Лучший мир

Глава 1

Гаэтано Дердериан Гимарайнш окинул взглядом лица семи человек, сидящих за большим круглым столом. Почти одновременно и молча они выразительно жестом указали ему на единственное свободное кресло, предлагая присесть.

Он знал троих из них.

В единственную женщину, Найму Фонсека, он был когда-то глубоко влюблён, и, несмотря на время, прошедшее с их последней встречи, не мог с уверенностью сказать, какие чувства к ней испытывает сейчас.

С тем, кто сидел слева от него, улыбчивым Ваффи Вадом, его связывала многолетняя искренняя дружба, а с Команом Тласом он говорил в жизни лишь однажды, но считал его человеком ясного ума и почти брутальной откровенности.

Оставшиеся четверо были ему лично не знакомы, хотя он знал, что лица двоих из них регулярно мелькали в большинстве средств массовой информации.

Почти две минуты они молча смотрели друг на друга, словно пытаясь оценить каждого из присутствующих, и, наконец, дубаец Ваффи Вад решил нарушить молчание, спросив:

– Удивлён, что я пригласил тебя именно сюда и с такой срочностью?

– Вовсе нет! – с естественностью ответил вновь прибывший. – Что действительно меня удивляет – так это состав участников. Никогда бы не подумал, что у вас могут быть общие интересы.

– Их у нас и нет, – заметила Найма Фонсека с той очаровательной улыбкой, на которую была способна только она. – По крайней мере, до сих пор не было. Но мы надеемся, что с сегодняшнего дня всё изменится.

– Я был уверен, что твоё единственное занятие – забота о брошенных детях, – спокойно сказал бразилец. – Что заставило тебя изменить мнение?

– Уверенность в том, что бесполезно заботиться о брошенных детях, если не предотвратить их превращение в таких же брошенных взрослых, – тем же тоном ответила она. – Я поняла, что трачу сотни миллионов на то, чтобы дать этим детям дом и образование, но однажды они окажутся в мире, в котором не будет будущего, о каком я мечтаю для них.

– Я предупреждал тебя, что столько детей – тяжкое бремя. А если ты собираешься защищать их до старости – тем более.

– Когда берёшь на себя ответственность, нужно нести её до конца, – заметила эффектная женщина. – А не только до того момента, пока это удобно. Вот почему мы все здесь.

Гаэтано Дердериан Гимарайнш вновь окинул взглядом лица собравшихся и не смог не задаться вопросом, что, чёрт побери, делает здесь старик сэр Эдмунд Розенталь, который не переставал ковыряться в потрохах своего старого, затёртого слухового аппарата, сидя по левую руку от Билла Спэнглера. Последний выглядел скорее как непокорный внук, которого заставили присутствовать на скучном совете директоров, чем как один из самых богатых людей Америки.

Ему было неприятно ощущать, как его изучают, почти анализируют, как диковинное существо, глазами, полными недоумения: неужели этот странный человек, сын армянского математика и мулатки из Пернамбуку, действительно может быть тем, кого они ищут?

Когда обстановка начала становиться откровенно неловкой, Ваффи Вад вновь взял слово, заговорив абсолютно спокойным тоном:

– Ты здесь потому, что мы с Наймой и Оманом считаем, что ты – идеальный кандидат на пост генерального директора компании, которую мы вот-вот создадим.

– Ты же знаешь, что у меня уже есть своя компания, и она прекрасно себя чувствует, – напомнил он.

– Мы все это знаем, – вмешался Билл Спэнглер с хриплым, почти скрипучим, но крайне запоминающимся голосом. – Derderian y Asociados заслуженно славится в сфере исследований. И на самом деле нас интересует не только ты, но и вся твоя команда.

– Чтобы делать что?

– Сделать мир лучше.

Ответ прозвучал так коротко и резко, что тот, кому он был адресован, не смог удержаться от того, чтобы поёрзать в кресле.

–Вы сказали «лучший мир»? – наконец спросил он, будто боялся ослышаться.—Именно!—Лучший для кого?—Лучший для всех.

Бразилец был вынужден повернуться к японцу Такедо Сукуне, ведь это он сделал столь категоричное заявление.—А кто такие «все»? – хотел знать он.—Шесть миллиардов человеческих существ.

Теперь Гаэтано Дердерян не смог скрыть своего замешательства – он тщательно разглядывал кончики пальцев, будто надеясь, что ногти подскажут ему убедительный ответ, и с досадой признал:—Я не понимаю, о чём идёт речь. Что вы хотели сказать, говоря о «лучшем мире для шести миллиардов человек»?

–То, что и сказано, – нетерпеливо ответил пожилой сэр Эдмунд Розенталь. – Мы, собравшиеся здесь, пришли к согласию, что никому из нас не нужно больше того, что у нас уже есть, и потому мы решили создать компанию, которая посвятит свои усилия улучшению условий жизни остального человечества.

–Что-то вроде некоммерческого фонда?—«Некоммерческий» – да. Но не «фонд», потому что, к сожалению, многие так называемые «фонды» – это всего лишь жалкий предлог для получения налоговых льгот. Мы не стремимся быть ни НПО, ни фондом, ни чем-то в этом роде.

Молчаливый взгляд собеседника, который снова принялся разглядывать ногти, ясно показывал, что он ждал более убедительного объяснения.—То, что мы хотим сделать, – это создать компанию, которую можно было бы назвать Компанией Решений, – вмешалась с привычной мягкостью венесуэлка Найма Фонсека. – И её единственная известная функция будет именно этой: предлагать решения, направленные на то, чтобы обеспечить более разумное будущее миллионам нуждающихся.

–Какие именно решения?—Всевозможные, какими бы абсурдными или утопическими они ни казались на первый взгляд, – уточнил Оман Тласс, который на этот раз был одет не так небрежно и безвкусно, как обычно, а выглядел так, будто только что вышел из лондонского ателье.—Абсурдные или утопические?—Именно! То, будут ли они воплощены в жизнь или нет – это уже совсем другой вопрос.

–Извините, – с некоторой робостью извинился пернамбуканец, – но либо я ещё не проснулся в этот ранний час, либо вы не очень ясно выражаетесь. Как я понимаю, вы хотите создать компанию, которая будет искать решения, возможно, ни на что не годные. – Он перевёл взгляд с одного на другого, будто надеясь, что кто-нибудь покачает головой, но поскольку этого не произошло, он настаивал: – Это вы имели в виду или я ошибаюсь?—Примерно так.—Понятно…

–Конечно, мы предпочли бы логичные решения, которые можно реализовать как можно скорее, – снова откашлялся Билл Спенглер, – но изначально мы готовы выслушать любое предложение, каким бы фантастическим оно ни казалось.—Фантастических предложений полно и везде, миллионы.—Именно поэтому задача вашей команды будет не только найти их, но и отобрать те, которые когда-нибудь можно будет применить.

–Думаю, твоему другу нужно гораздо более подробное объяснение, – наконец вмешался единственный из присутствующих, кто до сих пор молчал, гигант африканец, чей голос будто доносился из самой глубины земли, пока он поворачивался к Ваффи Ваду.—Похоже на то, – признал тот.—В таком случае, думаю, тебе стоит изложить ему те доводы, которыми ты сумел выудить у меня столько миллионов – дело нелёгкое, и, полагаю, я буду жалеть об этом до конца жизни.

