Белка в колесе

Она родилась в 1956 году, аккурат в эпоху, когда СССР вовсю бодрился, рапортуя о своём «техническом расцвете». Спутники, атомные ледоколы – космос и вечная мерзлота покорялись легче, чем человеческие сердца.

Семья, по меркам страны, была более чем благополучной. Отец – неприкасаемый член технической элиты, человек, приближённый к железу и формулам, доктор наук. Стоял вопрос о его членкорстве в Академии наук.

Их быт – мечта простого советского гражданина: просторная (целых четыре комнаты!) квартира в хорошем доме, дача (не сарайчик, а настоящая!), кооперативный гараж и, о чудо, личный автомобиль! Да не «Москвич», а сама гордость советского автопрома – «Волга» ГАЗ-21 с тем самым оленем на капоте, устремлённым в светлое будущее. Это символ статуса. Отец обожал этого оленя, наверное, больше, чем нас с мамой.

Даже в лихие девяностые мы жили вполне нормально, не считая смерти брата.

И всё это рухнуло мгновенно, бросив нас на дно жизни – в нищету. Впрочем, так жили не какие-то отбросы общества, а не менее трети граждан нашей страны.

И ещё не менее половины жили лучше, но ненамного: не нищие, а просто бедные.

Глава 1.1. Дочь «технаря»

Счастливой нашу семью назвать язык не поворачивается. Отец обладал характером, который можно было бы описать как «сталинский ампир»: монументальный, холодный и с элементами устрашения. Маме, интеллигентной женщине, пришлось принести свою карьеру на алтарь семейного благополучия. Её уделом стали бесконечные хлопоты по квартире, даче и сглаживанию острых углов папиного нрава.

Отец был «технарем» до мозга костей. Его божествами были законы термодинамики и квантовая механика. Гуманитарные науки? Фу, беллетристика! Неудивительно, что старший брат Алексей, мой кумир детства и папина гордость, окончил физфак МГУ и растворился в каком-то секретном НИИ, где, наверное, изобретал велосипед для полетов на Луну или что-то в этом духе.

А я? Я была самым ничтожным существом в этой иерархии, основанной на коэффициентах интеллекта и знании таблицы логарифмов. Уже к десяти годам отец с ледяной ясностью осознавал: я и точные науки – это как водка и молоко. Не смешиваются. «Анна пошла в тебя», – бросал он маме с таким видом, будто констатировал врожденный дефект. Мама, окончившая Литературный институт имени Горького, лишь вздыхала.

Когда я перед окончанием школы осмелилась заикнуться о Литинституте, отец просто… запретил, как отрубил. Потом, пошептавшись со «знакомыми» (видимо, тайное братство технарей), решил: филфак МГУ терпимо. «Все же университет, – резюмировал он. – Да и Алексей там учится». Логика железная: раз брат-физик в МГУ, значит, и дочь-филолог пусть учится там же. Главное – вывеска.

Студенческие годы… Сейчас вспоминаю их сквозь дымку времени с теплой ностальгией, хотя и там хватало своих заморочек. Наш факультет ласково называли «факультетом невест», и неспроста: он кишел дочками высокопоставленных пап, для которых филология была не столько наукой, сколько изящным времяпрепровождением перед удачным замужеством. Публика – специфическая. Да, мой отец был не дворником, но неоднократно с изысканной вежливостью мне давали понять: я не их круга. Не «золотая молодежь».

– Надо же, – ахали они, широко раскрывая невинные глазки, – у тебя мама сама готовит и убирает? У вас нет домработницы? Это звучало не как вопрос, а как приговор за социальную неполноценность, как будто отсутствие прислуги ставило крест на моей человеческой ценности. В довершение ко всему карманные деньги у меня были ровно в том количестве, чтобы не умереть с голоду и не вздумать «баловаться». Отец следил за этим с пунктуальностью бухгалтера.

Кстати, отчасти из-за этого я стала заниматься спортом. Членам команды факультета выделяли талоны на обеды, и это позволяло мне экономить часть карманных денег.

Да и поездки на соревнования давали возможность побыть независимой от отца.

Спасало только одно: я хорошо училась, в отличие от многих моих позолоченных сокурсниц, для которых сессия была форс-мажором. Поэтому ко мне часто обращались за помощью. Ирония судьбы: я, будучи «не их круга», вытягивала «золотую молодежь», удерживая на плаву.

С мамой у нас были прекрасные, почти заговорщические отношения. Ее литературный багаж был моим тайным оружием и утешением, хотя и разногласия случались. Например, я увлеклась детективами Агаты Кристи, Жорж Сименон… Мама морщила носик: «Бульварное чтиво, Аннушка». Отец же выносил вердикт лаконично и беспощадно: «Как ты можешь читать эту гадость? А впрочем… что с тебя возьмешь». В его устах это «впрочем» звучало красноречивее любого монолога.

Именно поэтому, когда в конце четвертого курса объявили набор переводчиц на какое-то важное международное мероприятие (по «налаживанию бизнес-связей с заграницей», как тогда туманно выражались), я записалась в первых рядах. Сбежать хотя бы на две недели от отца, «золотой молодежи», вечного чувства «недотянутости»!

Глава 1.2. Краткий курс французской нежности для советской девушки

Мой основной язык был французский. Меня прикрепили к группе деловых господ из Парижа. И это был культурный шок! Их отношение к женщинам отличалось от манер наших сокурсников так же радикально, как «Шанель №5» от одеколона «Шипр»: вежливость, галантность, комплименты не в стиле «ты воняешь духами, но мне нравишься» или «ты с филологического – так садись ко мне на колени». И тут такое! Все это сводило с ума не только меня, но и всех наших девчонок. Мы были очарованы, как кролики, перед удавом французского шарма.

Неудивительно, что ухаживания не ограничились букетами и походами в ресторан, тем более что я к тому времени уже не была невинной овечкой. За студенческие годы у меня были близкие отношения с парой парней, за что я удостоилась в некоторых кругах ироничного прозвища – «монашка». Видимо, за чрезмерную, по их меркам, сдержанность.

Пьер… Пьер мне понравился сразу. Ему еще не было тридцати, но в своей группе он явно был своим среди чужих и чужим среди своих – лидером без напора. Красавцем его назвать было сложно, но… Он был высоким, подтянутым, и от него исходил такой концентрированный шарм, что рядом с ним наши местные кавалеры тускнели, как лампочки в подъезде. Он ухаживал восхитительно: с вниманием к мелочам, с искренним интересом, с той самой французской нежностью, о которой мы только читали в запретных романах. Две недели промчались как один ослепительный, пьянящий, сказочный сон. Парфюм, вино, шепот на берегу Москвы-реки… Иллюзия иного мира.

Последствия, как водится, настигли меня месяца через четыре. Живот особо не рос, да и признаки были смазанные. Неопытность – великая вещь. Короче говоря, когда до меня наконец дошло, что я беременна, время для «решения вопроса» по-советски уже безвозвратно ушло.

