Аркас: Наследие Ниидов. Часть 1

Глава 1

Глубокий вдох.

Глубокий вдох – и воздух обжег горло сладковатой вонью гниющей плоти. Рэйн замер. Каждая мышца, изодранная в клочья, кричала свинцовой тяжестью, пригвождая к промозглой земле. Перед ним клубилось Нечто. Гора сплавленных тел, пульсирующая живым нарывом. Рука, торчащая из бока, все еще сжимала рукоять меча – пальцы закостенели в последнем усилии. Глаза на спине слезились желтой слизью, но один… один смотрел прямо на него. Знакомый. Плачущий. А рты… Десятки ртов. Одни скрежетали обломками зубов, другие выли долгой, безысходной нотой, третьи шептали, захлебываясь:

– Помоги…

– Убей…

– Не смог…

– Прости…

Рэйн рванулся назад – сапоги глухо хлюпнули в липкую, багровую от крови, грязь. Ноги не слушались. Руки дрожали, едва удерживая исполинский меч, на клинке которого тускло тлели руны. Глаза резало – то ли трупным ядом, то ли предательски навернувшимися слезами.

Чудовище наклонилось. Из грудной клетки, сплетенной из ребер и скрюченных пальцев, вырвался хрип, больше похожий на стон земли:

– Бооольно…

Тишина.

Густая, давящая.

«Нет! Не сдохну здесь! Не как они!»

Ярость, внезапная и обжигающая, хлестнула по жилам. Пальцы впились в рукоять до хруста костяшек.

«Хотя бы один удар! Хотя бы…»

Костяной коготь пронзил грудь раньше, чем глаз успел моргнуть.

Боль.

Белая, ослепляющая вспышка в висках.

– В-выкуси! – хрип вырвался вместе с кровью. Клинок все же вонзился в пульсирующую слабым светом сердцевину колосса. Но тьма уже накатывала волной, глуша сознание…

Рэйн захлебнулся, пытаясь вдохнуть – вместо воздуха в легкие хлынула теплая, липкая масса.

Тьма.

И в ней – яркая вспышка.

Деревня.

Запах хлеба и нагретой солнцем смолы…

Хиндел.

Деревня, где Рэйн Карзов впервые вдохнул холодный воздух Аркаса. Было это двадцать первого мората, в месяц завершения природного цикла, когда землю укрывает золото листвы. Поговаривали, будто рождённые в морат обречены стать добычей вечной Мортаринн. Год – восемьсот сорок второй от Эры Слияния, что началась, как гласят саги, грохотом сталкивающихся материков, родивших единый континент Аркас.

Отцом его был Нэд Карзов – человек, чье имя в Хинделе значило куда больше любого титула. Мастер, перекочевавший из самой Элурии, он принес в глушь не просто столичное умение, а частицу ее чуда.

Его кузня дышала привычным ритмом: звонкий лязг подков, шипение раскаленного железа в масле, гулкие удары молота по наковальне, рождавшие клинки, что пели в руках стражников, доспехи, что гнулись, но не ломались, и инструменты, служившие ремесленникам дольше их хозяев.

Эта работа кормила, вызывала уважение, но не она рождала шепот за спиной. Истинную славу, ту, что передавали из уст в уста, приглушив голос и оглянувшись, принесли Нэду иные заказы.

Особые. Редкие, как цветение каменной лилии. Рэйну довелось застать отца за такой работой лишь единожды – и впечатление врезалось в память холодом стали. Непривычная, гнетущая тишина, повисшая вместо привычного гула. Лишь сухое т-тынк… т-тынк… резца, выводившего на темном металле витиеватые знаки, далекого от знакомых рун. Странный, нечеловеческий блеск в глазах отца, смотревших сквозь металл, куда-то вглубь. И этот тихий шепот… Не молитва, не бормотание – скорее, нашептывание чего-то древнего и чужого самому металлу под кончиком резца. Рэйн тогда сжался у двери, не смея дышать, чувствуя, как мурашки бегут по спине – он видел не кузнеца, а жреца у непонятного алтаря.

Но, как водится, и у гения был свой червь. Нэд Карзов нес в себе тихое проклятие Хиндела: он был невольным адептом Довракара – Вечного Празднолюба, Повелителя Осушенных Бокалов, чье имя старухи шептали, указывая на валяющихся под забором.

Служение было невольным – Нэд вряд ли признал бы в своем тяготении к хмельному зелью божественный промысел. Для него это была просто… передышка. Глоток забвения после раскаленной кузни. Но каждый такой глоток был каплей дегтя в мед Реаниного терпения, заставляя ее тонкие брови сходиться в печальной складке.

Реана Карзов, урожденная Бергс, несла в себе иное бремя – тень разжалованного рода. Дочь обанкротившегося дворянина, имя которого кануло бы в Лету быстрее осеннего листа, если б не выгодная помолвка. Юная, изящная, воспитанная на дорогих книгах и придворных реверансах, она стала невестой перспективного и скандального кузнеца – последней соломинкой для тонущего семейства. Старик Бергс, говорят, даже запросил у зятя тот самый, особый заказ – словно выкуп за дочь.

И вот они – пара.

Нэд: богатырь с плечами, на которых бык удержался, обаятельный медведь с руками, превращавшими железо в песнь. Сила, бьющая через край, но в гостиной, рядом с Реаной, он становился неловким простаком. Его движения, столь точные у наковальни, среди фарфоровых безделушек казались неуклюжими, грозившими всеобщим крушением. А она – воплощение ускользающей грации, тонкая, как ивовый прут, с глазами цвета лесной тени. Рядом с его грубой мощью Реана казалась хрупким фарфоровым изваянием, которое он, сам того не желая, мог раздавить одним неосторожным движением. Контраст был настолько ярок, что вызывал у соседей не то усмешку, не то удивленное почтение: как два разных мира сошлись под одной крышей.

Такую сказку и рассказывала мать, качая Рэйна на коленях: о взгляде, скользнувшем через шумную столичную площадь и пригвоздившем сердце навеки, о первой встрече, где время остановилось. Любовь с первого взгляда – чистая, как родниковая вода.

Правда, как это часто бывает, оказалась мутнее болотной жижи.