–Хорошо! – ответил дубаец, разворачивая кресло, чтобы повернуться лицом к Гаэтано Дердеряну. – Дело в том, что мы, собравшиеся здесь, пришли к выводу, что мир сильно изменился в последнее время.—Ты имеешь в виду знаменитое «одиннадцатое сентября» и теракт на башни-близнецы?—Отчасти, – ответил он. – Хотя, по сути, нужно вернуться к тем временам, когда каждая страна, а порой и каждый континент шёл своим путём, со своим народом, своими правилами и своими проблемами. Так было тысячелетиями, и история показывает, что они развивались – кто больше, кто меньше – часто в совершенно разных направлениях. Ты меня понимаешь?—Пока что это не слишком сложно.—Однако за последние полвека, с появлением телевидения и распространением современных средств связи, этот мир стал меньше, а пропасть между богатыми и бедными – глубже.—Ты, видимо, много знаешь об этом, – с лёгкой ироничной улыбкой заметил Гаэтано Дердерян. – Мне известно, что ты баснословно богат.—Не перегибай, – дружелюбно осадил его собеседник. – Но ты прав. Две трети человечества живут почти на грани нищеты, в то время как мы, включая и нас здесь присутствующих, купаемся в возмутительном изобилии.

В голосе бразильца снова звучала насмешливая ирония, когда он спросил:—И вы «намерены поделиться этим богатством»?—Не совсем так, – последовал ответ. – Распределение наших денег ничего бы не решило: сколько бы мы ни отдали, этого всё равно было бы недостаточно.

Дубаец сделал короткую паузу и добавил:—Есть одна народная мудрость: «Не давай голодному рыбу – научи его ловить её». Вдохновившись этой простой философией, мы решили вложить малую часть наших состояний, чтобы попытаться очертить основные контуры того, каким должен быть «общий дом» человечества, которое сегодня не имеет ни малейшего представления, куда идти и в каком направлении развиваться, чтобы построить тот самый «лучший мир», о котором мы говорим.

–Но ведь именно вы – специалисты по экономике, не я.—У каждого из нас есть свои обязательства, которые мы не можем и не должны игнорировать, хотя бы потому, что у нас есть капитал, достаточный для осуществления предприятия, не приносящего никакой прибыли. И речь идёт не только об экономике. Мы хотим идти гораздо дальше.

–Насколько далеко?—Настолько, насколько сможешь дойти ты, твоя команда и те, кого ты сумеешь выбрать, – в области экономики, политики, юстиции, здравоохранения, религии, борьбы с голодом, защиты детства и любой другой сферы человеческой деятельности.—Но то, о чём вы просите…—…титаническая работа и, безусловно, утопия – мы это понимаем, – вмешался Билл Спенглер. – Деньги на ветер, возможно. Но рано или поздно кто-то должен поставить перед собой задачу, которую ни одно правительство никогда не возьмётся решать. – Он нервно почесал виски – жест, который повторял часто, и добавил: – Если мы не начнём думать о том, что корабль, на котором мы все плывём, нуждается в курсе и в руле, он так и продолжит дрейфовать, пока не разобьётся о мель.

–Мы уже врезались в скалы одиннадцатого сентября, – заметил Оман Тласс. – Это была кровавая и болезненная предупредительная вспышка того, что может случиться, если мы позволим всему идти, как идёт. Я хочу лучшего мира для своих детей и внуков, но совершенно ясно понимаю: он никогда не станет лучше, если таким же он не будет и для детей и внуков тех, у кого сейчас нет ничего.

Можно было с уверенностью сказать, что пернамбуканцу было трудно поверить в то, что он слышал.Шестеро мужчин с исключительной экономической и социальной властью и невероятная женщина, унаследовавшая от своего честолюбивого мужа невообразимое состояние, похоже, объединяли усилия «с благими намерениями сделать то, что никто раньше не пытался», заявляя – и не было оснований им не верить – что делают это абсолютно бескорыстно.

Он вспомнил, как говорил его отец:«Неправда, что у собак есть блохи, от которых нет никакой пользы, кроме раздражения. Это у блох есть собаки, на которых они живут и за счёт которых питаются».

Это было похоже на то, как будто кто-то вывернул старый потный носок, и он вдруг оказался ослепительно белым.Двое мусульман, один еврей, двое христиан, японец и африканец с неизвестными религиозными взглядами, и, вероятно, столь же различными политическими убеждениями, принимали мудрое и странное решение. И он не мог скрыть, что горд тем, что они подумали именно о нём для его реализации.

Он попытался быстро проанализировать свои возможности для выполнения столь трудной задачи, теребил нос снова и снова, будто надеялся, что ответ прячется именно там, вспоминал лица и способности своей широкой команды сотрудников и, в конце концов, откашлялся пару раз, прежде чем решиться прокомментировать:—У меня есть привычка не брать гонорар, если не добиваюсь желаемых результатов, но должен признать, что в этом случае я не могу гарантировать успех, поскольку до сих пор не понимаю, чего от меня точно ожидают.