Отец выслушал новость, посмотрел на меня своим ледяным взглядом и произнес свою коронную фразу, ставшую рефреном моей юности: «А чего еще от тебя ждать?» Ни удивления, ни гнева – лишь констатация факта моей врожденной неполноценности.

Но! Он настоял, чтобы я продолжала учебу. Видимо, диплом МГУ все же был важнее репутации дочери.

Благодаря доброму отношению ко мне на факультете с дипломом мне помогли. Видимо, преподавательницы оценили не только мою тягу к знаниям на фоне других «невест», но и то, что, играя роль золотаря, я избавляла их от очень непростых разговоров с начальством, а тех – от еще более неприятных разговоров с родителями этих «золотых отпрысков», в особенности от их мам.

Родила я в апреле, мальчика. С мамой решили – Дима. Брат Алешка, уже матерый физик-ядерщик, оценил: «Клево». Отец только хмыкнул. Так на свет появился Дмитрий Петрович. Петрович – по паспорту, разумеется. Отчество – последняя дань формальностям.

Наибольшую, почти болезненную радость материнство принесло маме. Она расцвела! В ней проснулся дух противоречия, и она даже начала иногда осторожно перечить отцу и всю свою нерастраченную нежность, всю душу вложила в Димочку, Димулю, Димочкена – как только она его не называла.

Когда Димке исполнилось два годика, его, по железной воле отца, отдали в ясли. «Социализация! Дисциплина!» – аргументы были железобетонные.

Через факультетские связи я устроилась работать в один из московских музеев. И тут в полной мере вкусила «радостей» работы матери-одиночки в чисто женском коллективе, особенно в таком, где было полно «старых дев» (с их особым, едким сочувствием) и просто «мымр» – женщин, чья жизнь явно не задалась, и они с удовольствием делились своим негативом. Атмосфера была густой, как музейная пыль, и столь же удушающей.

Возможно, именно поэтому я сблизилась с Валерием. Он работал оформителем в том же музее. Типичный представитель породы «непризнанных гениев». Его картины – экспрессивные, непонятные широким массам – вечно висели где-то на задворках полуподвальных выставок. Критики иногда бросали: «Ранние… Перспективное…» На этом всё и заканчивалось. Он был из тех, кто говорит о великом будущем, попивая дешёвый портвейн в курилке.

Ещё через год родилась Женя, и почти сразу наши отношения с Валерием, этим «непризнанным гением», начали трещать по швам. Видимо, быт, крики младенца и отсутствие вдохновения подорвали его творческий дух. Через полгода после рождения Жени он благополучно «съехал» к новой музе, молодой и, видимо, менее требовательной. А ещё через полгода мы официально развелись. Очередной «колясочный» экспонат в моей коллекции.

Как и в прошлый раз, отец настоял: Женю в два года – в ясли, никаких сантиментов. Затем он взял меня под руку (редкая честь!) и отвёл в один из институтов, в котором ректор был ему чем-то обязан. Так я внезапно стала преподавателем на кафедре иностранных языков. Карьера по блату – классика жанра.

Снова женский коллектив, но на этот раз другой. Возраст дам средний. У многих, как и у меня, были дети, но не было мужей. Общие проблемы: бессонные ночи, очереди за всем, вечный дефицит всего – сближали куда сильнее, чем музейные интриги. Помогло и то, что языки мне давались легко. Помимо французского, я неплохо знала английский и немецкий, так что могла подменять коллег или помогать им с трудными текстами. Взаимовыручка в условиях дефицита кадров – святое дело.

И потянулись… обычные годы нашей советской жизни с их бесконечными очередями, дефицитом, партсобраниями и профсобраниями, надеждами на «светлое будущее» и тихим отчаянием по вечерам. Годы, в которых драма перемешивалась с фарсом, а ирония была единственным спасением от полного абсурда. Но это уже совсем другая история…

Глава 1.3. Белка в колесе судеб

Когда Димке стукнуло двенадцать, в нашу уже не самую просторную квартиру ввалился… Нет, вернулся Алексей. Развод с женой – дело житейское, особенно когда собственных наследников не завелось (видимо, в этом и был корень зла, хотя гадать не берусь: с его экс-супругой мы общались на уровне кивков в лифте).

Алёша стал для детей не просто дядей, а этаким волшебным джинном из бутылки. Димка прилип к нему, как репейник: физика, задачи, светлое будущее в белом халате учёного. А уж Женя… Та просто висела у него на шее, требуя игр и сказок. Дядя Лёша оказался куда покладистее реальности.

И вот эта самая реальность, в свойственной ей изящной манере, нанесла удар ниже пояса: Алексей сгорел за три месяца – быстро, как спичка. Для папы это был не удар, а нокаут. Он как-то сразу сник, съёжился, хотя, справедливости ради, с Димкой они после этого даже как-то сблизились, да и к Жене он стал относиться лучше: видимо, общее горе и отсутствие дяди-развлекателя сближают.

Но Вселенная, видимо, решила, что мы недостаточно прониклись её чувством юмора и подкинула нам «подарочек»: в машину родителей врезался не абы кто, а целый «современный дом на колесах» (ну, вы поняли – огромный джип). Итог предсказуемо печален: папа с мамой ушли в мир иной.

Мы, оглушённые горем и похоронной суетой, наивно полагали, что дно горя достигнуто. Ан нет! Пока мы рыдали и выбирали венки, семья того самого «дома на колесах» (который, кстати, тоже отправился в последний путь) проявила чудеса оперативности и креативности. Милиция вдруг обнаружила, что-виноват-то был… наш папа! Да-да, тот самый, что уже не мог возразить. На этом блестящем «юридическом» основании семья погибшего нового русского предъявила нам иск. Цифра там красовалась такая, что хоть святых выноси!

Суды, эти увлекательнейшие спектакли абсурда, длились полгода. Итог? Мы проиграли. Кто бы сомневался! Судиться с кошельком, да ещё в лихие 90-е? Это как пытаться переспорить ураган с помощью вентилятора. Нам выставили счёт, от которого волосы встали дыбом даже на лысине.

Пришлось распрощаться с нашей прекрасной четырёхкомнатной крепостью у метро «Университет». На оставшиеся крохи купили «двушку» где-то на краю географии, в спальном районе, где главная достопримечательность – автобусная остановка и вечный запах капусты из подвала. А народная молва окрестила этот район «Нахаловкой». Но это была ещё не финишная прямая наших «радостей».

Нас накрыла волна… нет, не бедности – нищеты, с большой буквы «Н». Димке – пятнадцать. Женьке – одиннадцать, растущий организм. А я? Я – скромный преподаватель института, чья зарплата вызывала слёзы умиления даже у бухгалтера. Жизнь превратилась в анекдот про то, как прожить на три рубля, когда хлеб стоит пять. Вот тут-то я и познала истинный смысл фразы «вертеться как белка в колесе». Мой персональный аттракцион включал:

1. Основная работа: сеять разумное, доброе, вечное (за копейки).