Рэйн узнал позже: красивые истории, как дорогие вина, часто разливают в бутылки с трещиной. Его сказка имела свою – крошечную, но смердящую ложку дегтя. За романтическим фасадом скрывалась старая, как мир, сделка. Нерсиан Бёргс, дед по матери, – ловкий царедворец, скатившийся на самое дно долговой ямы, – пристроил свою единственную дочь. Преуспевающий кузнец Нэд Карзов с золотыми руками и солидным заказом на столичную стражу был не женихом мечты для юной дворянки, а последним шансом. Спасательным кругом для тонущего рода. Если не вытащить из долгов, – шептались соседи, – то хоть дочь с голоду не помрет да фамильный герб в мусор не выбросят.

Ирония? Рэйну довелось встретить этого деда-торгаша. Уже после того, как Нерсиан, омыв руки, отрекся от дочери – за что? За бегство в глушь? За брак с простолюдином? Или просто чтобы стереть позорное пятно? – никто не знал. Встреча была холодной, как столичный мрамор. Дед к тому времени, по слухам, сумел выкарабкаться, вернуть часть былого блеска – видимо, наживка в виде талантливого зятя сработала. Но Реана для него умерла в день отъезда в Хиндел… так ему казалось на первый взгляд.

А корни отца… Там царила непроглядная тьма. Ни слухов, ни шепота. Только молчание, густое, как смоль в кузнечном горне. Нэд Карзов явился в Элурию как будто из ниоткуда – с молотом, талантом и тенью, навсегда скрывшей его прошлое.

Но из этой тьмы родился свет. Всего через год, после переезда, на пороге их дома в Хинделе прозвучал первый крик Рэйна. И с той поры, едва мальчик произнес свое первое слово и вплоть до одиннадцати весен, миром его стала Реана. Ее руки, знавшие нежность шелка и жесткость пергамента, стали для него и нянькой, и учителем.

Она, выросшая среди свитков и церемоний опального двора, несла в глушь иные сокровища: грамоту, отточенную до блеска, и придворный этикет, выученный до автоматизма. Эти знания она вбивала в непоседливую голову сына с тихим упорством монаха-переписчика на протяжении восьми долгих лет. Каждое слово, каждый жест – кирпичик в стене, которую она отчаянно возводила между ним и бездной невежества.

Тепло очага разливалось по горнице, смешиваясь с горьковатым ароматом сушёных трав, свисавших с потолочных балок пучками-оберегами. Маленький Рэйн, едва доставая подбородком до столешницы, ворочался на табурете. Потные пальцы скользили по зазубренному гусиному перу. На пергаменте расползалась чернильная клякса – неуклюжий след, похожий на подстреленного зайца на снегу.

– Опять, – вздохнула Реана, но в голосе ее не было раздражения – лишь мягкая усталость, как от долгой дороги. Она присела рядом, и прядь темных волос, выскользнувшая из строгой косы, упала ему на плечо. Ее пальцы – тонкие, бледные, холодные от чернил – обхватили его ладонь, направляя движение с неожиданной силой. – Не сжимай, как ворованного цыпленка. Буквы – живые. Пережмешь горло – задохнутся.

За окном метель выла, занося мир белым саваном, но здесь, в теплой горнице, время текло медленно, как застывающий мед. Мать отодвинула испорченный лист. Чистый пергамент лег на стол. Перо скользнуло беззвучно, выписывая имя: «Саэль». Символы вечного мудрости ложились на поверхность точными штрихами, непостижимые и прекрасные, как руны на фамильном клинке деда.

– Зачем? – Рэйн надул щеки, оттопырив губу. – Папа говорит, главное – чтоб молот не выскользнул, а не эти… крючочки.

Реана замерла. Тень – быстрая, как летучая мышь, – скользнула по ее лицу. Но уже через миг уголки губ дрогнули в улыбке, а золотистые глаза прищурились по-кошачьи:

– Сила без ума – это топор в кулаке безумца. Хочешь, чтобы твой меч однажды обернулся против Лины? Или отца?

Она взяла со стола моченое яблоко, разрезала его пополам ножом с рукоятью из темного оленьего рога. Сочная плоть блеснула на срезе.

– Видишь? Сердцевина. – Ее ноготь, гладкий и бледный, ткнул в крошечное потемневшее пятнышко у черенка. – Вырежешь ее – останется сладкая обманка. Но гниль… – Она раздавила пятнышко, и бурая кашица выступила наружу. – …проникнет до сердцевины быстрее. Так и с людьми. Грамота – та самая сердцевина. Не дает гнили сожрать тебя изнутри.

Рэйн не понял тогда ее слов до конца. Но запомнил навсегда:

Холод чернил на щеке, смываемый ее пальцами.

Тепло ее дыхания над ухом.

И голос, твердый, как клинок наточенный:

– Когда-нибудь ты поведешь за собой слабых. А вождь… он должен видеть дальше сильного кулака.

Вскоре тихим шепотом, а потом и радостным смехом Реана известила всех: под сердцем у нее теплится новая жизнь.

Пришел 853-й от Эры Слияния, сорок восьмой Доврака по календарю Аркаса. Сорок восьмой день месяца вечного пьянства и праздности – ирония, горькая, как полынь.

В то утро, долгожданное и страшное, небо сомкнулось над Хинделом. Не просто тучи – черная, как печная копоть, пелена, тяжелая и бездонная. Но тишина… Она давила пуще туч. Мертвая, гулкая, как перед бурей. Даже сверчки, вечные болтуны полей, притихли, словно придавленные лапой невидимого зверя. Лишь один звук рвал немоту – крики Реаны. Не стоны, а полные боли вопли, вырывавшиеся из горницы и застывавшие в ледяном воздухе. Они длились вечность. Пять часов? Десять? Время потеряло смысл.

Отец, Нэд Карзов, чьи плечи могли согнуть подкову, казался сломанным деревом. Он метался по горнице – пять шагов к двери, резкий поворот, пять шагов к окну. Глаза дикие, невидящие. Потом рухнет на стул, схватившись за голову руками, громадное тело бессильно раскачиваясь из стороны в сторону. Взгляд пустой, устремленный в какое-то пятно на полу, словно он уже видел там конец. Подойти к двери? Рука дрожала, тянулась к скобе – и отдергивалась, будто обожженная. Страх парализовал богатыря сильнее любой цепи.

Рэйн же, прижавшись лбом к холодному оконному стеклу, стискивал кулаки до боли. Губы беззвучно шептали имя Саэля, бога мудрости, снова и снова, как заклинание, как последнюю надежду. «Спаси ее. Сохрани. Возьми что угодно, но спаси…» Мысли путались, сливаясь в один яростный порыв – вырвать мать из когтей этой невидимой, чудовищной боли. Молитва была не смирением, а битвой. Единственной, которую он мог дать.