– Успех, – уточнил Буба Оконо, так звали огромного либерийца, сидевшего слева от Омана Тласса, – заключался бы в изменении мира, но мы все прекрасно понимаем, что это вне нашего досягаемости и мы не требуем этого ни от вас, ни от кого-либо ещё. Нас вполне устроит ваша признанная интеллектуальность, честность, искреннее сотрудничество и максимальный энтузиазм при выполнении задачи.– Думаю, было бы недостойно с моей стороны принять такое поручение, если бы я не чувствовал, пусть даже не способности справиться с ним – ведь этого я пока не могу знать, – но по крайней мере искреннего энтузиазма перед лицом вызова, который он, без сомнения, представляет, – заявил уверенно бразилец. – Гарантирую вам, что если я соглашусь – а мне нужно подумать, ведь я терпеть не могу ввязываться в авантюры с непредсказуемым исходом, – то и мои сотрудники, и я сделаем всё возможное, чтобы попытаться создать тот «лучший мир», о котором вы мечтаете.Сэр Эдмунд Розенталь, который, похоже, наконец закончил утомительную настройку своего расшатавшегося слухового аппарата, поднял палец, прося внимания – и немедленно его получил, ведь он был не только самым пожилым, но и самым авторитетным среди этой удивительной группы.– Учтите одну вещь… – сказал он. – Не думаю, что кто-то из нас мечтает о мире лучше, чем тот, что у нас есть. Разве что, в моём случае, мне бы сняли лет сорок или этот проклятый прибор заработал бы как положено. Никогда не думайте о нас, сидящих здесь. Думайте о тех, кто имеет право на более достойную жизнь – где бы они ни находились, как бы ни мыслили и какому бы богу ни поклонялись.– Хорошо. Какими ресурсами я располагаю?– Всеми.Пернамбуканец повернулся к Такедо Сукуне, автору столь однозначного заявления, и немного недоверчиво спросил:– И что это значит?– Это значит, что у вас неограниченный бюджет, – уточнил японец. – Если первые результаты окажутся обнадёживающими, и мы, и новые «партнёры», которых мы привлечём со временем, вложим столько денег, сколько потребуется.– Звучит обнадёживающе.– Всё зависит от вас.Ваффи Вад протянул руку и с глубоким чувством положил её на предплечье друга, при этом предостерегая:– Есть ещё кое-что, что ты должен всегда помнить, – сказал он. – Никто не должен знать, кто мы такие.– Никто?– Абсолютно никто.– Почему?– Потому что это не имиджевая операция, с помощью которой группа «эксцентричных миллионеров» хочет заработать себе ордена, – последовал ответ. – Это способ выполнить особую социальную работу, которая, возможно, ни к чему не приведёт, но подарит нам глубокое удовлетворение от самого факта попытки. – Он постучал пальцем по столу в подтверждение своих слов. – И, прежде всего, от того, что мы попытались сделать это анонимно, ведь именно так поступки обретают настоящую ценность.– Если это так, а зная тебя, как я тебя знаю, у меня нет причин сомневаться, то я не вижу смысла откладывать решение, которое, в конце концов, зависит только от меня. – Бразилец сделал короткую паузу, вновь оглядел лица присутствующих и, слегка кивнув, сказал: – Я принимаю это предложение.Билл Спэнглер просто передал ему документ, лежавший почти в центре стола.– Вот договор, оформленный надлежащим образом и подписанный всеми, – сказал он.– Я такой предсказуемый?– Кто бы смог отказаться от такого вызова? – Американец кивнул на бумаги, что были у собеседника в руках. – Сумма вас устраивает?Тот взглянул и спустя мгновение ответил:– Завышена.– Мы требуем, чтобы вы посвятили делу сто процентов своего времени.– Мой труд и моё время оплачиваются двумя способами: деньгами и личным удовлетворением. И это слишком большая сумма, если работа даст мне те удовлетворения, на которые я рассчитываю.– А если принесёт разочарования?Ответ был сопровождён лукавым подмигиванием:– Тогда я подниму себе гонорар.Он начал подписывать в местах, которые ему указывал Ваффи Вад, и, делая это почти машинально, добавил:– Шутки в сторону, мне действительно нужно понять, на чём следует сосредоточиться. Улучшать мир можно по-разному, но если распыляться – мы рискуем не достичь вообще ничего.– На мой взгляд, – вмешалась своим тёплым голосом Наима Фонсека, сразу же приковав внимание, – первым делом нужно создать специализированные группы по каждому направлению. Но я согласна: «за двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь». Как ты понимаешь, меня больше всего волнует проблема детства.– Этой проблемой мы все обеспокоены, дорогая, – уточнил Буба Оконо, – особенно в Африке, где детей превращают в рабов на сельхозплантациях, а если не это, то их вербуют в проституцию или в армию.– Вода, питание, здравоохранение, детство и образование, по-моему, должны стать столпами, на которых мы попытаемся построить это здание, – подчеркнул сэр Эдмунд Розенталь.– Ты забыл один – дружелюбно напомнил Билл Спэнглер, – наркотики. Все наши усилия разобьются о стену, если не удастся положить конец разрушениям, которые они несут. Защищённое и образованное детство ничего не значит, если не вырастает в психически здоровую молодёжь. Без неё у человечества нет надежды на лучшее будущее.Теперь слово попросил Оман Тласс.– Согласен, – сказал он. – Проблема наркотиков – ключевая. Но мы должны понимать, что если борьба с водой, голодом, здравоохранением, детством или образованием вряд ли вызовет чьё-то сопротивление, то стоит нам предложить решения, касающиеся наркоторговли, торговли оружием или терроризма – мы сразу же столкнёмся с чрезвычайно опасными врагами.– Никто не говорил, что это будет прогулка по розам.– Одно дело – сложность и высокая стоимость, с которыми мы изначально согласились. Совсем другое – если это вызовет насилие, – настаивал саудовец. – Я давно живу рядом с терроризмом: редко когда год обходится без нападения на один из моих танкеров или нефтеперерабатывающих заводов. Но я абсолютно не представляю, как отреагируют наркобароны, если узнают, что мы хотим навредить их интересам.– Самым худшим образом, без сомнений, – заявил Гаэтано Дердерян. – Несколько лет назад я работал на правительство Перу, проводил аудит по поводу денег, украденных Альберто Фухимори и Владимиро Монтесиносом, и могу вас уверить: стоило мне обнародовать их связи с наркоторговлей – я почувствовал реальную угрозу. Это был один из немногих случаев, когда я боялся за свою жизнь.– Думаю, вам не обязательно заниматься этим вопросом напрямую, – заметил Такедо Сукуна. – Более того, я считаю, что это было бы серьёзной ошибкой, ведь вы нам нужны, и было бы жаль, если бы какая-то мразь разрушила нечто столь великое из-за чего-то столь мелкого.– Когда я берусь за проект, а для меня это именно проект, достойный всех усилий, я не люблю ходить вокруг да около.Сэр Эдмунд Розенталь, происходивший из старинной еврейской банковской династии, предки которой финансировали британскую корону, а дед сыграл важную роль в создании государства Израиль, широко улыбнулся. Его лицо, круглое и оробевшее, стало похоже на Будду. Говорил он слишком громко, как и положено человеку с сильной тугоухостью:– Послушайте меня, сынок! Если бы Наполеон сам шёл в первых рядах на своих первых битвах, он бы никогда не стал тем, кем стал. Хорошие генералы должны оставаться в тылу и предоставлять ближний бой хорошим капитанам. Я не собираюсь рисковать миллионами фунтов, чтобы получить ещё одного героя. Я хочу получить лучший мир. К счастью или к сожалению, герои обходятся дешевле, чем гении – их больше.– Но я ведь не гений, – возразил бразилец.– Насколько мне известно, а я из тех, кто слышит всё хуже и хуже – и именно поэтому больше ценит то малое, что улавливает, – вы гений именно в такого рода работе. А это и важно. Если бы мне нужен был музыкальный гений, я бы нанял Элтона Джона. Понимаете, о чём я?– Стараюсь.– Тогда не играйте в Джеймса Бонда. Будьте собой – этого вполне достаточно.Он оглядел остальных участников встречи и спросил:– Все так считают?Ответил японец, выражая, по-видимому, общее мнение:– Я заработал своё состояние на градостроительстве и гостиничном бизнесе, – сказал он. – Но уверяю вас, как только я решаю строить башню в восемьдесят этажей, я сразу же передаю проект в руки архитекторов. Потому что если начну сам вникать в стройку – всё, скорее всего, рухнет. Главное – не уметь всё делать самому, а уметь выбрать того, кто умеет.– Нам придётся выбирать многих.– И только лучших.– А где, чёрт возьми, мы их всех соберём?Семеро мужчин одновременно обернулись к единственной женщине в группе, которая, впрочем, оказалась самой здравомыслящей при обсуждении проблемы явно «бытового» характера.– Что ты имеешь в виду? – спросил дубайский шейх, почти машинально, ведь он уже уловил суть вопроса.– Я говорю об элементарной детали, дорогой Ваффи. Мы собираемся привлечь к сотрудничеству людей огромной значимости для достижения чего-то очень важного. – Венесуэлка уверенно кивнула. – Хорошо! Прекрасно! Без возражений! «Чевере!», как сказали бы «сифрины» из Каракаса. – Она развела руки, будто подчёркивая абсолютную логичность того, что собиралась добавить, – А теперь скажите: какой город, какая страна, какое место сможет принять такое количество людей столь разных национальностей, специальностей, языков, привычек и вероисповеданий? – Её улыбка осветила комнату, будто распахнулось огромное окно. – Одним словом, – заключила она. – Где мы построим эту фантастическую Вавилонскую башню, не вызвав обид и сравнений?Собеседники за столом заёрзали, и кто-то даже бросил косой взгляд на соседа, словно школьник, пойманный с поличным.Наконец глава группы взял на себя признание общей вины:– Верно, малышка, боюсь, ты попала прямо в первую болевую точку. – Сэр Эдмунд Розенталь кивал снова и снова, как будто обдумывая каждое слово, прежде чем добавить: – Ты сказала «обида из-за сравнений», и ты не ошибаешься. Можно назвать это так. А можно – завистью, подозрением, даже откровенным неприятие или враждебностью со стороны определённых групп, которые будут более или менее критичны в зависимости от того, откуда исходят идеи или решения.– Думаю, основной риск действительно в том, чтобы идеологию не отождествили с местом её происхождения, – согласился Гаэтано Дердерян. – Если разместим её в западной стране – нас обвинят в капитализме или «глобализме», прикрывающем свои настоящие цели фальшивой маской.– Безусловно, – подтвердил обычно невозмутимый Такедо Сукуна. – Местоположение неизбежно повлияет на восприятие и принятие возможных решений. Хотим мы этого или нет – идея, какой бы хорошей она ни была, не воспринимается одинаково, если она приходит из Нью-Йорка, Пекина или Танзании.– То есть, – заключил кто-то, – нужно признать: помимо «человека и его обстоятельств» существует ещё и «идея и её обстоятельства».