2. Подработки: репетиторство (все предметы, включая ботанику, которую сама ненавидела), переводы (срочные, сложные), разовые выезды переводчицей (благо, новорусский бизнес остро нуждался в тех, кто мог объяснить заморскому гостю, где тут сортир и сколько стоит нефть; да и оплата часто производилась едой – остатками от банкета).

3. Бонусный уровень: поиск еды и оплата счетов, напоминавших финансовые сводки с фронта.

Единственным лучом света была бывшая свекровь Евдокия Семеновна. Наши отношения – редкий экземпляр дружбы бывших родственников. Она меня чаще защищала в ссорах с её же сыном Валерием (моим экс-мужем), а Женьку просто обожала. Мы даже пережили с ней тесный, но душевный период жизни в её «однушке», пока продавали-покупали наши квадратные метры.

Мысль подать на Валерия алименты витала в воздухе, но Евдокия Семеновна, как мудрый оракул, отсоветовала:

– Дорогая, зарплата у него – слёзы. Да он и так алименты платит… двум другим бывшим. Да, – вздохнула она, – после тебя он умудрился дважды жениться. Там ещё сынишка и дочь есть. Ты просто ещё один суд к коллекции добавишь.

Фраза «ещё один суд» добила наповал. С нашим «правосудием» я уже была на короткой ноге. Спасибо.

Глава 1.4. Цена гордости: котлеты судьбы и «золотой» привет из прошлого

И вот, о чудо: меня позвали переводить на какую-то важную трёхдневную тусовку! Платили, прямо скажем, не щедро, но… обещали компенсировать продуктами! Апофеозом гостеприимства стал в первый день банкет в ресторане: нам, переводчицам, любезно пообещали отдать неизрасходованные порции и часть продуктов. Цивилизация, а? Чтобы не тащить драгоценные объедки через весь город одной, я велела Диме подойти за мной.

И тут… оно… он… Пьер. Прошло семнадцать лет, а он будто сошёл с обложки старого журнала: всё такой же подтянутый, спортивный, с шикарной шапкой каштановых волос. И аура… та самая, от которой когда-то кружилась голова. Он почувствовал мой взгляд и обернулся. В глазах мелькнуло: «Батюшки, это же…» Он сделал шаг ко мне, но был перехвачен каким-то важным чиновником. Началось заседание.

В ресторане он всё же подошёл. Разговор – светская болтовня: жизнь, погода, успехи. Он ловко закинул удочку: «Замужем?» Я отрицательно мотнула головой. И тут же, словно по сигналу, на него набросилась юная переводчица – видимо, в рамках культурной программы. Я дипломатично ретировалась переводить другим.

Когда же вышла, обвешанная пакетами с заветными котлетами и салатиками (ужин Женьке и Димке обеспечен, да, пожалуй, не на один день), Пьер снова материализовался. Завязался разговор, и тут же подоспел Дима. Вежливо встал в сторонке, ждёт. Пьер, видимо раздражённый помехой (кто посмел прервать его ностальгию?), резко обернулся, уже раскрыв рот для какого-то колкого замечания… и замер, буквально остолбенел.

Потом медленно повернулся ко мне, лицо – маска изумления:

– Это… твой сын?

Димка был его копией.

– Да, – кивнула я. – И он неплохо говорит по-французски, – добавила тихо, больше для себя. – Прости, нам надо идти.

На следующий день я шла на работу с чувством лёгкого подвоха. Но… деньги! Пусть небольшие, но реальные. Да и тянуло туда магнитом абсурда.

Едва переступила порог – Пьер уже передо мной. Вопрос висел в воздухе, как гильотина:

– Это мой сын?

– А ты что, не видишь? – парировала я с иронией, за которой пряталась дрожь.

– Почему ты мне ничего не сказала?!

– Пьер! Ты же взрослый человек! Когда и как я могла тебе сказать? Адреса ты же мне не оставил.

Но тут началось заседание – спасение утопающих. Улучив момент, мы поговорили. Он рассказал про своего сына… который умер. Про дочь… но ему очень хотелось сына. Готов помогать материально, щедро, даже если я не открою Диме правду. Ему просто нужно знать, что у него сын есть, и чтобы тот жил достойно.

Во мне боролись Гордая Львица и Измученная Белка. Львица рычала: «Откажи! Не продавайся!» Белка же устало постукивала коготком по краю своего вечного колеса: «Выпускной Димки… Университет… Его взгляд, когда он говорит о работе вместо дальнейшей учебы… Женька… Обеды из трёх компонентов… Счета… Да в конце концов – это те же алименты». Львица потерпела сокрушительное поражение. Голос Белки звучал устало и практично:

– Если можешь помочь… помоги.

Обменялись контактами. На последний день совещания Пьер вручил мне конверт. Сумма внутри была не просто «приличная». Она была… освобождающая. Так мы выбрались не просто из нищеты – мы перешагнули и бедность. Это был наш личный экономический прорыв.

Димке я ничего не рассказала. Просто сказала, что «нашла очень хорошую подработку». Пусть пока верит в сказку про трудолюбивую маму и удачное стечение обстоятельств. Правда – тяжёлый груз, а он у нас и так уже несёт немало. А Белка… Белка наконец-то позволила себе выйти из колеса и просто посидеть отдохнуть, пусть хотя бы и ненадолго.

Скоро выпускной. Мой Дима, вчерашний мальчик с моделью атома в руках, вдруг заявляет:

– Мам, я на юрфак.

Чай в моей чашке застыл. Физик-ядерщик? Нет, теперь – защитник угнетённых.

– Сынок, почему? Ты же с пелёнок формулы шпарил, а не статьи УК!

– После того как с нами… с дедом и бабушкой… так обошлись, хочу научиться бить по закону, защищать нас.

Взгляд у него стальной, губы – белая нитка, прямо копия моего упрямого отца. Спорить? Бесполезно. Но я-то университетскую кухню знаю не понаслышке. Знаю, что на некоторые факультеты билеты продаются не за знания, а за… особую валюту. Раньше так было. Сейчас – тем паче.

Зная наше родовое ослиное упрямство (когда Дима вцепился в идею, хоть ломом отбивайся), решила действовать на опережение. За пару недель до вступительных марш в университет: авось старые связи… или хоть тень связей.

Юрфак ютился в одном новом стеклянно-бетонном монстре вместе с филфаками. Иду по коридору, озираюсь, как контрабандист, и тут слышу:

– Монашка?! Ты?!

Обернулась. О боги! Вероника. Из тех самых «золотых девиц» нашего потока, чьи папики могли всё. Но с ней у меня были… странно приличные отношения. Я ей курсовые спасала, а она, в отличие от прочей блестящей шушеры, хоть «спасибо» говорила и водку не лила в гортензии.

– Вероника, привет! Лучше поздно, чем никогда, да?