Вскоре, стоны страдания, сменил детский плач и крики матери прекратились.

Навсегда.

Дверь скрипнула. Повитуха вышла, лицо серое, как пепел. В руках – сверток.

– Девочка… – голос сорвался.

Улыбки не было.

Никакой.

Малышка, вопреки мраку за окном, была розовой, дышала ровно.

Отец рванулся вперед, лицо исказилось гримасой надежды, тут же смытой ужасом.

– Реана?.. – хрипло, будто горло перехвачено удавкой. – Поч… почему молчит?

Он ворвался в комнату, спотыкаясь о порог. Воздух внутри был тяжелым, пропитанным кровью и потом. – Любимая?.. – Голос Нэда, всегда такой уверенный, сломался. Он рухнул на колени у постели, схватил ее обмякшую руку. Запястье безвольно болталось, холодное. Раскаленные слезы кузнеца капали на остывшую кожу. – Родная… Дочка… Видишь? Здоровенькая… Назовем… как ты хотела… Слышишь? Очнись! Не бросай… – Рыдания душили его. Он прижимался губами к холодной коже, тряс ее, будто мог разбудить.

Рэйн застыл в дверном проеме. Мир поплыл и перекосился. Дикий вопль отца, медвяно-сладкий запах крови, безжизненное лицо матери воскового оттенка – все сплелось в оглушающий гул, вышибающий почву из-под ног. Хрупкое что-то внутри – каркас его детства, скрепленный ее улыбками, – треснул с хрустом разбитого стекла и рассыпался на осколки, режущие душу.

Рэйн рванул с места.

Бежал.

Сквозь огород, через хлипкий плетень, в чащу леса. Ноги сами несли, спотыкаясь о корни, хлестали ветки по лицу. Воздух свистел в ушах, но не заглушал ярости, клокотавшей внутри.

Проклясть всех!

Вечных, невечных, землю, небо!

Он ненавидел этот мир, вдохнувший жизнь в сестренку и забравший мать. Ненавидел до тошноты, до хруста в сжатых кулаках.

Когда силы иссякли, а легкие горели огнем, он рухнул на колени в промокшую, жухлую траву. Рыдания вырвались наружу – недетские, горловые, надрывные. Слезы текли ручьем, смешиваясь с грязью на щеках, выворачивая душу.

Плакал, пока не осталось ни слезинки, ни звука.

Плакал, пока сознание не утащило его в черную бездну.

И там, в глубине, ему приснилось нечто лучезарное. Теплое, золотое, обволакивающее нежностью. Мамин голос, смех, запах свежего хлеба…

Он очнулся на руках. Отец нес его домой через предрассветный лес. Лицо Нэда было серым от усталости, под глазами – черные провалы, но в глазах светилось дикое, почти безумное облегчение. Он сбил ноги в кровь, ища сына в ночи.

– П-прости… пап… – прошептал Рэйн, язык еле ворочался. Сознание снова поплыло в теплую тьму.

На следующее утро деревня собрала погребальный костер. Каждый нес полено – не просто дрова, а щепку своей памяти. На корявой древесине углем, ножом, мелом выводили слова: «Добрая», «Песню её помним», «Лучшая учительница». Последняя дань Реане, отдавшей жизнь за новую.

И тогда маленький Рэйн увидел ее в последний раз. Бледную, как лунный свет на снегу, исхудавшую до тени. Но прекрасную. Бесконечно, невозможной красотой, что проступала сквозь смерть – как сквозь туман проступают очертания любимого берега. Красотой, которую не могла затмить даже вечная тишина.

После прощания с Реаной, Нэд словно втянул голову в плечи, съежился. Кончина жены не просто огорчила его – она сломала хребет его души. Добродушная улыбка, та самая, что озаряла лицо богатыря, исчезла навсегда, похороненная под щетиной и глубокими складками горя. От блистательного кузнеца с золотыми руками не осталось и тени. Вместо него в доме поселился призрак. Призрак, который начал пить. Вернее, не пить – тонуть. Утопать в мутных волнах дешевого пойла, безвременно отдавшись на милость Довракара, Вечного Осушенного Бокала.

Дождь барабанил по крыше, словно отчаянный пленник, рвущийся внутрь. Рэйн стоял на пороге кузни, вдыхая сырой, холодный воздух, пытаясь заглушить ком в горле. В доме стояла тишина. Не уютная, а гнетущая, звенящая пустотой. Слишком тихо.

Раньше… Раньше здесь жили звуки. Мамино пение, доносившееся с кухни, пока она месила тесто – негромкое, убаюкивающее. Ее смех – серебристый и легкий, когда отец, закопченный и пропахший дымом кузни, врывался в дом, подхватывал ее на руки, оставляя на светлом фартуке четкие черные отпечатки своих могучих пальцев. Теперь единственные звуки – слабое повизгивание Лины в колыбели да хриплое, прерывистое дыхание отца. Он лежал в углу, на грубом полу, прижимая к груди пустую бутыль из-под крепчайшего зернового. Обхватил ее обеими руками – костяшки пальцев белели от напряжения. Цеплялся за гладкое стекло, будто это не посудина, а спасительная соломинка, последняя нить, связывающая его с миром живых, который он сам же и отверг.

Гора забот обрушилась на хрупкие плечи двенадцатилетнего Рэйна. Детство кончилось в день, когда погас очаг.

Теперь каждое утро начиналось с топора. Зима в Хинделе – не шутка, и поленницу нужно было навалить по самую крышу. Топор, отцовский, был неподъемно тяжел. Первый удар – скользнул, оставив на сыром полене жалкую зарубку. Второй – тоже. К десятому замаху ладони горели огнем, а по дереву рукояти проступали липкие алые пятна. Кровавые волдыри лопнули, но хотя бы одно полено – с треском! – раскололось пополам. Рэйн стиснул зубы, загнав обратно предательский комок в горле. «Зима будет долгой», – эхом звучал в голове мамин голос. Он шершавым рукавом грязной рубахи смахнул с лица что-то мокрое – пот? Слезу? Теперь он понимал цену ее слов. Щепки хрустели под подбитыми гвоздями сапог, как мелкие кости под кулаком Довракара. Он вытер лоб, вдруг почувствовав ледяной ветерок воспоминания…

…Ему шесть. За столом, уставленным чашками с парящим чаем. На пергаменте – причудливые круги, сплетенные в узор, похожий на корни древнего дуба. Реана смеется – легкий, переливчатый звук, – подбрасывая в воздух высушенный цветок небесно-голубого оттенка.

