей летать и танцевать так, как она хочет. Я было хотел подойти, помочь, но не успел. Сильная вспышка ослепила глаза, и я проснулся от незанавешенного окна. Около кровати стояла мама, держа в руках только что выглаженную форму.

— Проспал почти. Хорошо, что решила зайти к тебе и проверить. Как чувствовала, — взгляд её падает на тумбочку, — И кружку не помыл.

— Помою, — мычу я, — Дай только полежать пять минуточек.

Поднеся к моему носу странно пахнувшее нечто, мама смогла поднять меня с кровати. Раскрыв глаза и ослепнув от утреннего солнца, светившее необычно ярко для осени, я смог вспомнить свой сон. Еще не убежавший из моей памяти, поэтому я подскочил, сбросив одеяло на пол, чем напугал маму. Подлетев к столу, вынул из ящика стопку тетрадей и в одной записал: «Черная птица не может лететь». Записав основное, я уже не боялся потерять детали, ведь они как бы соединялись и уже не могли существовать раздельно.

— Какая тяга к знаниям с самого утра, Дима. Похвально, — мама целует меня в лоб и продолжает говорить: — Не забудь, сегодня я забираю тебя, и мы едем в больницу.

Сначала я не замечаю в ней перемен, но, оторвавшись от тетрадки, наконец гляжу на маму. Если бы я не знал, что она уходит на работу, то сказал бы: «Вот у человека сегодня будет выходной — оторвется». Никакого делового костюма, в котором я привык видеть маму по утрам, никакого макияжа и других внешних украшательств. Но это настолько незаметно, и это удивительно. Смену имиджа видно сразу, и так должно быть, но в случае с мамой получилось не так, как должно быть.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорю я, и мама расцветает в улыбке, гладя меня по голове.

Не думайте, что я говорю это, чтобы порадовать маму. Только правда, ничего кроме неё. Я всегда считал, что яркий макияж мало кому идет. Может, только тетенькам с кино и интернета, но не моей маме, которая ассоциируется у меня с нежной и обновленной весной. Когда её лицо оказывается около моего, чтобы поцеловать в лоб, я всё-таки замечаю тушь на ресницах и следы пудры. Они настолько незаметны, что не поднеси мама лицо ближе — не заметил бы.

Но не настолько она изменилась внешне, сколько внутри. Внутренние изменения видны лучше всего, они сразу проявляются и не упускаются из виду. Уже вчера в маме находились признаки перемен. Чай ночью, нежности утром перед школой, добрая улыбка без причины. Обычно ей всегда не хватает времени, приходилось жить самому по себе, но сегодня, когда она меня обнимала, я почувствовал себя дома. На своем месте. Всё бы отдал, чтобы наше счастье никогда не закончилось, а лучше, если к нему бы присоединился папа.

— Спасибо, Дима, — сказала мама и убежала, пожелав мне хорошего учебного дня.

Я собрался, неспеша и тщательно додумывая набросок сценария. Мне виделся он так: замерзшее озеро, туманная ночь и Сашка играет главную роль, ей же надо выбелить репутацию. Атмосфера должна быть мрачной, наполненной безысходностью, и нам придется постараться над декорациями. Сюжет прост, как этот мир – спасение черной птицы, что потеряла перья из крыльев и теперь не может взлететь.

Мыслями я уже на сцене, а ноги несут к автобусной остановке. Настолько не терпится поделиться своей идеей, что я начинаю бубнить вслух, проговаривая и проверяя сценарий. Звучит он неплохо, даже хорошо, но в нем столько моих безумных идей, что я не уверен, примет ли его «стая».

Компания Сашки так же дружно стоит, как и вчера. Первым замечает Вова, кивая и указывая головой на пришедшего меня. Все молча смотрят, ждут, когда кто-то начнет говорить первым. Волнение во мне еще больше увеличилось, и я, сжимая папку с бумажками, нервно треплю ее и переминаюсь с ноги на ногу.

— Ну, Димка, придумал? — говорит Саша, отбрасывая одну косу назад.

— Придумал, — мямлю я, и самому становится стыдно от своей робости.

Вспоминаю вчерашние поцелуи и краснею у ребят на глазах. Сегодняшний день обещает быть интереснее и сложнее, понимаю я и хлопаю себя папкой, чтобы привести в чувство.

— Идея такая, — я кратко описываю им сценарий и с облегчением для себя встречаю одобрительные кивки. - Правда, если рассматривать его подробнее, могут возникнуть разногласия...

— Выкладывай, решим, пока автобус не приехал, — говорит Вова и смотрит в сторону, откуда должен приехать транспорт. — Минут десять у нас есть.

Я объясняю ребятам, что главная сложность в костюмах и декорациях, но есть еще мелкие нюансы. Вроде тех, что Саша должна кататься на роликовых коньках, изображая катание на льду. Вовка радостно хлопает в ладоши, отчего я подскакиваю, и заявляет, что это никакая не проблема. Оказывается, Саша умеет кататься на всех видах коньков и делает пируэты на раз-два. Девочки-сестры хихикают, прищуривая глаза, а Сашкино лицо краснеет, но не от холода.

— Вовка, ты рот свой лучше закрытым держи! — предъявляет она ему. — А то знаешь, как иногда бывает. Раз, два — и нет зуба.

— Не злись, Сашка, я же как лучше хочу и чтоб сценка эта удалась. Да и ты правда умеешь кататься, но почему-то стесняешься...

Сашкин кулак полетел в сторону Вовки, но тот успел увернуться и только ойкнул, чуть не споткнувшись о бордюр. Пыхтевшая от злости и смущения девочка смотрела то на меня, то на своего друга, прикидывая, кого же первого прибить. Меня, который теперь знал слишком много, или Вовку, который проболтался. Я не знаю, отчего Саше не хотелось, чтобы кто-то знал о её навыках катания на коньках, но я всегда относился к чужим тайнам с пониманием и был готов стереть себе память, если бы в этом была нужда. Но Сашка вскоре успокоилась, распустив свои волосы из кос и пригладив непослушные локоны, хоть и стояла отдельно, ни с кем не общаясь. Меня же в «стае» приняли