– Ты к кому? – блеснула она бриллиантиком на пальце размером с грецкий орех.

– Да так… разведка боем. Надо кое-что прощупать.

– Пошли, – махнула она, ведя меня этажом выше, к двери с гордой табличкой «Заместитель декана В. И. Смирнова». Её кабинет. Достала ключи (конечно же, свои) и впустила меня в царство современного вузовского минимализма с явным намёком на дороговизну. И сразу к стене – не к книжной, это только с виду, а к барной. Вытаскивает бутылку коньяка.

– Или виски? – бросает оценивающий взгляд на мой явно немодный сарафан.

Я замахала руками, как мельница на ветру: «монашка», что с меня взять.

Она пожала плечами, открыла потайную дверцу (ох уж эти вузовские сейфы!), а там – мини-холодильник. Достаёт тарелку с сырной нарезкой, причем явно не из студенческой столовой, театрально вздыхает:

– Ну, рассказывай, страдалица.

Я выложила историю про Диму, мечту о справедливости, наш семейный кошмар. Вероника слушала, жуя камамбер.

– Проблема, – констатировала она. – Ты ж у нас… монашка. Без Буратин? – намекнула она деликатно. Я молча кивнула: богатство – не наш удел.

Она задумалась, покрутив массивный браслет, потом решительно набрала короткий номер:

– Катя, привет! Это насчёт того… да, с юрфака. Наш козёл завтра будет? Ага… – Она прикрыла трубку: – Вариант есть, но…

Вероника окинула меня взглядом стилиста перед показом.

– Выглядишь… терпимо, но это… – Она ткнула пальцем в мой сарафан. – В топку. Надо что-то… светское. Неброское, но дорогое. Чувствуешь грань? И… – Она назвала марку виски, от которой у меня слегка дернулся глаз. – И конфеты: не «Алёнку», а что-то приличное. В скромном пакете. Шик подозрителен. Потянешь?

Я мысленно пересчитала скромные сбережения, отложенные от переводов Пьера (да хранит его французская щедрость!).

– Потяну, – выдохнула я, чувствуя, как кошелёк агонизирует.

– Умница, – ухмыльнулась Вероника. – Но предупреждаю: советская гарантия была только в «Страховании жизни», и то сомнительная. Сейчас – фифти-фифти. Шанс пролететь – процентов тридцать. И второе… – Её взгляд стал серьёзным. – Он не насильник, слава Богу, но руки… шаловливые, очень. Полапает – это сто пудов. Выдержишь полчаса его «рукопожатий»?

– Выдержу, – скрипя зубами пообещала я.

– Бюстгальтер не надевай: грудь лапать удобнее. И… – Она сделала многозначительную паузу. – Если ляжешь, шансы взлетают до 99%. Но это уже на твоё усмотрение. Я только посредник.

На следующий день в обновке из секонд-хенда (выглядевшей подозрительно дорого), с пакетом, где мирно уживались элитный виски и конфеты «как у министра», я явилась к Веронике. Та, не глядя на пакет (видимо, чуяла содержимое ноздрями), набрала номер:

– Пётр Николаевич, солнышко! У меня тут одна деликатная просьбочка… Да-да, выручи, родной! Человек проверенный, отец её помогал моему… Ага! Спасибо огромное! Мы сейчас!

Глава 1.5. Предоплата за пятерки

Спустились на этаж юрфака. Кабинет солидный. Вероника постучала с придыханием:

– Это я-я…

Дверь распахнул сам Пётр Николаевич: мужчина солидный, в годах, с животиком и лоснящейся лысиной. Улыбка как у кота, увидевшего сметану.

– Вероника Игоревна! Заходите, заходите! – Голос маслянистый.

Мы вошли. Он ловко прикрыл дверь. Вероника, пускающая в ход все чары, произнесла:

– Пётр Николаевич, это моя очень-очень хорошая знакомая… Её отец, знаете… при отце моём… Вы уж помогите! Ну, я вас не буду отвлекать… – И, как фея, испарилась.

Щелчок замка, барашек повёрнут. Он молча протянул руку к пакету, я развернула – показала трофеи. Он брезгливо сморщил нос (видимо, ожидал ещё дороже), сунул пакет в шкаф. Потом удостоил оценивающим взглядом с головы до ног. Задержался на груди. Указал на кожаный диван, сказав:

– Присаживайтесь.

Подкатил журнальный столик так, что я оказалась в ловушке. Достал из того же шкафа бутылку коньяка (категорией на пару порядков ниже моей!), коробку «Третьяковских» конфет, причем уже открытую, и два бокала. Налил щедро.

– За успех дела! – бодро рявкнул он, делая здоровый глоток. – До дна!

Я покорно осушила бокал. Он тут же пересел рядом. Потянулся за конфетой – его левая рука тяжело упала мне на бедро и сжала его мёртвой хваткой. Сунул мне коробку – пришлось брать. Освободившаяся правая рука немедленно устроилась у меня на груди. Я сидела как дура, держа коробку, пока его ладонь методично исследовала мою грудную клетку, словно проверяя на подлинность.

Через пять минут он «вспомнил»:

– А данные? Где данные-то?

Листок был в сумочке, что лежала на диване за ним. Едва я потянулась – рывок, и я уже сижу у него на коленях! Теперь обе руки заняты интенсивным изучением анатомии бюста. Сквозь оцепенение я сумела выудить листок с Димиными данными и швырнула сумочку обратно. Он лениво сунул бумажку в карман пиджака.

– Налей еще!

Пока я наливала, руки тряслись, – его пальцы уже скользнули под юбку. Правая взяла бокал, левая же… отправилась в смелое путешествие пониже, нащупала клитор. Сдерживая дикий позыв выплеснуть коньяк в его самодовольное лицо, я глотала огненную жидкость мелкими глотками. Он осушил свой стакан одним махом и с новыми силами принялся за «научную работу». В какой-то момент я с ужасом поняла: рука уже не поверх трусов. В голове – туман, по телу – волны мерзкого, предательского возбуждения, смешанного с отвращением.

Он вдруг болезненно сжал мои бедро и грудь – явно почувствовал результат своей «исследовательской деятельности». Больно! Но он сжимал ещё минуту, наслаждаясь властью. Наконец отпустил и пересадил на диван. И вдруг повалил на спину! Пальцы впились в резинку трусов. Тут я забилась, как рыба об лёд, отпихивая его.

Он расхохотался, тяжело дыша:

– Ого! Кремень-баба! Другая бы уже визжала от восторга, а ты… пихаешься! – Он разлил остатки коньяка. – Ладно, нехай. Выпьем на прощанье.

Выпили. Он поднялся, пригладил волосы.

– Приведи себя в порядок.

Взял Димин листок, деловито засунул в папку в столе. Потом открыл шкаф – на дверце зеркало.

– Мордашку подправь, а то выглядишь… взволнованно.