– Смотри, Рэй! Лунор. Месяц спящих камней и тайного цветения.

Ее палец, тонкий и уверенный, обвел символ, напоминающий пробивающийся сквозь камень росток. За окном выла метель, затягивая стекла ледяными кружевами, но в горнице дышалось легко: пахло горячим ржаным хлебом, душистым медом и мамиными сушеными травами.

– А вот – Морат. – Она улыбнулась тепло, будто говорила о дне именин, а не о месяце увядания и завершения. – Твой месяц, орленок. Двадцать первое число. Под свист ледяного ветра, что выл, словно загнанный зверь. Старики суеверно шепчут – в Морат громко смеяться опасно, духи-стражники границы миров ревнивы к радости живых. – Она наклонилась к нему, и в ее глубоких глазах отразилось золотое пламя свечи. – Но я-то знаю правду. Это они, те самые духи, прислали тебя мне. Самый драгоценный дар посреди самой промозглой стужи.

Ее рука, нежная и прохладная, легла поверх его маленькой ладошки, прижимая ее к ледяному стеклу, за которым кружился белый ад.

– Видишь? Даже Мортаринн, Владычица Вечного Покоя, бессильна, украсть весь свет в этом месяце не может. Ты – мой огонек, Рэйн. Мой лунарский огонь, что не даст увяданию съесть надежду. Конец, лишь предвестник начала.

Ее пальцы ласково провели по его волосам, а улыбка была таким теплым, таким безмятежным убежищем, что на миг забывалась вьюга за окном.

Рэйн потянулся к пергаменту, тронув пальцем угрюмое, бородатое личико в одном из кругов.

– А этот?

– Торганор, Несокрушимый. – Мать легонько щелкнула его по лбу. – Гора, что ходит. Будь негодником – придавит, как букашку!

Она развязала с тонкого запястья простой красный шнурок, сплетенный вручную. На нем – восемь узелков, каждый туго стянут, каждый разного размера. Обвила шнурок вокруг его ладони, закрепив.

– Запомни их порядок, сердцем. Каждый узел – Вечный. Каждый – урок. Они научат тебя чувствовать миг: когда сжать кулак для удара… а когда – разжать ладонь, чтобы принять чужую боль или отдать свое тепло.

…Хруст щепы под сапогом вернул его в настоящее. Ледяной ветер свистел в ушах. Ладони пылали, а в груди, где секунду назад горел тот самый "лунарский огонек", теперь зияла пустота, холоднее мортаринновой вечности. Он стиснул топорище окровавленной рукой и снова занес его над очередным поленом. Удар…

Уборка стала еще одной каторгой в его новом мире.

Пыль висела в воздухе тяжёлыми саванами, как пепелище после пожара. Рэйн вымел её из углов – серые клубы взметнулись в луче света, словно духи покидаемого дома. Протёр липкий стол, где немытая посуда застыла немым укором. Поднял осколки кружки – той самой, что отец швырнул в стену прошлой ночью, когда в погребе не нашлось ни капли вина. Острые грани блеснули в засохшей луже супа – его жалкой попытки воскресить мамин рецепт. Горечь провала стояла на языке крепче пригоревшей корки.

На кухне его ждало новое поражение.

Горшок прикипел намертво. Рэйн скрёб лопаткой по дну, выцарапывая чёрную, как ночь Мортаринн, корку. Звук – сухой, скрежещущий – резал нервы. Каждый сантиметр очищенного металла давался ценой стёртых в кровь пальцев. А за спиной… за спиной рыдала Лина. Её плач, тонкий и беспомощный, резал слух острее скрежета железа. Каша в миске отдавала гарью, а молоко прокисло до вонючей сыворотки. Он сунул ей в липкую ладошку последний кусок хлеба с мёдом – тот самый, что принесла тётушка Нира, словно подаяние нищим.

«Сходить бы к ней… спросить, как варить эту драморову кашу…» – мелькнула мысль. Но оставить плачущую сестру или бросить пригоревший котёл? Выбор между двух зол. Он был прикован к этому месту цепями ответственности – каторжник у разбитого горшка и детских слёз.

С самого детства кузница манила Рэйна магией огня и стали. Он мог часами наблюдать за отцом – этим яростным титаном у наковальни. Детское сердце замирало в священном трепете: под аккомпанемент лязгающего металла, шипения масла и вечной похабной ругани поддатого мастера рождалось чудо. Его брань была частью ритуала, мантрой, без которой, казалось, даже божественный клинок не обретет остроту.

Теперь же святилище молчало. Горн остыл до костного холода. Инструменты покрылись рыжей проказой ржавчины. А заказ старосты на подковы не терпел отлагательств. Перед глазами всплыло воспоминание – яркое, как вспышка раскаленного металла:

– Пап! Дай попробую! – восьмилетний Рэйн подпрыгивал у наковальни.

Нэд грохнул смехом, что эхом отозвалось под сводами:

– Ковать? Мал ещё, орлёнок! Горн раздуть не осилишь – мехи тебя тяжелее! – Он продолжал хохотать, подбоченясь, лицо лоснилось от пота и хмеля.

– А вот и осилю! – Рэйн надулся, запрыгнул на мехи, налег всем весом. Раз. Два. Угли вспыхнули алым вулканом. Смех отца резко оборвался.

– Проклятье… И правда смог. – Он растерянно почесал затылок, оставив сажную полосу. – Ладно… Гляди в оба, щенок. И не зевай…

Рэйн раздул угли с той же яростью. Первая подкова вышла кривой, как путь пьяницы из таверны. Вторая – не лучше. К третьей попытке пальцы онемели, потеряв чувствительность к боли. Молот тянул руки к земле неподъемной тяжестью. Жар печи лизал лицо волнами, плавя кожу. Заготовка за заготовкой превращались в бесформенный лом. Он бил снова – сквозь боль, сквозь усталость, – а в углу, под грубой рогожей, храпел отец. Поверженный великан, утонувший в винной трясине после ночного паломничества к алтарю Довракара. В дальней горнице безмятежно посапывала Лина – единственный свет в этом царстве распада.

Заказы иссякали. Медяки таяли, как снег на раскаленной наковальне. А каждое новое "паломничество" отца в таверну высасывало из дома последние соки, оставляя лишь пустые бутылки да горький осадок безнадеги.