– Безусловно, – вмешался Билл Спэнглер своим хриплым, ни с чем не спутываемым голосом. – Хорошие идеи, как и хорошие семена, всегда готовы прорасти и дать плод, но точно так же, как бесполезно бросать семена на камни или в песок, бесполезно бросать идеи в умы тупиц и скептиков. Тупицы – как камни, а скептики, которым никогда ничего не приходит в голову, умеют лишь быть скептиками.

– Насколько мне известно, у вас большой опыт в этом, ведь поначалу вам мало кто верил.

– К сожалению, так и есть. Когда я создал свою первую компьютерную программу, мои главные противники были не те, с кем я конкурировал, поскольку большинство из них были талантливые молодые люди, всегда стремящиеся к самосовершенствованию или к созданию программы лучше моей. Мои главные враги – это десятки жалких личностей, которые гордятся тем, что несут знамя отрицания, потому что это единственное, что их защищает и утешает в их горьком посредстве.

– Согласен, именно они будут нашими худшими врагами, – неожиданно твердо сказал японец. – Главная проблема человечества не в том, что оно делится на хороших и плохих, бедных и богатых, умных и глупых; настоящая проблема в том, что оно делится на активных людей и бесформенных существ, и последних оскорбляет само существование первых.

– И слава богу, что так, – подхватил Буба Оконо. – Иначе большинство из нас не сидело бы сейчас здесь, мечтая о более справедливом мире для своих ближних.

– Это тоже верно.

– Может, решение в том, чтобы убедить людей, что лучший мир возможен только тогда, когда каждый в меру своих сил стремится стать лучше… Чёрт! Кажется, я сморозила жуткую глупость.

Старик сэр Эдмунд протянул руку, чтобы ласково погладить по щеке прекрасную венесуэлку, которая, по-видимому, пожалела о сказанном.

– Успокойся, деточка! Не стыдись говорить первое, что приходит в голову, потому что именно в этом вопросе это важно. Согласен, что в определённые моменты молчание – золото, но не за этим столом. Если мы ищем новые решения старых проблем, молчание всегда будет бесплодным, а вот глупость может породить полезную идею.

– Вы очень добры.

– В данном случае, милая девочка, я не добр. Я практичен. Помню, много лет назад, ещё до твоего рождения, я намеревался построить огромную электростанцию в Канаде. Но это было невозможно, потому что русло реки пролегало по ущелью, зажатому между высокими горами, и нельзя было построить безопасную плотину – почва была нестабильна. Я велел создать большую модель, мы изучали её неделями, но не нашли ни одного подходящего решения. Наконец я приказал её разобрать, но мои дети попросили её, чтобы поиграть со своим электрическим поездом. Они пробили туннель – и, увидев это, я понял, что вот она, формула: пустить реку через туннель в идеальную долину. Сегодня эта плотина снабжает энергией миллионы людей. Воображение детей оказалось сильнее технического мышления инженеров, видевших лишь то, к чему были привычны.

– В любом случае, спасибо.

– Не за что! А теперь давайте сосредоточимся на главном: в какой стране мы создадим нашу компанию?

– Ни в какой.

Семь пар глаз, две из которых были особенно красивы, с изумлением уставились на Гаэтано Дердеряна.

– Ни в какой?

– Именно так я и сказал.

– Мы тебя услышали, – терпеливо заметил Ваффи Вад. – Но объясни, пожалуйста, как может существовать компания, которая не базируется ни в одном конкретном месте?

– Я не говорил, что она не будет иметь физической базы, – уточнил бразилец с загадочной улыбкой, в которой явно ощущалось удовольствие от замышляемого. – Я сказал, что она не будет находиться в какой-либо стране.

– Прояснись уже!

– Попробую. Но прежде всего нам нужно определить, хотим ли мы создать компанию в буквальном смысле – ту, что строит, управляет, производит или продаёт.

– Не совсем.

– Мы ничего не строим, не производим, не управляем и не продаём.

– Предполагается, что мы лишь ищем или предлагаем идеи.

– Что-то вроде «форума мысли»? – уточнил бразилец.

– В таком виде это звучит претенциозно и нелепо, – вставил Билл Спэнглер. – Опыт подсказывает, что меньше всего исследований проводится в «исследовательских комиссиях», как и меньше всего мыслей – в «форумах мысли».

– А «форум воображения» вам нравится больше, или звучит ещё претенциознее и нелепее?

– Примерно то же самое.

– Согласен.

Оман Тласс поднял руку, будто желая закончить разговор, который явно заходил в тупик.

– Думаю, все мы знаем, чего хотим, так что название пока не главное. – Он внимательно посмотрел на Гаэтано Дердеряна и спросил: – Что ты задумал?

– Корабль.

– Корабль?

– Именно так! Мне пришло в голову, что эффективным способом действия может стать аренда одного из тех лайнеров, которые используются для круизов, обустройство его под наши нужды и постоянные путешествия.

– И что это нам даст?

– Никто не сможет утверждать, что наши идеи или возможные решения исходят из определённого полушария или континента. Символически мы будем кораблём, бороздящим все моря, открытым для всех стран, всех потребностей и всех направлений.

Собеседники замолчали, глядя друг на друга – обдумывая услышанное и оценивая, какое впечатление это произвело на остальных. И, что удивительно, первым заговорил осторожный и сдержанный Такэдо Сукуна:

– Мне нравится.

– И мне.

– Корабль, наполненный умными и воодушевлёнными людьми, который путешествует по миру, изучая его проблемы и пытаясь найти пути их решения, не должен и не может никого обидеть или вызвать подозрения, – сказал Буба Оконо. – Я – за.

– Наима?

– Конечно!

– Билл?

– У меня одно возражение: не арендуйте корабль. Купите его!

– Это может обойтись в целое состояние.

– А состояние – это как раз всё, что у нас сейчас есть, – спокойно ответил он. – И, по-моему, всё, что арендовано, создаёт тревожное ощущение временности или недоверия к собственным действиям. Если мы хотим, чтобы дело пошло вперёд – пусть идёт до конца. – Он посмотрел на своих соратников. – Если кто-то против – я заплачу из своего кармана. А если всё пойдёт не так, как мы надеемся, потом продам.

Сэр Эдмунд Розенталь, вновь занятый починкой своего полумёртвого слухового аппарата, с уверенностью покачал головой:

– Если дух нашего союза – солидарность, то прежде всего мы должны быть солидарны друг с другом. Купим его вместе. В конце концов, это всего лишь долгосрочная инвестиция.

– Никто не против?

Так как возражений не последовало, Ваффи Вад счёл вопрос решённым и твёрдо сказал:

– В таком случае найди хороший корабль, при необходимости смени его имя – пусть он не называется "Королева Карибского моря", "Сирена Кораллов" или какой-нибудь другой ерундой, – и начинай набирать лучшие умы планеты.

– Мне пришло в голову, – робко вмешалась Наима Фонсека, – что если корабль действительно будет удобным и в определённые сезоны будет проходить по красивым маршрутам, мы могли бы приглашать авторитетных специалистов в увлекательное и экзотическое путешествие, совмещённое с участием в гуманитарной миссии.