Пока я трясущимися руками пыталась придать лицу вид человека, а не жертвы цунами, он подошёл сзади и грубо схватил за задницу.

– Ну что ж… Если что, заходи. Можно даже без виски. – Он похабно подмигнул. – Упертых люблю. Нынешних два раза тронешь – они уже сами все скидывают. Надоели.

Я спустилась к Веронике. У неё сидел какой-то Витек. Она окинула меня профессиональным взглядом сутенёра.

– Видишь, Витек? Были люди в наше время. Настоящая баба! Моя подруга – Монашка. Петя-козёл её сорок минут мял как котлету, а она – ни-ни, под него не легла! А то шлюшки нынешние: им десять минут – они уже готовы!

Витек посмотрел на меня с неожиданным уважением. Вероника достала из холодильника початую бутылку дорогого виски, налила три бокала.

– Если всё сложится… – Она многозначительно подняла бокал. – Не забудь, кто тебе… посодействовал. – Взгляд скользнул на бутылку.

Я просто закрыла глаза и поняла. Всё поняла.

Глава 1.6. Пирамида потребностей по-советски

Когда одно адское дело, вроде втискивания Димки в прокрустово ложе юрфака ценой собственного достоинства, закончилось, здравый смысл (или его жалкая тень) велел притормозить, осмотреться, подумать о завтрашнем дне, который, как назло, всегда наступал. И вот тут, как проклятые кроты из прошлого, вылезли старые, добрые советские представления о жизни, крепко вбитые в подкорку.

Димке вот-вот восемнадцать – совершеннолетие. По логике совдеповских предков и суровой западной практике: «Дети! На выход! Барахтайтесь!» – пора бы и честь знать, то бишь моей чести и пьеровым деньгам. Французская щедрость, да хранит её Господь, и стабильный курс франка были нашей финансовой подпоркой. Но вопрос висел в воздухе, густой, как смог над промзоной: продлит ли Пьер своё спонсорство после того, как Димка официально перестанет быть «ребёнком»? Или наступит апрель – и финансовый кран завернётся со скрипом? Вопрос, достойный самого изощрённого экзамена по гражданскому праву, который Димке ещё только предстояло завалить.

А пока что… Пока что Пьер исправно переводил ту же сумму (200 баксов), тот самый «паёк», что когда-то казался пропуском в мир безмятежного бытия. Ан нет! Жизнь, подлая тварь, не стояла на месте! Цены ползли вверх с упорством муравьёв на сахарную гору. И то, что ещё вчера было «безбедно», сегодня уже откровенно маячило на горизонте под знаком «скромно», а завтра грозило перейти в категорию «скрепя сердцем и зубами». Возвращаться в колесо беличье: подработки, уроки, переводы на износ – ох как не хотелось! Да и возраст подкатывал нешуточный – почти сорок, не та прыть. Да и Женька… Моя Женечка вступала в тот самый «опасный возраст», когда за дочерью нужен глаз да глаз, да ещё требовалась помощь с учебой. Карусель закручивалась снова –

делать нечего, начала потихоньку впрягаться, как загнанная лошадь, которая знает, что путь только один – вперёд, в ярмо. Благо, обстоятельства (или остатки пьеровой благодати) позволяли не хвататься за первую попавшуюся грошовую поденщину. Старалась выбирать. Вернулись уроки, подтянулись переводы на всяких тусовках – там хоть кормят иногда, но мысль о возможном апрельском «финале» Пьера висела дамокловым мечом. Рухнем прямиком в ту самую нищету, от которой так отчаянно бежали. Единственное утешение: до апреля ещё целая вечность… по меркам предбанника финансовой пропасти. Октябрь на дворе.

И тут Димка, вломившись как обычно, суёт мне клочок бумаги:

– Мам, какая-то Вероника поймала меня на факультете. Говорит, вы вместе учились. Велела позвонить. Вот телефон.

Вероника. Её номер у меня был. После того как Димкино зачисление в МГУ свершилось, и я отмылась от прикосновений Петра Николаевича, насколько это вообще возможно, я перезвонила. Подвезла ей, как и договаривались, бутылку приличного виски и коробку конфет «не-Алёнка». Ритуал благодарности. Она тогда встретила меня… деловито.

– Прости, если выпьем из уже начатой? Не возражаешь? – Деловито достала бутылку, бокалы, какую-то дорогую нарезку. – Понимаешь, Монашка, тут у нас свои, знаешь ли, взаиморасчеты. Этот козёл… Пётр Николаич… за твоего Димку как бы поручился не просто так, не за бутылку виски и прочее – наши ему тоже кое в чём помогли. Вот я его долг и погасила. Значит, и я теперь своим должна. Вот и намекнула насчёт бутылочки. Система, детка. Круговорот взяток в природе.

Мы посидели. Она расспрашивала о нашей жизни с ненавязчивым любопытством коллекционера диковинок. Зачем? Что ей надо? Вопрос повис. А теперь вот телефонный звонок.

На следующий день я набрала номер. Трубку не брали. Раз. Два. Три. Я уже собралась махнуть рукой на эту затею, как вдруг гудки оборвались и в трубке прозвучал её узнаваемый, слегка хрипловатый голос:

– Слушаю.

Узнала, обрадовалась даже по-деловому.

– Монашка! Ты ж, говорят, не купаешься в золоте? Подработка клевая не помешала бы?

Мысленно перевела «клевая» с вероникиного на русский и подтвердила:

– Не помешала бы. Очень даже.

– Тогда подъезжай сегодня, к восьми. – Дала адрес ресторана. – На входе скажешь… – Она произнесла пароль, звучавший как название редкой болезни или элитного сорта табака.

Глава 1.7. Анкета для Ангела-Соблазнителя

Гардероб мой перетряхнуть – дело пяти минут. Все то же самое, что и для Петра Николаевича, только, надеюсь, с меньшим риском для целостности личного пространства. Подобрала что-то максимально «неброское, но с претензией» – опять же, из арсенала секонд-хендовских чудес, выдающих копеечное за дорогое. И – в бой.

Ресторан блистал вывеской «Закрыто на спецобслуживание». Произнесла заветное слово-пароль – и меня пропустили с видом посвященных, указав путь вглубь. Зал. Человек тридцать. Легкий гул, смешки, звон бокалов. Свет приглушенный, атмосфера – дорогой понт. Высмотрела Веронику: ее бриллианты были лучшим маяком. Она тут же, как опытный дилер, взяла меня под локоть и подвела к женщине.

– Лариса! Вот она, моя подруга, о которой говорила.

Лариса, элегантная, лет моих, но выглядевшая так, будто для нее понятие «скромные сбережения» – архаизм из словаря Даля. Взгляд быстрый, оценивающий, без тепла.

– Рада познакомиться. Вас зовут Анна? – Голос ровный, поставленный.

Я кивнула. «Анна» – звучало странно после «Монашки».

– Я сейчас немного занята. – Она жестом очертила пространство тусовки. – Потусуйтесь пока, я подойду позже.