Ночной крик вонзился в сон, как нож. Рэйн сорвался с постели, сердце колотясь о рёбра. В отцовской горнице царил полумрак, разорванный конвульсиями фигуры на полу. Нэд бился в припадке, как подстреленный зверь, выкрикивая обрывки слов: «Реан… не уходи… прости…»

– Пап! – Рэйн бросился к нему, пытаясь прижать дёргающиеся руки. В следующее мгновение – ослепительная боль! Локоть отца со всей силой врезался в переносицу. Тёплая солёная струйка побежала по губам. Кровь.

Но он не отступил. Впился пальцами в отцовскую рубаху, прижимая бьющееся тело к полу, чувствуя, как под тонкой тканью ходит ходуном изуродованное трепетание мышц. Так и держал – сквозь боль, сквозь страх, сквозь солёный привкус на губах – пока судороги не отпустили.

Нэд замер. Медленно открыл глаза – мутные, невидящие, затянутые пеленой похмелья и горя. Продирал их кулаками, словно сквозь паутину.

– Реана…? – хрип вырвался из пересохшего горла, похожий на скрип ржавых петель.

– Я… Рэйн… – прошептал мальчик, сглотнув ком. Слезы жгли, смешиваясь с кровью на губах.

Взгляд отца остановился на нём. На секунду – всего на хрупкую секунду – в глубине мутных озер мелькнуло что-то человеческое. Узнавание? Стыд? Невыносимая боль? Рэйн успел подумать, что это – отблеск того самого человека, что когда-то подбрасывал его к потолку, смеясь громовым смехом.

Но свет погас. Зрачки снова расширились, стали пустыми, как выгоревшие угли. В них не осталось ничего, кроме бездонной, пьяной тьмы.

В ту же секунду Рэйн понял окончательно: отец мертв. Не физически. Тот сильный, добрый великан умер где-то внутри. В этой оболочке жила лишь тень, привязанная к бутылке невидимой цепью. Пленник Довракара в собственной гниющей плоти.

Нэд закрыл лицо руками. Из-под ладоней вырвался стон – нечеловеческий, раздирающий звук. Потом перешедший в надрывное рыдание, от которого похолодело внутри. Он плакал не о жене. Он выл по самому себе. По тому, кого навсегда потерял.

Деревня не оставила их на съедение беде. То ли из жалости, то ли по неписаному закону глубинки – раз в несколько дней на пороге появлялись гостинцы: горшок похлебки, мешочек муки, вязанка лука. Но чаще других приходила Нира, соседка с посеребренными висками. Ее фигурка, сгорбленная годами тяжелого труда, появлялась на рассвете с неизменной плетеной корзиной.

– Привет, Рэйнушка! Опять до петухов? – кричала она с порога, растягивая морщинистое лицо в улыбке. Улыбке доброй, но с горьковатой складкой у глаз – мальчику не нужно было видеть сочувствия, и она это знала. – Держи, солнышко, капустка нынче уродилась! Не смей воротить нос! – И ставила на скрипучие половицы корзину, доверху набитую овощами, пахнущими свежей землей.

Рэйн вытер потный лоб, оставив сажную полосу. За спиной лежала очередная неудачная попытка расколоть дубовый чурбак.

– Доброе… тетя Нира, – голос его сорвался. – Опять нас, как сирот подкармливаете. Лина обрадуется – морковку вашу обожает. Спасибо… – Он насильно выдавил улыбку, чувствуя, как жжет щеки унижение. Благодарность комом застряла в горле.

Но истинным спасением была бабуля Хидда. Ее избушка притулилась через три дома – низенькая, покосившаяся, как сама хозяйка. История ее висела над деревней тяжелым облаком: два года назад муж и сын ушли в осенний лес за лосем – и канули в безмолвие. Не нашли ни следов, ни тел. Только выли ветры в печной трубе по ночам, словно зовя их домой.

После той беды Нэд с Рэйном стали ее опорой: чинили кровлю, косили сено, кололи дрова. Теперь же колесо повернулось. Старушка, чье сердце ныло от невостребованной любви, словно пчела без улья, принялась опекать Карзовых с трогательной яростью. Она ворчала, как сорока, но под ворчаньем бился живой родник тепла – то самое, что Рэйн потерял с матерью. Без ее щитов с грибами, банных веников да подзатыльников «за дурость» они бы не выплыли. Особенно в тот день, когда отчаяние едва не сломало хребет…

День догорал багрянцем за лесом, а поленница все еще зияла провалом.

Рэйн впился потными ладонями в топорище. Под кожей заныли лопнувшие мозоли – липкая влага сочилась сквозь трещины загрубевшей кожи. «Еще пять…» – мысль споткнулась о ватную усталость. Мышцы звенели неповиновением.

Последний удар сорвался – лезвие свистнуло в сантиметре от сапога.

– Чёрт! – хрип вырвался сипло, словно сквозь пелену. В ушах – белый шум. Земля качнулась, став внезапно мягкой, как пуховая перина.

Он шагнул, пытаясь поймать равновесие, но ноги подкосились. Темнота поползла с краёв зрения мутными пятнами. Что-то тёплое и солёное заструилось по губам. Тыльная сторона ладони скользнула по лицу – кровавая мазня.

– Взял себя в руки, тварь! – прошипел он, но мир завертелся волчком. Пальцы разжались сами. Топор шлёпнулся в грязь с глухим чавканьем.

Тут тень упала на него.

– Ах ты, гриб сушёный, бестолковый! – грянул голос, от которого дрогнул воздух. Бабуля Хидда нависла над ним, широкоплечая, как дубовая плаха. – Ну и дурачина стоеросовая! Три жизни, што ль, как у кота подзаборного? Щас как веником по бубну тресну – не то что нос, мозги наизнанку выверну!

Она вцепилась в его шиворот мёртвой хваткой и потащила к скамье, бубня:

– Чтоб тебя медведи в стогу задавили! Держи, – сунула под нос тряпищу, пропахшую уксусом и полынью. – Жми к переносице, пока вся кровь не ушла, как у поросёнка под ножом! И не дёргайся, а то привяжу, как козла на базаре!

…

– Глазки-то закатились, как у сома на сковороде, – смягчившись, пробурчала Хидда, зачерпывая воду из кадки. – Ты ж не кузнец ещё, а сопляк несмышлёный! Загонишь себя раньше, чем до армии дорастёшь – кто ж тогда мою развалюху конопатить будет? А Линочку? На бабку бросил, сироту?