– Прекрасная идея, – поддержал её англичанин с улыбкой. – Видишь, почему в таких делах нужно всегда говорить то, что первым приходит в голову? Со своей стороны, я обещаю привести полсотни профессоров, которые с удовольствием прокатятся по Полинезии, греческим островам или норвежским фьордам в обмен на несколько лекций, которые, возможно, принесут нам большую пользу.

–Не знаю, что нам нужнее – серьёзные академики или наивные студенты, – заметил Билл Спенглер. – Академики склонны чересчур ностальгировать по прошлому, а, насколько я понимаю, мы как раз пытаемся от него убежать.—В прошлом много хорошего, что слишком часто забывается ради сомнительного будущего, – спокойно возразил ему Такэдо Сукуна. – Думаю, мы не намерены отвергать достигнутые успехи, скорее наоборот – мы хотим их развить и исправить ошибки.—С этим я согласен, – неожиданно смиренно признал американец. – Надо признать, в каком-то смысле наш нынешний мир довольно неплох. – Он сделал короткую паузу и добавил, поморщившись: – Проблема в том, что он неплох не для всех.—Хочешь сказать, ты принимаешь моих серьёзных академиков?—Безусловно! – ответил тот с покровительственным тоном. – Хотя я постараюсь уравновесить их влияние хорошей порцией волосатых протестующих студентов.—Предполагаю, если мы сумеем создать подходящую атмосферу, возможно, нам удастся сблизить позиции и получить что-то полезное, – подвёл итог Гаэтано Дердерян Гимарайнш. – Жизнь научила меня, что в большинстве стариков ещё живёт молодой человек, а в большинстве молодых уже зарождается старик.—Наверное, так и есть, иначе я не понимаю, какого чёрта мы здесь делаем, теряя время и деньги, – признал саудовец Оман Тласс. – Если бы мне несколько лет назад сказали, что я когда-нибудь выпишу чек на миллионы долларов, зная, что не получу от этого никакой выгоды, я бы просто рассмеялся. А сейчас чувствую себя как ребёнок с новыми туфлями – просто от самого факта, что я пускаюсь, и это самое точное слово, в авантюру с непредсказуемым будущим. Таким непредсказуемым, что даже если всё получится, я этого уже не увижу.—Я тем более!Некоторые не смогли сдержать короткий смешок в ответ на спонтанную реплику старика, который, вновь поправив непослушный слуховой аппарат, добавил:—Давайте придумаем название.—Для компании?—Для корабля.—А зачем спешить?—Никуда не спешим, но мне нравится идея назвать корабль даже до его покупки. – Англичанин сморщил нос в забавной гримасе. – И полагаю, раз уж я собираюсь потратить столько денег, имею право немного развлечься.—Он будет называться так, как вы захотите.—Это совсем не весело, – быстро и решительно ответил он. – Я всегда делал, что хотел, и мне это наскучило. Гораздо интереснее, если каждый из нас предложит вариант, а потом мы выберем лучший по общему согласию. – Он положил руку на руку Наимы Фонсеки. – И, пожалуйста, дорогая, не предлагай Симона Боливара. Это уже приелось, и ты меня разочаруешь.—Я и не собиралась.—Удивительно для венесуэлки, но я тебе верю. Какие идеи?—Галилео Галилей.—Запиши, Гаэтано. Наима предлагает Галилео Галилея. Неплохая идея. А вы что скажете?Бразилец использовал ту же ручку и обратную сторону только что подписанного документа, чтобы записать первое имя, отрицательно качая головой.—Это не мои деньги, не мой корабль, и потому не мне его называть. Решайте сами.—А мне бы хотелось, чтобы он назывался «Лучший Мир», – сказал старик. – Просто и ясно. – Он повернулся к американцу: – Билл?—Солидарность.—Практично, хотя звучит как название польского профсоюза. А ты, Ваффи?—Чёрт!—Звучит не очень уместно.Дубайец не смог удержаться от смеха.—Это не моё предложение! – пояснил он. – Просто мне кажется, что придумать имя с ходу – это очень сложно.—Включи воображение. Что приходит на ум при мысли о нашей цели?—Сон в летнюю ночь. Поэтому моё предложение – «Мечтатель».—Хорошее имя для быка, но не для корабля… – вставила венесуэлка. – Прости, если обидела.—Ничуть, – спокойно ответил он. – Честно говоря, я даже своим детям не мог придумать имена.—Учитывая, что у тебя их двенадцать, неудивительно.—Такэдо?—Мне бы хотелось назвать его «Восходящее солнце». Думаю, это даже уместно, но понимаю, что не совсем подходяще. А как насчёт «Солнце для всех»?—Ужасно.—Согласен.—Отклоняется без обсуждения… Буба?—С таким жюри любой испугается! – пожаловался либериец. – Я воздержусь.—Так не пойдёт.—Но мне ничего не приходит в голову!—Скажи хоть что-нибудь.—Ладно! Вот: «Вавилонская башня».—Корабль с названием «Вавилонская башня»? – переспросил удивлённый Билл Спенглер. – Звучит как антоним нашей идеи – мы ведь как раз хотим прийти к согласию.—А мне нравится! – почти по-детски настаивал африканец.—Хорошо! Принимается. Оман?—Ноев ковчег.—Неплохо, – признал японец. – Хотя, возможно, гости обидятся, если подумают, что мы называем их животными.—Это были именно животные, кто спас мир после Потопа, – заметил тот. – А ведь мы действительно стоим перед лицом великих катастроф. Когда всё рушится, корабль идёт вперёд в поисках лучшей земли для всех.—Мне это кажется великолепным и очень романтичным, – вмешалась венесуэлка. – Идеи будут как голуби, которых мы отпустим в поисках оливковой ветви – символа надежды.—Слишком символично.—Но мне нравится, – упрямо повторила вдова Ромена Лакруа. – Отказываюсь от своей идеи с Галилеем в пользу «Ноева ковчега».—Поддерживаю, – признал Такэдо Сукуна. – Официально отдаю свой голос за это название.Гаэтано Дердерян несколько раз покачал головой, ставя третью галочку напротив последнего названия.—Ваффи?Ответ был быстрым и уверенным:—Подумав, считаю, что корабль стоит назвать «Арго» – в честь аргонавтов Ясона, отправившихся на поиски Золотого Руна. Это примерно то, чем занимаемся мы.—Поддерживаю, – сказал Билл Спенглер. – Это сильное имя и с интересными мифологическими ассоциациями.—Отлично! – признал бразилец. – Поскольку можно считать, что сэр Эдмунд остаётся при своём предложении, решение теперь зависит от мистера Оконо.Упомянутый ударил кулаком по столу.—Святые небеса! – радостно воскликнул он, как ребёнок. – Как же изменился мир! Шестеро белых ждут решения одного чернокожего. Это прекрасно!—Хватит глупостей, выкладывай! – не выдержал Ваффи Уад. – Решайся уже между «Лучшим Миром», «Арго» и «Ноевым ковчегом».—Терпение, дорогой мой! Терпение! Мне нравится мысль, что вы немного помучаетесь. У меня целые выходные, чтобы вынести вердикт. – Он блеснул ослепительно белыми зубами и подмигнул: – Возможно, я даже позволю себя подкупить.

Глава 2

Роскошная вилла Олимпо, принадлежащая английской ветви семьи Розенталь с почти незапамятных времён, в некоторой степени сохраняла очарование начала века, но была так тщательно модернизирована, что её гости наслаждались всеми благами современной жизни в обстановке, неизменно навевавшей воспоминания о временах величайшего расцвета, к которым, без сомнения, сэр Эдмунд был особенно привязан.