Я прилипла обратно к Веронике. Минут пять простояла в ее блистательной тени, пока она не махнула рукой:

– Плавай сама, детка. У нас тут свои дела. – Она бросила взгляд на столы, ломящиеся от яств и выпивки. – Приобщайся, не стесняйся.

Поплыла. Пару раз ко мне «подкатили» мужчины. С одним потрепалась о погоде, с другим – о дороговизне бензина (универсальная тема для светской беседы в России). Одного слишком настойчивого культурно, но твердо отшила: тренировка с Петром Николаевичем не прошла даром. Потом меня затянуло в какую-то уже подвыпившую, веселую компанию. Трепалась, улыбалась, даже позволила себе легкий, почти девичий флирт с симпатичным седеющим «дядечкой», однако на его осторожную попытку обменяться телефонами отреагировала уклончивой улыбкой и растворилась в толпе.

И вдруг – легкое прикосновение под локоть. Лариса.

– Отойдем.

Она провела меня в небольшой тихий кабинет. На столе – миниатюрный, но изысканный сервиз. Уютная ловушка.

– Что будете пить? – спросила она.

– Вино, пожалуйста, – выдавила я.

Она налила мне бокал вина, себе – минералки. Знак – работодатель, а я – персонал.

– Анна, – начала она, отхлебнув воды. – Вероника кое-что мне о вас рассказала. Вы меня… заинтересовали. – Пауза. – Могу предложить работу, но сначала несколько вопросов. – Взгляд стал еще более пристальным. – Только не удивляйтесь. Это… профессиональное.

Она поставила передо мной пустой стакан, потом взяла бутылку виски и налила, причем до краев, добрых 250 грамм, не меньше.

– Скажите честно: вы можете это выпить? За… скажем, десять минут?

Я посмотрела на золотистую жидкость, потом – на Ларису. Вспомнились студенческие посиделки, пьеровы коньяки, мерзкий коньяк Петра Николаевича и та самая стальная решимость, что заставляла глотать все подряд ради Димки. Выпить? Да я в этой жизни глотала такое, по сравнению с чем виски – лимонад.

– Да, – ответила просто.

– И сколько после этого вы продержитесь на ногах? – спросила она, не моргнув глазом.

Я пожала плечами, позволив себе тень иронии:

– Святой отец в «Угрюм-реке» говорил, что за мирской счёт и под хорошую закуску – до бесконечности. Но… – добавила я, видя, что она ждёт конкретики: – Наверное, после трёх таких стаканов продержусь ещё час. Может, полтора. Зависит от закуски и скорости распития.

У Ларисы чуть дрогнули уголки губ – почти улыбка.

– О'кей. – Она сделала пометку в блокноте, которого я раньше не замечала. – Теперь о другом. Вероника рассказала, что если вас… погладят по попке или позволят себе вольность с грудью… вы не падаете в объятия немедленно. Это правда?

«Вот же сука!» – мелькнуло у меня в голове. Вероника, конечно, мастер деталей. Видимо, рассказ о моей стойкости под натиском Петра Николаевича стал корпоративной легендой.

– Это правда, – подтвердила я сухо.

Лариса удовлетворённо кивнула:

– Я – хозяйка агентства. Мы организуем мероприятия, вроде вот этого. – Она показала в сторону зала. – Но бывают и масштабнее. Как вы понимаете, мужчин на таких вечерах обычно… избыток. И моя в том числе задача – следить, чтобы атмосфера не скатилась в откровенную пьянку. Только кивни – девчонки набегут. Шалав не терплю. – Говорила она это с холодной неприязнью профессионала. – Мне нужны женщины образованные. умеющие поддержать разговор на разные темы: о политике, искусстве, последнем фильме, курсе доллара. Знание языков – огромный плюс: иностранцы бывают. – Она отпила минеральной воды. – Важно: в рамках моей компетенции – только общение. Флирт – пожалуйста, лёгкий намёк – допустим, но никаких гарантированных половых контактов по контракту. Что происходит потом, за дверьми, в номерах отеля, это личное дело моих дам и господ. Но на той территории, за которую я отвечаю, борделя не потерплю. Некоторые так подрабатывают. Я не осуждаю, но и не организую. Я – только об организации культурных мероприятий.

Она выдержала паузу, давая мне это переварить.

– Оплата – по категориям. Новички – стартовая. Но даже она… – Лариса назвала сумму, от которой у меня чуть не дернулся глаз: это была почти половина моей преподавательской месячной зарплаты, а тут за один вечер.

– Даже она, думаю, вас заинтересует. Беру на пять вечеров. Это испытательный срок. Если сработаемся, контракт. Если нет… – Она развела руками. – Забудете дорогу. И меня. –

Ещё пауза, тяжёлая.

– Попробуете?

Проблемы уже сидели у меня на шее, свесив ножки и требовательно пиная каблучками в рёбра. Долги. Женька. Димка. Апрель. Пьер с его неизвестностью. Мысли скакали как блохи на раскалённой сковороде. Пол месячной зарплаты за вечер. За разговоры, за флирт, за умение пить и держать удар, за стойкость к лапающим рукам. Чем не квалификация?

– Да, – выдохнула я, уже не задумываясь ни секунды. – Попробую.

– Отлично. – Лицо Ларисы оставалось непроницаемым. – Давайте ваш телефон для связи. И ещё: как быстро можете быть готовы к выезду? Имеется в виду – одеться, приехать?

– Если вечером, а я обычно свободна, – сказала я, – то час или полчаса на сборы плюс дорога. Это максимум.

– Хорошо. – Она записала номер и адрес. – Можете сейчас вернуться в зал, потусоваться, но учтите: сегодня – бесплатно. Ознакомительный тур.

Я нашла Веронику, кивнула ей: «Спасибо». Она ответила многозначительным подмигиванием: «Не за что, подруга. Помним про бутылочки?» Я не стала ничего говорить – просто повернулась и пошла к выходу. В такси, глядя на мелькающие огни, я думала только об одном: моя новая профессия требовала выносливости к алкоголю и назойливым рукам. Похоже, Пётр Николаевич, сам того не ведая, выдал мне диплом с отличием по самой востребованной сейчас специальности. Ирония? Да это уже не ирония – это жизненный курс повышения квалификации, причем с практикой в полевых условиях. И что делать? Счета за «бесплатное» обучение Женьки в школе приходят регулярно.

Первые шаги в «тусовках» Ларисы – глоток воздуха для кошелька, но удар по достоинству. Вечера сливаются в постылую карусель: помпезные залы с гербарием гостей, рестораны с «почти салонными» нравами, где руки сползают ниже пояса. А мы улыбаемся, киваем, трещим о долларе.

Но иногда ад, когда пьяный мужик ломится за тобой в женский туалет, вышибает дверь кабинки. Хорошо, что есть охрана. Стыд и злость, когда пьяный урод заставляет и тебя пить без всякой меры, а старшая про надо…, про «золотого» клиента.