Она подняла топор (лезвие блеснуло последним лучом солнца) и спрятала его в сарае:

– Головой работать надо, а не хребтом, соломенный ты болван! А то помрёшь – и кто Лину с молоком водить будет? А?

Рэйн закрыл глаза. В висках стучало, но мир перестал плыть. Глоток воды из ковша показался нектаром.

– И реветь вздумаешь – волком вылью! – рявкнула бабка, растворяясь в сенях. – Ледяной ушат на башку – прочухаешься быстрее, чем Саэль фитиль щёлкнет!

Но в одно утро, когда серый свет лишь подбирался к горизонту, Рэйн уже стоял на пороге. Лина сладко сопела в люльке – она просыпалась лишь когда первый луч касался ее ресниц. Воздух висел неподвижно, пропитанный запахом сырой земли и гниющих листьев. Мальчик присел на корточки, пытаясь вдохнуть спокойствие, как учила бабуля Хидда: Вдох – наполняешься тишиной. Выдох – изгоняешь тени. Он повторял это как мантру, отгоняя остатки ночных кошмаров.

Но тишина… Она была не мирной. Гнетущей. Мертвой. Будто сама природа затаила дыхание.

Рэйн вскочил. И в тот же миг – услышал.

Хруст.

Как будто кто-то раздавил незрелую тыкву.

Чавк-чавк-чавк.

Мокрое, ненасытное, отвратительное.

Запах ударил в ноздри – медный, приторный. Кровь. Знакомый ужас сковал горло.

Он рванулся на ноги. Сердце колотилось, выпрыгнуть готово. Мир сузился до щели. Поворот головы – и он.

На углу дома Ниры, в сизом тумане, вырисовывалось Чудовище.

Спина – медвежья, покрытая свалявшейся шерстью цвета засохшей крови. Лисья морда с перекошенной в оскале пастью – клыки, длинные и кривые, как серпы смерти. Глаза – узкие желтые щели, светящиеся ядом. Слюна, смешанная с кровавой пеной, стекала на грудь. Лапищи – с лопату – впились в землю, когти чернели, увязая в глине и… кишках.

Оно пожирало… тётушку Ниру.

Её тело – изуродованная кукла в луже багрянца. Ноги дергались в последнем, жутком танце. Голова висела на лоскуте кожи. Из горла хлестала алая струя, ритмично, как из пробитого бурдюка, заливая траву. Чудовище урчало, вгрызаясь в мягкое брюхо, как ребенок в спелую дыню. Костный хруст. Мокрый чавк.

– Т-тётя… – хрип Рэйна был шепотом ужаса. Желудок вывернуло спазмом. Желчь обожгла горло.

Лисомедведь замер.

Желтые зрачки, как щелки ножен, медленно поползли вверх.

Взгляд – липкий, холодный – скользнул по мальчишке. И сузился.

Рэйн отшатнулся. Споткнулся о порог. В ушах – вой сирены. Ноги – ватные.

БЕГИ! – кричал инстинкт.

Тело – парализовано.

Чудовище выпрямилось. Клочья плоти упали с морды. Рык – низкий, вибрирующий, будто гром под землей.

ШАГ. Глубокая рытвина от когтя.

ЕЩЕ ШАГ. Ближе.

Адреналин хлестнул по жилам. Рэйн рванул к двери – ведро грохнуло!

Тишина взорвалась.

Лисомедведь взревел. Забор рухнул, как карточный домик.

– ОТЕЦ!!! – вопль сорвался в визг. Рэйн отползал задом к кузне.

Из двери вывалился Нэд. Спотыкаясь, заросший, но с кузнечным молотом в железной хватке. Глаза, мутные от сна и хмеля, расширились.

– К чертям собачьим… – хрип. Молот уже взлетал. – ПРОЧЬ ОТ СЫНА, ТВАРЮГА!

УДАР!

Глухой, сочный хруст. Череп зверя вминался в грязь. Осколки зубов, камни, комья земли. Густая черная кровь хлынула фонтаном из развороченной пасти, смешиваясь с вонючей пеной.

Нэд тяжело дышал, повернулся к Рэйн. Глаза искали сына, губы дрогнули в попытке улыбки… Рука потянулась…

Шш-шмык!

Медвелис взметнулся! Обрубок челюсти впился Нэду в бок!

– А-АРРГХХ! – рев отца слился со звериным рыком. Чудовище рвануло – Нэд рухнул. Когти рвали кожу, мышцы. Хлюпающий звук рвущейся плоти. Алая дуга ударила Рэйну в лицо – горячая, липкая. Страх испарился. Слезы текли ручьем.

«Нет! Не отдам!»

Топор. Тяжелый, знакомый. В пальцах. Рэйн бросился вперед с воплем, в котором смешались ненависть и отчаяние.

Удар! Хруст кости.

Зверь взвыл в агонии.

Хватка ослабла.

Желтые глаза закатились.

Туша рухнула в лужу крови и грязи.

Рэйн стоял над поверженным чудовищем, топор дрожал в руках.

Он добил не зверя, он зарубил что-то в себе. Хрупкое, беззащитное. Последнее, что связывало его с миром теплых песен и материнских рук.

Отныне в его груди билось только железо и ярость.

Через минуту деревня всколыхнулась. Сбежались все – кто с вилами, кто с ржавым топором, а у Миряя-плотника даже чугунная сковорода блестела в дрожащей руке. Они столпились вокруг твари, шепча имена восьми вечных и охая отворачиваясь в ужасе: «О Всесоздатель помилуй!», «Да это ж драморого отродье!», «Ниру-то бедную…». Но Рэйн уже мчался прочь, сквозь галдящую толпу – к хижине Талина. Только старый знахарь мог спасти отца.

Он летел, не чувствуя земли под ногами. Сердце колотилось, вышибая воздух: «Успеть! Должен успеть! Папка, держись, ради восьми!» Кровь на рубашке липла к коже, холодная и чуждая.

Дверь знахарской избушки с треском распахнулась от удара плеча.

– ТАЛИН! – голос сорвался на истеричный визг. – ПАПКУ… РВАНУЛИ… ЗВЕРЬ… – Слова путались со слезами и хриплыми всхлипами.