– Я был здесь очень счастлив, – признался он, пока они прогуливались по тенистым садам, раскинувшимся почти над самым морем, плескавшимся в двадцати метрах ниже. – Помню, в детстве я с нетерпением ждал лета, чтобы вся семья, включая восьмерых моих кузенов, собиралась за огромным столом, который моя мать велела ставить вот здесь, прямо у бассейна. Поменять холодный Лондон на солнце Лазурного берега казалось мне величайшим счастьем, какое только может выпасть человеку.

Вид на утёсы Кап-Ферра был действительно неповторим, температура – идеальной, а из обширных розариев доносился аромат, смешивавшийся с морским бризом, от которого старик время от времени зажмуривался, глубоко вдыхая.

– Моя первая жена пахла так же, – прошептал он едва слышно. – Она умерла при родах, едва достигнув двадцати лет. – Он повернулся к Наиме Фонсека и добавил с грустной, но восхищённой улыбкой: – Иногда ты мне её напоминаешь.

– Думаю, Наима напоминает нам всех прекрасных женщин, которых мы любили в жизни, – вынес суждение Ваффи Вад. – И боюсь, что все красивые женщины, которых мы встретим впредь, будут напоминать нам о Наиме.

– Приятно слышать комплимент… – сразу же заметила венесуэлка. – Но я приехала не за этим. Я хочу получить ответы.

– Терпение, дорогая! – пожурил её Оман Тласс. – Опыт подсказывает, что поспешные ответы часто бывают ошибочными. И уж будь уверена: если человечество не смогло найти решения за тысячи лет, мы уж точно не найдём их ни за месяц, ни за год.

– Но у нас теперь есть то, чего у человечества никогда не было: интеллект, деньги и добрая воля, – возразила она. – Хотя признаю, что с моей стороны я могу предложить лишь немного денег и много доброй воли.

– Ты ещё и красоту приносишь – а это всегда приятно, – заметил Буба Оконо. – Устаёшь от этих советов директоров, где всем заправляют вечно недовольные лысые толстяки, считающие, что получают меньше, чем заслуживают. А иметь дело с Мисс Вселенная, которая ещё и щедро делится тем, что имеет, – это по-настоящему освежающе.

Сэр Эдмунд сел на свою любимую скамейку – ту, что стояла на смотровой площадке, выступающей над морем, – именно на ней более полувека назад он предложил хрупкой и прелестной девушке стать его женой. Остальные расположились вокруг, словно это были не одни из самых могущественных людей на планете, а группа студентов, терпеливо ждущих, пока их старый профессор отдышится, прежде чем сказать:

– Когда я оглядываюсь назад и понимаю, сколько всего было в моих силах сделать, но я не сделал, я бы отдал всё, чтобы быть в вашем возрасте и исправить эти ошибки. Теперь я понимаю, что удвоение состояния, которое оставил мне отец, принесло лишь то мимолётное удовлетворение, какое даёт простая арифметическая операция.

– Многим и этого хватило бы, – заметил Такедо Сукуна.

– Я знаю это лучше всех, ведь мне и самому этого хватало более семидесяти лет, – признал старик. – Но приходит момент, когда понимаешь: сколько бы нулей ты ни высек на своей надгробной плите, её вес от этого не уменьшится – и она останется лежать у тебя на груди до конца веков.

–А вы думаете, что вложенные в помощь другим деньги уменьшат этот груз?

– Не знаю. Но ясно одно: максимум, что я потеряю, – это деньги, а в моём возрасте это наименьшая из потерь. – Он широко жестом обвёл пейзаж перед собой и добавил: – Всю жизнь я мечтал умереть, сидя на этой скамейке, глядя на море и вдыхая аромат этих роз. Если мне это удастся, я хочу ещё и гордиться собой. – Он обернулся к Бубе Оконо и сменил тон: – Ты уже придумал, как назовём наш корабль?

– Пока нет.

– А тебе никто не говорил, что ты чёртов ублюдок?

– Каждый день. Обычно – «чёртов чёрный ублюдок».

– Не зря же! – еврей в который раз снял слуховой аппарат и начал его настраивать, заметив: – Я тут подумал, если мы хотим сохранить наши личности в тайне, нам стоит выбрать новые, чтобы узнавать друг друга, не раскрываясь посторонним.

– Кажется, вы пересмотрели шпионских фильмов, – прокомментировал Билл Спэнглер. – Вы предлагаете нам взять себе клички?

– А почему бы и нет? Раз уж мы тратим кучу денег, пытаясь сделать что-то значимое, пусть это хотя бы будет весело.

– Я согласен, – вмешался Оман Тласс, явно воодушевлённый. – Хотел бы называться Чёрный Орёл, Утренняя Ворона или что-то в этом духе.

– Несерьёзно.

– В жизни я сделал слишком много серьёзного.

– А то, что мы собираемся сделать, – возможно, самое серьёзное.

– Вот именно поэтому я считаю, что немного юмора не повредит. Уверен, если моя секретарша скажет, что меня разыскивает Молчаливый Рысёнок, я обрадуюсь больше, чем если скажет, что звонил какой-то Билл Спэнглер, как бы богат и знаменит он ни был.

– Отказываюсь быть Молчаливым Рысёнком.

– Тогда как насчёт Храпящего Медведя?

– Да ты что, саудовец или индеец? – Американец махнул рукой, как бы заканчивая спор. – Ладно, согласен. Пусть у каждого будет псевдоним, известный только нам. Но умоляю – пусть будет что-то менее броское.

– Номера от одного до семи?

– Нет уж!

– Дни недели?

– Тогда Бубе достанется быть Пятницей. Не пойдёт.

Молчавший до этого Ваффи Вад поднял руку, призывая к тишине, и указал на большой дом на холме.

– Это место называется Вилла Олимпо, не так ли? – После кивков продолжил: – В таком случае, если даже не считаем себя богами, всё ясно. Сэр Эдмунд, как хозяин дома, будет Юпитером; Наиме, само собой, быть Венерой, а Оману, как моряку, – Нептуном. Я выбираю себе Сатурна.

– Постойте! – перебил его в изумлении Гаэтано Дердериан Гимараэс. – Вы и вправду одни из самых богатых и могущественных людей Земли? Или это вино за обедом так ударило мне в голову? Вы ведёте себя как дети.

Наима Фонсека протянула руку, чтобы шутливо ущипнуть его за щёку.

– Дорогой мой, – прошептала она. – Если бы они вели себя как взрослые, никогда бы не стали вкладывать деньги в такое бессмысленное дело. Радуйся, что хоть раз в жизни они решили быть детьми.

– Похоже, ты права.

– Конечно, права, дорогой! Конечно! Я была замужем за двумя очень богатыми и важными мужчинами – и могу тебя уверить, счастлива я была только тогда, когда они забывали, какие они богатые и важные, и вели себя по-детски. Опыт подсказывает: по-настоящему великий мужчина никогда не стыдится показаться маленьким. А вот мелкие – всегда страдают из-за своей малости.

– Ну всё, ты меня добила, – с притворным отчаянием вздохнул Билл Спэнглер. – Придётся согласиться быть Ураном или Плутоном, чтобы ты не сочла меня «мелким».

– Можешь быть и Марсом.

– А вот это уже другое дело! Пусть будет Марс.