Хочется бросить всё к чертям, но дома Женька: «Мама, у нас в школе собирают деньги на…» Забежит домой Димка. Он ничего не просит, только вот взгляд как у тоскливого щенка. Парень растёт, и понятно, что на студенческую стипендию не проживёшь. А вот ещё счета за коммуналку.

Так пакостно на душе! Всё брошу и больше не пойду. Карьера «тусовщицы», кажется, канула. Желание испарилось. Но через день – звонок Кристины: «Придёшь?» Ненавидя себя за слабость, выдавливаю: «Да».

Глава 2.1. Тусовщица

Лариса позвонила дня через три, ближе к вечеру. Говорила, как всегда, вежливо, деловито. Договорились. Подъехала я к какому-то помпезному залу – внутри публика скучнейшая, как гербарий под стеклом. Вечер прошёл на автомате: улыбаемся, киваем, поддерживаем разговоры о погоде и курсе доллара. От одного особенно настойчивого кавалера, предлагавшего «прокатиться с ветерком», отбилась легко. Да он, кажется, и сам не очень верил в успех предприятия.

Через пару дней – ресторан. Тут уже и танцы подключались. Всё в рамках приличий, если не считать пары рук, норовивших сползти куда-то ниже поясницы. Я их аккуратно снимала, как назойливых мух. «Ну, почти салон», – подумала я с горькой иронией.

А вот третий раз… Ох третий раз! Ресторан гостиничный. Большинство гостей – постояльцы, и приняли они на грудь не просто «хорошо», а с размахом, как заправские матросы в долгом плавании. Приставали как осы на варенье. Во время танцев руки их становились совсем бесцеремонными, норовили утянуть в лифт. Ларисы не было, а парадом командовала Кристина – её заместительница. Главный её вклад в нашу безопасность: «Держитесь, девочки!» – бросила она нам, растворяясь в толпе. Когда один такой «джентльмен» вломился за мной в женский туалет и начал просто вышибать дверь в кабинку, я уже мысленно простилась с целостностью кофточки и, возможно, рассудком. К счастью, появились двое парней (охранники? такие же «работяги»?) и скрутили буяна. Но кофточку он мне успел превратить в лохмотья. Кристина материализовалась как джинн из бутылки, сунула в руки конверт: «Сегодня свободна. Быстро». Чуть не плача от стыда и злости, я кое-как привела себя в порядок. Выходя, услышала, как одна из наших, томно вздыхая, торгуется с Кристиной:

– Кристи, ну можно я на полчасика только? Он же обещал…

– Ладно, – буркнула Кристина без тени эмпатии. – Но если через час тебя здесь не будет, забудь про деньги. Ясно?

Я была уверена, что моя карьера «тусовщицы» благополучно канула в Лету. Желание заниматься этим после туалетного кошмара испарилось без остатка. Ан нет! Через три дня раздался звонок от Кристины:

– Придёшь сегодня?

– …Да, – выдавила я, ненавидя себя за эту слабость. Записала адрес.

Тот вечер прошёл относительно спокойно, видимо, для контраста, потому что следующий был просто подарком садиста. Прицепился мужичина, здоровенный, как гора. «Выпьем на брудершафт, красавица!» Потанцевали – он себе налил полный стакан виски, мне – полстакана. «Пей!» – рявкнул он так, что фужеры задребезжали. Подплыла Лариса, сладким голоском назвала его по имени-отчеству, что-то заворковала. Мне же шепнула на бегу: «Держись, Аня. Он наш «золотой» клиент». Золотой, блин, самородок.

Дальше чище не стало. Он требовал, чтобы я пила наравне с ним. Я выкручивалась как уж на сковородке. Вырвалась в туалет, сунула два пальца в рот – хоть бы вырвало! Влетает Кристина, суёт мне под нос какую-то аммиачную гадость. Вонь – хоть святых выноси! Но голова на секунду прояснилась. Она влила мне в рот что-то терпкое из маленькой бутылочки.

– Давай, назад! – скомандовала.

– Кристина, я не могу…

Она лишь хмыкнула: «Надо, Федя!»

Меня снова потащили танцевать. Как я держалась, загадка. Он тыкал мне в лицо своим стаканом: «Видишь? Я пью в два раза больше! Не отставай!»

Помню я потом смутно. Очнулась в незнакомой комнате. Голова раскалывалась на части. Кто-то приподнял меня: «Пей!»

Глотнула, спросила сипло:

– Что это?

– Опохмелитель. Держись.

– А… что было? – Самое страшное вертелось на языке.

Голос над ухом был устало-спокойным:

– Если про то, трахал ли он тебя, успокойся: он импотент полный, но любит поиздеваться, особенно – напоить до беспамятства. На, выпей ещё.

Я выпила – и снова провалилась в темноту.

Утром было… терпимо. Хорошо хоть воскресенье. Позвонила домой, натянуто-бодрым голосом успокоила Женьку. Ольга, у которой я очнулась, накормила меня против воли. «Армия должна быть сильной!» – бормотала она, заставляя есть овсянку. Домой я добралась только к вечеру, чувствуя себя выжатым лимоном.

Мысли послать все эти «тусовки» к чёрту грели душу, но во вторник Женька напомнила о суровой реальности: «Мам, в школе опять на подарок учительнице сдаём…»

Деньги ещё были, но таяли на глазах, тем более за тот поганый вечер с «импотентом» мне, ясное дело, не заплатили. Заглянул Димка. В последнее время он осел у друзей в общаге. «От Тмутаракани, мам, четыре часа в одну сторону. Ты ж понимаешь…»

Денег не просил, но по его потухшему взгляду и потёртым джинсам было ясно: кончились. Отсыпала ему, ведь совесть не позволила отказать. Пересчитала оставшееся – вздохнула: близко к нулю.

На следующий вечер – звонок Ларисы. Голос – сталь, облитая жидким азотом.

– Завтра в три. Подъедешь? – назвала адрес. Занятий не было, и я ответила:

– Смогу.

– Скажешь охраннику, что в 305-ю. Свою фамилию назовёшь. Форма одежды вольная.

Подъезжаю – здание какого-то НИИ, солидное, советское, сталинский ампир. Охранник, глянув в список, протянул пропуск: «Налево, лестница на третий. Пропуск – при выходе». Поднялась, нашла дверь 305. В комнате за столом – девушка с лицом бухгалтера на квартальном отчёте, на диванчике – парень, похожий на бывшего десантника. Девушка уставилась:

– Вы к кому?

– К Ларисе Александровне. Белкина.

Она что-то сказала в селектор, кивнула на соседнюю дверь.

– Здравствуйте!

Лариса за столом подняла глаза:

– Привет. Садись. – Показала на стул напротив. Достала из ящика конверт.

– Тебе. За вечер и… премия.

Подвинула конверт ко мне.

– Спасибо. – Я сунула его в сумку не глядя.