Старик даже не спросил. Схватил потрепанную сумку с травами и склянками – рука твердая, несмотря на возраст – и рванул за мальчишкой, не глядя на его окровавленную одежду. Их бег слился с гулом в ушах Рэйна – стон земли, крики ворона, собственное бешеное сердце.

Когда вернулись, воздух у дома был другим. Не медной вонью крови, а едким дымком бабушкиного костра – Хидда развела огонь, чтобы согреть умирающего.

…

Операция длилась до глубокой ночи. Когда отец, наконец, погрузился в забытье, а агония отпустила его изуродованное тело, Талин подошел к Рэйну. Старик был сер, как пепел. Глаза ввалились, руки дрожали – но не от страха. От немыслимой усталости. Облегчения на его лице не было. Только тяжесть.

– Т-Талин… – Рэйн сглотнул ком. Голос предательски задрожал. – Он… он ведь выживет?

Знахарь положил костлявую руку ему на плечо. Вес ее был невыносим.

– Выживет… – пауза повисла, густая, как смола. – Но ходить… не сможет. Позвоночник… перекусило, как щепку. Сожалею, малыш… – Последняя фраза прозвучала шепотом, но ударило, как обух топора.

Время текло, как вода в заболоченной реке – медленно, тяжело. Нэд отходил от ран мучительно. Теперь он был прикован к креслу – калека, но не сломленный. Странное спокойствие снизошло на него. Он бросил пить – будто выплеснул последнюю кружку Довракара вместе с грязной водой. Местный плотник смастерил ему деревянную колесницу на железных ободах по чертежу Нэда. Скрипучая, неуклюжая, она стала его ногами. Он снова мог двигаться по дому, даже вернулся к горну.

Сам переделал кузню: привинтил наковальню пониже, к массивной стойке рядом с креслом. Теперь каждый удар молота отзывался не только звоном стали, но и глухим стоном в его перебитой спине. Бам! – боль пронзала позвонки. Бам! – пот заливал глаза. Но он ковал. Яростно, одержимо. Как будто раскаленным металлом мог выжечь из души прошлое: пьяное бессилие, слезы Реаны, свой позор. Каждый удар был покаянием.

Однажды, когда закат заливал кузню багрянцем, он подозвал сына. Голос был хриплым, но твердым:

– Не стану больше обузой, сынок. Прости старика… – Он грубо вытер рукавом предательскую влагу на щеках. – Гляжу на тебя… и сердце рвется. Ты… мужчина. Настоящий. Горжусь. – Его руки – все еще могучие, покрытые старыми ожогами – сжали Рэйна в объятиях, прижав к колченогому креслу. Запахло потом, металлом и… невыплаканным горем.

И Рэйна прорвало.

– Наконец-то, проклятый старик! – вырвалось сквозь стиснутые зубы. Он вцепился в отцовскую рубаху, как когда-то в детстве, но теперь его пальцы не детские – кузнечные, сильные. – Я… я так устал… пап… – Рыдания трясли его тело. Это были слезы не слабости. Это был крик камня, расколотого годами непосильной ноши.

С той ночи что-то сдвинулось. Тяжёлая дверь между мирами приоткрылась. Появились крохи времени – не для выживания, а для себя. Мальчик с топором и вечным чувством вины начал умирать. Рождался воин. И этот тихий сдвиг изменил всё. Скорость падающего камня, траекторию стрелы, узор судьбы на пергаменте вечности.

Он достал меч. Не оружие – пока лишь грубую полосу металла, тайком выкованную из отцовской заготовки. Неуклюжая тяжесть неестественно тянула руки к земле – непосильная ноша для четырнадцатилетних плеч. Но выбора не было. Это был единственный клинок, что не ушел на выпивку.

Ноги сами понесли его туда – на поляну у старой кривой березы. Здесь, под ее шелестящим покровом, он когда-то собирал землянику и плакал в кулак, пряча детское горе от мира. Теперь слез не было. Только ледяная ярость, закалявшаяся с каждым шагом. Он вскинул меч, представляя не древесную кору, а лисью морду чудовища. Желтый глаз. Оскал клыков. Хруст костей тети Ниры. Каждый замах – клятва, высекаемая в воздухе: «Никто больше не умрет из-за моей слабости! Никто!»

Первый удар обрушился на березу. Треск! – будто сама природа вскрикнула от боли. Рукоять вырвалась из окровавленных ладоней, оставив липкие полосы на железе. Он поднял клинок, сжал рукоять мертвой хваткой – крепче, злее. Костяшки побелели.

Так начались годы. Изо дня в день. Под палящим солнцем и ледяным дождем. Поляна стала храмом, береза – алтарем, а меч – исповедью.

Хруст костей Ниры – УДАР!

Чавканье её плоти – УДАР!

Рёв отца – УДАР!

В первые месяцы клинок глупо застревал в сучьях, оставляя лишь рваные раны на коре. К исходу лета – вонзался уже на треть ствола, высекая щепы, как осколки прошлого. Через год лезвие било в самое сердце дерева, рубя не древесину, а демонов в своей душе:

Страх – рубленый удар в щепки!

Боль – удар вдоль волокон!

Слабость – удар на излом!

И в тот день, когда кривая береза рухнула с грохотом разбитого колокола, в Рэйне пало что-то последнее, хрупкое. Тот мальчик, что когда-то рыдал здесь в подушку из мха, умер навсегда. Среди щепы и обломков остался только клинок. И человек, поднявший его рукоятью к небу – немой клятвой к безжалостным богам.

…

Пять лет спустя…

Рэйн возвращался с утренней тренировки, рубашка прилипла к спине, мышцы горели приятной усталостью. На подходах к дому – замер. У крыльца, неестественно блестя на фоне потемневших бревен, стояли двое в латах. «Королевские псы? Какого черта…»

Холодная игла страха кольнула под рёбра.

Лина.

Отец.

Они же спят.

Он слился с тенью сарая, скользнул вдоль стены, бесшумно приоткрыл дверь в сени. Из горницы – голоса. Грубые, чужие:

– …его тут НЕТ, корявая ты оглобля! – рявкнул отец. – Вали отсюда, пока целы!

Ответный удар кулаком по столу. Звон посуды.

– Не ври, калека! – просипел чужой голос, тощий и злой. – Корат Майр, он прячет сына!

– Лурат нам головы поснимает! – вторил другой.

Шарканье. Стук. Шелест бумаги. Список.

– Нэд Карзов! – голос, как удар кнута. – Именем короны! Выдать Рэйна Карзова для службы в академии Бронте. Немедленно!