Такедо Сукуна повернулся к чернокожему и, пожав плечами, изобразил комический жест смирения:

– Нам оставили Уран и Плутон, и раз уж ты будешь называть корабль, я выбираю Уран.– Лишь бы вы не начали называть меня Плуто!– Отлично! – сказал Билл Спэнглер. – Я займусь тем, чтобы у каждого был мобильный телефон и персональный компьютер для прямой связи – абсолютно секретной и исключительно личной. А теперь, если вы не возражаете, давайте прекратим игры и сосредоточимся на том, что действительно важно.– А именно?– На расстановке приоритетов.– Полагаю, их немало, – заметил Такедо Сукуна.– Простите, но я не согласен, – возразил бразилец. – По-моему, если мы хотим построить лучший мир, первым делом нужно добиться мира.– Мир – это главная проблема человечества с тех пор, как два первых клана сцепились из-за территории, – сказал японец. – Не было ни одного поколения, которое бы не оказалось втянуто в какую-нибудь войну, и я сомневаюсь, что мы или кто-либо другой сможет навязать мир тем, кто, кажется, получает удовольствие, уничтожая других. Я здесь, чтобы мечтать, но в пределах разумного.– С этим я согласен, – вмешался Оман Тласс. – Мечтать надо, но не слишком.– Но я ведь не говорю о глобальном и вечном мире, – уточнил бразилец. – Я не настолько наивен.– Тогда о каком мире идёт речь?– О том мире, который нам сейчас жизненно необходим. При всём уважении к сэру Эдмунду, вы, думаю, согласитесь, что невозможно двигаться вперёд, пока окончательно не решён ожесточённый конфликт между евреями и палестинцами.– С этим я всегда был согласен, – признал англичанин, который вновь, похоже, закончил мучения со слуховым аппаратом. – Как прямой потомок одного из создателей государства Израиль, я имею право признать, что были допущены – и до сих пор допускаются – серьёзные ошибки и ужасные несправедливости в отношении бедных палестинцев.– Рад это слышать.– Я могу быть евреем, но не фанатиком. И я прекрасно понимаю: пока эти несправедливости не будут устранены, это будет гнойная, незаживающая рана, мешающая любым другим усилиям.– Значит, вы согласны, что это первая проблема, которую нужно решить?– Разумеется. Но сколько бы ни обсуждали этот вопрос, никому ещё не удалось предложить приемлемое для всех решение.– А я уже давно обдумываю одну идею, которая, возможно, могла бы сработать, – заметил Гаэтано Дердерян.Старик взглянул на него с недоверием, но, в конце концов, пожал плечами:– Сомневаюсь, но не прочь её выслушать.– Мне понадобится карта, чтобы объяснить.– Уверяю вас, в этом доме карт более чем достаточно.

Через несколько минут они вновь собрались вокруг круглого стола в библиотеке, на котором была разложена огромная карта Израиля и соседних государств.Пернамбуканец стоял с карандашом в руке и, немного помолчав, задал вопрос, не обращаясь ни к кому конкретно:– Как вы считаете, в чём основная проблема между евреями и палестинцами?– Наверное, в религиозном фанатизме.– В ненависти, копившейся более трёх тысяч лет.– В вопросе о статусе Иерусалима.– В жажде мести.– Все эти ответы верны, – признал Гаэтано Дердерян. – Но есть одна причина ещё важнее.– И какая же?– Та, которую назвал Такедо Сукуна как причину первого конфликта между кланами, и которая, спустя миллионы лет, после перехода от каменного топора к атомной бомбе, по-прежнему является корнем большинства войн: жизненное пространство.– Вы серьёзно?– Без малейших сомнений. Израильтянам постоянно требуется больше земли, чтобы размещать волны иммигрантов со всего мира, и в итоге они загоняют палестинцев в гетто, где тем невозможно достойно выживать.– Слишком много людей и слишком мало пригодной земли, – признал Ваффи Уад. – Так было с момента основания Израиля, но, как говорится, «больше свечей нет».– Ошибаешься. Свечей много. Просто никто не заботится о том, чтобы они горели.– Что ты имеешь в виду?– Место, где мы с тобой когда-то побывали: Синайский полуостров.– Синай принадлежит Египту, – напомнил Оман Тласс. – И сомневаюсь, что египтяне согласятся отдать хоть метр своей территории.– Кто у них что-то просил? И кто предложил им что-то достойное взамен? – возразил пернамбуканец. – Согласен, никто ничего не отдаёт просто так. Но Египет – развивающаяся страна, нуждающаяся в срочной модернизации. Он огромен, а Синай – бесполезный аппендикс, составляющий менее пяти процентов его территории.– Его стратегическая важность первостепенна.– И она останется таковой, даже если уступить полосу шириной километров пятьдесят, – указал он на карту. – Вот здесь, на северной границе – от Средиземного моря до залива Акаба.– И зачем бы им это делать?– Потому что взамен им предложат преобразовать остальную часть этой гигантской полуостровной пустыни в богатейший регион.– Каким образом?– Вместе с городами для палестинцев будут строиться идентичные города и для египтян… – Он повернулся к Ваффи Уаду: – Ты сам показывал мне Дубай. Помнишь, как рассказывал, каким была твоя страна тридцать лет назад?– Конечно! В детстве я играл среди песчаных дюн и глиняных хижин.– А теперь твоя столица – один из самых современных и процветающих городов мира.– Благодаря нефти.– Нет, благодаря деньгам, которые даёт нефть. Потому что сама по себе нефть годится только чтобы её сжигать или загрязнять окружающую среду.– По сути, это одно и то же.– Ты ошибаешься, прости. Главное – деньги, а не нефть. Билл – один из самых богатых людей в мире, и он никогда не имел дела с нефтью. С деньгами, откуда бы они ни поступали, можно превратить Синай в новый Дубай.– Ты представляешь, какие инвестиции для этого понадобятся?– Намного меньше, чем тратится на войны и решение множества проблем, которые создаёт – и будет создавать – вечное противостояние между евреями и палестинцами.– И где мы возьмём деньги?– В Всемирном банке, Европейском экономическом сообществе, Федеральной резервной системе США и даже у арабских шейхов. Все вместе они имеют достаточно ресурсов, чтобы превратить синайскую пустыню в цветущий сад и регион с развитой туристической и промышленной инфраструктурой, где никому не придётся бороться за «поселение» в Рамалле или ферму в Вифлееме.– Вы предлагаете утопию.– Именно для этого меня и пригласили. Не так ли? – спросил он. – Вы все собрались здесь, готовые вложить деньги в поиски утопий, которые однажды могут стать реальностью. Эта утопия давно не даёт мне покоя, и я не понимаю, почему не могу надеяться, что однажды она осуществится.– А по-моему, это вполне осуществимо, – вмешался задумчивый Ваффи Уад. – Я хорошо знаю этот регион: совсем рядом мы строим огромный опреснительный завод, который превратит пустыню Иордании в плодородную долину. И не вижу причин, почему не сделать то же самое на Синае. Думаю, это могло бы стать одним из наших приоритетов при создании лучшего мира.