Лариса хмыкнула явно с намёком: «И премию не посмотришь? Не любопытно?»

– Ну что, Анна? Меня ты устраиваешь. А сама? Готова продолжать?

Решение созрело ещё в туалете под аммиаком и у Ольги на диване.

– Да.

Лариса махнула рукой к двум креслам у столика. Поднялась, открыла шкафчик – бутылка красного сухого, два бокала, тарелка с нарезкой (сырно-колбасный минимализм). Налила.

– Давай поговорим. – Она пригубила. – Оплата у нас, как ты знаешь, по категориям, но не только оплата: и уровень тусовок тоже. – Пауза, глоток вина. – Думаю, ты потянешь повыше.

Ещё пауза, ещё глоток. Я молча копила силы.

– Но для этого… надо повышать квалификацию. Раз в неделю – посиделки, три-четыре часа. Сможешь время выкроить? – Она глядела пристально. – Дело добровольное. Откажешься – останешься там, где есть. Учти, предложение не для всех.

После того случая с «импотентом», придя в себя у Ольги, я спросила:

– Оль, такие… эксцессы часто?

– Бывает. – Она пожала плечами. – Ты пока на приличных тусовках была.

Она помолчала, затягиваясь.

– С Эльвирой не работала?

– Нет, только Лариса и Кристина.

– Хм. – Ольга хмыкнула очень многозначительно. – Ну, всякое бывает, хотя некоторым… даже нравится.

«С Эльвирой познакомлюсь, видимо, скоро», – подумала я с ледяной тяжестью в животе. Не сахар, но… надо. Поэтому и согласилась.

Я набралась наглости:

– Лариса, а если бы я отказалась… премию всё равно дали бы?

Она усмехнулась коротко и сухо:

– Я же тебе её выдала до твоего согласия.

Дома пересчитала деньги: премия была стопроцентной.

Глава 2.2. Новая жизнь

Остаток ноября и начало декабря прошли вполнакала: одна тусовка в неделю плюс занятия. Тусовки – прежнего уровня, но пару раз пришлось столкнуться с Эльвирой. Тут… аромат был иным, похуже: одна из наших дам врезала какому-то обнаглевшему типу. Скандал еле замяли. Я случайно оказалась рядом с подсобкой, куда Эльвира затащила ту самую «бой-бабу». Слышно было сквозь дверь:

– Эльвира, да он же совсем ох…ел!..

Тук! Ах!

– Ещё слово – пойдёшь к нему звать в подсобку сама! – Голос Эльвиры был тихим и страшным. – У тебя ж двое детей, и бабуля-инвалид! И все жрать хотят! Поняла?!

Эльвира выскочила, чуть не сбив меня с ног. Я заглянула в щель: женщина, всхлипывая, поднималась с пола.

– Помочь? – спросила я тихо.

Она взглянула на меня с таким животным страхом, что пришлось поспешно отступить.

Но однажды я попала и повыше. Разница – как между пивным ларьком и президентским приёмом: публика иная, разговоры другие. Ощущение, что попала в параллельный мир, где пахнет не потом и перегаром, а дорогим парфюмом и властью.

Занятия… Занятия были странно увлекательными. Наши «старшие товарищи» и приглашённые лекторы вещали о политике, трендах в искусстве, литературе, светской тусовке. Особый упор – на театр и кино. Суть нарратива проста: «Девочки, вы должны уметь блеснуть эрудицией в любой компании!» Сначала – лекция. Потом – разбиваемся на пары/тройки и… играем в светскую беседу. За нами наблюдала преподавательница, этакая гуру светских манер, и потом каждому на ушко шептала: «Тебе, милая, лучше играть скромную интеллектуалку» или «Твоя фишка лёгкая: чуть ироничная загадочность». На одном таком занятии про кино вещал Роман – начинающий режиссёр, весь в порыве и мечтах о «настоящем искусстве». Симпатичный, надо признать.

Но декабрь всё перевернул. Работы – вал: по два вечера плюс занятие. Три раза в неделю – это уже серьёзная нагрузка. На одной из киношных тусовок (своих девиц там хватало – мы были скорее фоном) я заметила Романа. Он пытался втереться в доверие к компании с парочкой известных физиономий – отшили. Потом подкатил к актрисе второго плана – та отвернулась с ледяным презрением. Он подошёл к стойке, хлопнул одну, вторую стопку коньяка… и поймал мой взгляд. Как раз заиграли танцы – он пригласил. И мы провели остаток вечера вместе: то танцуя, то вливаясь в разговоры каких-то компаний, то просто болтая. Он оказался отличным танцором, остроумным собеседником, явно начитанным. От предложения «прогуляться» и просьбы дать телефон я уклонилась. Вечер получился… приятным, причем неожиданно.

Перелом грянул после Нового года. На одной из предпраздничных тусовок Лариса поинтересовалась планами на январь:

– Не уезжаешь никуда?

– Нет, – ответила я. – Первые три недели – экзаменационная сессия у студентов, сижу на приёме.

– Нагрузка меньше?

– Да.

– Тогда предлагаю в январе занятия не раз, а два в неделю.

Я согласилась: куда деваться-то?

На следующий день звонок: Михаил, тот самый, что вёл у Ларисы хореографию и танцы на вечерах и лекции о балете, музыке, группах. Договорились о времени.

– Одежда – удобная, для движения.

Первое занятие было по танцам: отрабатывали конкретные стили. Но на следующее велели явиться в спортивной форме или принести с собой. Агентство, надо отдать должное, проблем с залами не испытывало: владельцы залов были заинтересованы в хороших отношениях с Ларисой, ведь часто именно она советовала заказчику, какой зал арендовать. Поэтому нас и пускали в залы, когда их не арендовали. Так и пошло в январе: танцы чередовались с уроками самообороны, плюс обычные «просветительские» посиделки. Вечеров было мало – один в неделю. Но я хорошо заработала в декабре! И главное: меня-таки перевели на более высокий уровень. Теперь за один вечер я получала почти свою месячную преподавательскую зарплату! Цифра действовала отрезвляюще, лучше любого аммиака.

Такой ритм, конечно, аукнулся дома. Дмитрий окончательно перебрался к друзьям. Контроль за Женькой ослаб: ужины полуфабрикатами, уроки без пригляда – её табель за полугодие стал для меня шоком… хорошим. Пятёрки по гуманитарным – ладно: тут я хоть как-то успевала её подтягивать по русскому, литературе и английскому. Но пятёрки по математике, информатике и твёрдые четвёрки по физике с химией? По нашей женской линии с точными науками всегда была война. Биология – понятно: бабушка (свекровь бывшая) – врач, могла помочь. Но математика? Неужто гены деда, моего отца-инженера, проснулись? Или… просто списала?

Используя моё замешательство и восторг, Женька, хитрая, как лисёнок, завела разговор о… компьютере. Вещь в те времена – роскошь запредельная. Сработало всё: мои наличные, перспе