–Неплохая идея, – заметила Наима Фонсека. – Первый шаг всегда должен быть направлен к миру.—Возможно, вы правы, – признал сэр Эдмунд. – Это, без сомнения, была бы отличная визитная карточка. Предлагаю найти лучших специалистов, чтобы они разработали стратегию и максимально точный бюджет. О какой площади идёт речь?—Около тридцати тысяч квадратных километров, – немедленно ответил Гаэтано Дердерян. – Многие страны и в помине не имеют такой территории.—Что ж, если мой дед смог помочь создать Израиль с нуля и вопреки мнению значительной части человечества, не вижу причин, почему бы мне не попытаться создать страну, которая исправит тогдашние ошибки. Вы со мной?—Ради этого мы и собрались.—Если горстка мафиози смогла построить Лас-Вегас посреди пустыни Невады, – заметил Билл Спэнглер, – то тем более горстка порядочных людей может создать нечто куда более значимое, чем город порока в пустыне Синай.—Вперёд тогда! – воскликнул воодушевлённый старик. – Пункт первый: «Родина для палестинцев».—Погодите! – вмешался японец. – Согласен, что это должен быть наш первый проект, но считаю, что он не должен быть обнародован, пока не будет спланирован и структурирован. – Он поднял палец, как бы предостерегая, и подчеркнул: – Прежде всего, до тех пор, пока идея не выйдет именно с этого корабля, и никто не будет смотреть на неё с подозрением.—Полагаю, корабль будет готов через четыре-пять месяцев. А пока мы можем начать нанимать архитекторов, градостроителей, агрономов, инженеров и прочих специалистов, чтобы они разработали проект идеальной страны.—«Идеальная страна»! – не смогла сдержаться Наима Фонсека. – Звучит здорово! Идеальная страна для народа, у которого сейчас ничего нет. Такого ещё никто не пытался.—Есть прецедент, пусть и не столь амбициозный, – заметил пернамбуканец. – Мои соотечественники решили построить идеальную столицу в центре ничего, и хотя были достигнуты впечатляющие результаты, считаю, нам следует избегать примера Бразилиа.—Слишком вычурно, – согласился Билл Спэнглер. – Оскар Нимейер спроектировал город будущего, где автомобилям было просторно, но именно из-за этого он стал бездушным, превратился в гигантский монумент, в котором никто не чувствует себя уютно. Не думаю, что именно такой дух должен быть у новой Палестины.—Абсолютно верно… – вмешался Оман Тласс. – Нам стоит сосредоточиться на небольших, уютных посёлках с узкими улицами и малоэтажной застройкой, соответствующей прибрежному ландшафту. Далее, в глубине, расположатся сельскохозяйственные районы, а ещё дальше – промышленные зоны, где машины смогут ездить сколько угодно. При таком пространстве нужно избегать скученности и высотных зданий.

Сэр Эдмунд Розенталь положил руки на стол, словно этим жестом требовал тишины и внимания – и все действительно тут же замолчали. Он расплылся в широкой улыбке.—Минутку! – сказал он. – Вы замечаете, как за несколько минут начали разбрасываться идеями, будто фейерверками? Это похоже на «Алису в стране чудес». Никто не гарантирует, что Египет согласится отдать часть своей территории, и что палестинцы захотят покинуть свои дома.—И правда, сэр Эдмунд, – признал Буба Оконо. – Никто ничего нам не гарантирует. Но если бы я искал гарантий, то вкладывал бы деньги в государственные облигации, а не в несбыточные мечты. Всё, чего я прошу, – раз уж я собираюсь потратить столько денег, пусть это будет на что-то действительно стоящее. А эта безумная затея мне кажется восхитительной.—Не могу не согласиться. Но мой вопрос в том, стоит ли именно нам решать заранее, какой будет эта страна, или лучше доверить это настоящим профессионалам.

Наима Фонсека с глубокой нежностью взяла старика за руку и ответила:—Не существует «настоящих профессионалов» в создании стран, ведь никто этого раньше не делал. А если уж говорить обо мне – моя удача унаследована, я не финансовый гений, как вы, – то все присутствующие за этим столом, без сомнения, одни из самых умных и подготовленных людей на планете. Я полностью уверена, что вы сможете наметить основные направления, которые затем архитекторы, градостроители и инженеры воплотят в жизнь, потому что за этим столом есть главное: добрая воля, вера и энтузиазм.—И куча сумасшедших.—Лучше мечта безумца, чем реальность здравомыслящего.—В этом случае – да, дорогая. Согласен. Но раз уж я самый старый в группе, вынужден взять на себя роль «адвоката дьявола» и немного остудить пыл.—Нет, только не это! – горячо воскликнул Билл Спэнглер. – Никогда не берите на себя роль «адвоката дьявола». Ненавижу этот термин. Их развелось, как грибов после дождя, и сколько себя помню, я сталкивался с бездарями, которые всё отвергают, прикрываясь этим расхожим выражением. Уверен, если бы мы слушали таких людей, нас бы здесь сейчас не было.—Вполне возможно, – согласился англичанин. – Прошу прощения, возможно, это было неудачное выражение. Если хотите, заменю его на «модератор».—Так гораздо лучше.—В таком случае, прошу признать, что Юпитер становится модератором чрезмерного энтузиазма. – Он качал головой, добавляя: – Мне нравится быть Юпитером!—А мне всё так же не нравится быть Плутоном, – посетовал либериец.—Ты всё ещё можешь выбрать другое имя. Как тебе Меркурий?—Подумаю.—Да уж, замечательно! – возмутился Ваффи Вад. – Если ты на каждый выбор имени тратишь два дня, мы состаримся, так ничего и не начав.—Не дави на него! – попросил Оман Тласс. – Он имеет право обдумывать всё столько, сколько нужно. Сейчас главное – понять, имеем ли мы хоть малейшее представление, сколько стоит построить страну.—В два раза меньше, чем разрушить, – немедленно ответила Наима Фонсека, словно заранее приготовилась.—Откуда ты знаешь?—Потому что когда разрушают страну, гибнут и человеческие жизни – а им цены нет.—Точно подмечено, жив Бог! – не сдержался Билл Спэнглер. – И верно, вместе со страной уничтожаются заводы, источники богатства – а это потери, которые трудно подсчитать. – Американец несколько раз ударил открытой ладонью по столу, будто подчёркивая важность следующей фразы: – Первое, что мы должны сделать, – это нанять команду пиарщиков, способных убедить бизнесменов, что инвестировать в зарождающуюся страну – это отличная возможность.—Если вы подадите пример, многие последуют за вами, – заметил Гаэтано Дердерян.—Знаю такую поговорку, – пробурчал банкир. – «Если видишь, что еврей выпрыгивает в окно – прыгай за ним: наверняка внизу деньги».—Я не имел в виду именно евреев, – уточнил пернамбуканец. – Если всемирно известный Билл Спэнглер построит завод по производству компьютеров, могущественный Такедо Сукуна откроет сеть отелей, ловкий Оман Тласс – верфи, а вы – филиал своего банка, инвесторы со всего мира сбегутся, как пчёлы на мёд.

– Но мы ведь договорились, что ввязываемся в это не ради денег, – запротестовал японец.– В данном случае речь не пойдёт о деньгах, а о том, чтобы сделать что-то хорошее, пусть и косвенно. А если это ещё и принесёт прибыль – тем лучше.– Если смотреть с этой стороны…– Меркурий.Все обернулись к африканцу.– Что ты сказал?– Я сказал – Меркурий. Он мне больше нравится, чем Плутон.– Плутон тебе больше подойдёт, – заметил Ваффи Вад. – Но, как говорится, на вкус и цвет… Что касается меня, я согласен: если нам удастся создать это новое государство, вложения в него станут хорошим доказательством того, что мы верим в то, что делаем.– Разумеется, верим.– В таком случае, я готов построить электростанцию и сеть опреснительных установок.– Отлично! – резко воскликнул англичанин, вскакивая на ноги. – Раз уж мы, похоже, пришли к согласию, предлагаю пойти поужинать, потому что умираю с голоду. Я попрошу секретаря собрать всю возможную информацию об этом почти неизвестном Синайском полуострове, и завтра мы продолжим. Есть возражения?– Юпитер приказывает!– Юпитер не приказывает, – уточнил он. – Юпитер лишь предлагает. Хотя я и предполагаю, что Олимп был чем-то вроде диктатуры, у нас тут демократия. А в восемь часов у меня начинает урчать в животе, а в девять – закрываются глаза. Возраст, что поделать!

После изысканного ужина, совершенно не свойственного английскому хозяину, гости стали расходиться один за другим. И вот на широкой террасе, откуда открывался вид на бассейн и на игривую луну над спокойным морем, остались лишь Наима Фонсека, Ваффи Вад и пернамбуканец.

После долгого молчания, в котором каждый, казалось, погрузился в свои мысли, по