Грохот. Стол опрокинут.

– Пошел на хрен, ублюдок! – Нэд плюнул в сторону голоса. – Ищи сам, если шкура чешется. А то… – Он потянулся к стоящему у кровати молоту.

Звон меча. Клинок сверкнул над головой отца.

В Рэйне что-то лопнуло. Белая, знакомая ярость та, что убила лисомедведя, хлынула в жилы.

«Нет. Теперь – я сильнее».

Он сорвался с места. Вихрь.

Первый солдат – удар сапогом под колено. Хруст. Крик. Падение, как мешка с гвоздями.

Второй, тот что замахнулся на отца – тупой стороной тяжёлого тренировочного клинка вгрызся в солнечное сплетение.

Тупой удар, лязг лат.

Мужчину отбросило к стене. Он рухнул, разбив уже перевёрнутый стол то ли с треском древесины, то ли костей…

– Перебор… – мелькнуло в голове Рэйна, он видел искривленную кирасу солдата. «Казнь. За убийство королевского слуги». Сердце колотилось о ребра, но взгляд был ледяным.

– Вот и я. Кому еще? – голос ровный, лишь легкая одышка.

– Ты… драмора тебя дери! – Нэд приподнялся на локте, гневно тыча пальцем в разбитый стол. – Целых пять медяков стоил! – Но гнев сменился дикой гордостью, губы растянулись в оскале. – Зато… как вдарил! – Он поднял загребущую руку, большой палец – к потолку. – Моя кровь!

Первый солдат, прихрамывая, поднялся. – С-стоять! Не р-рыпайся! – Голос дрожал, как осиновый лист.

Адреналин еще пенился в крови, но разум холодно оценил: «Лина. Отец в кресле. Бежать не смогут». Глубокий вдох. Выдох. Дрожь в руках стихла. Пальцы разжались. Меч упал на грязный пол с тяжелым лязгом. Теперь это был просто кусок железа. Не оружие. Орудие их гибели, если он ошибется.

Солдат с перебитым коленом, хрипя от боли, подполз как раненый жук. Грубо скрутил Рэйну руки за спину – суставы хрустнули с противным щелчком.

– А-аргх! – Рэйн вырвалось нечеловеческое рычание. Весь его напускной контроль испарился, оставив лишь дикую ярость в глазах. Но он не сопротивлялся – мысль о Лине пригвоздила на месте.

Второй стражник поднялся, кряхтя. Одной рукой прижимая погнутую кирасу, где четко отпечатался контур тупого меча, другой рукой со всей дури всадил кулак Рэйну под дых.

– Держи… сучонок… – прошипел он, выплевывая кровь.

В дом ворвались остальные – трое, с обнаженными клинками.

– К лурáту Маркому! – рявкнул старший, указывая на свою помятую кирасу. – Живо! И если кто ляпнет про… это… – Его плевок гулко шлепнул на порог, оставив мокрую звезду. – …я ему кишки на знамя Бронте намотаю!

Рэйна потащили через деревню под перешептывания из-за ставня. Командир сидел на пне у коновязи – невысокий, но кряжистый, как корень векового дуба.

Даже в неподвижности чувствовалась сила пружины – каждый жест экономен, точен. Но в первую очередь бросался в глаза шрам. Жуткая борозда, рассекавшая левую щеку от виска до подбородка – багрово-синяя, неровная, будто земля после плуга.

Под ней – глаза. Хищные, острые, как обсидиановые лезвия. Они едва виднелись из-под нависших белесых бровей, густых, как мох на северной скале. И только забавные, пышные усы, шевелящиеся в такт его жвачке, смягчали этот облик старого волкодава.

Молодой солдат, переминаясь с ноги на ногу, щелкнул каблуками:

– Лурат Марком! Пропажа… то есть, призывник найден, вот! – толкнул Рэйна к лурату.

Старый вояка медленно поднял голову. Одна седая бровь поползла вверх, словно изогнутый клинок. Взгляд – острый, как шило, – скользнул по Рэйну с ног до головы.

Крепкий сажень, – мелькнуло у него. Не великан, но на полголовы выше самого Маркома. Рубаха закатана по локоть – и под кожей, покрытой ссадинами, ожогами и шрамами, играли жилы. Широкие плечи, грудь колесом, осанка, будто проглотил аршин. Волосы, темные и непослушные, стянуты в короткий хвост на затылке – метка работяги.

Но глаза… Глаза выдали все. Решимость – да. Но глубже, в самой глубине зрачков – тень. То ли горе закопанное, то ли ярость на привязи.

– Так точно, это Рэйн Карзов! – гаркнул солдат, вытягиваясь в струнку.

Брови Маркома взметнулись к границе лысины, открыв удивленные, ясные глаза.

– Карзов?! – Голос старика грохнул, как выстрел. – Да неужто ж? Ты Нэдов сын?!

Рэйн нервно дернул уголком губ. «Знает отца? Откуда?..»

Марком потер подбородок, усы заходили ходуном, будто две дерущиеся гусеницы.

– Сын Карзова… да в бегах! – фыркнул он себе в усы. – Дурат Тисвин! Докладывай, как было, а не как вши в шинели плодятся!

Солдат заерзал, глаза забегали по стенам, голос запрыгал:

– Т-так точно! Неявившихся… по списку… корат Бриг повёл отряд на поиски, к месту проживания призывника Карзова! Постучали – тихо! Вошли… Нэд Карзов, инвалид-то, лежачий… стал угрожать корату! Потом… – солдат глотнул, – …потом этот… из засады напал! Нас двоих…!

Марком скрестил руки на груди, лицо потемнело, как грозовая туча:

– Карзов! Твои показания?!

«Правда дороже». Рэйн выпрямился:

– Так точно. Пока меня не было – в МОЙ дом вломились. А этот «корат» ваш – меч на калеку отца занес! Вот я его и.… хлопнул.

Тишина. Марком закрутил ус на палец… и вдруг грянул такой хохот, что задрожали стёкла в казарменных окнах.

– Ха! Так держать, курсант! Весь в отца! – Он сморщился, как будто от зубной боли, указывая на солдата: – Тисвин! Тащи сюда Брига, живо! А потом – рапорт на стол, чтоб до зарезу! И чтоб синяки были видны!

– Есть! – Солдат метнулся, как ошпаренный.

Старик шагнул к Рэйну, шершавая ладонь легла ему на плечо:

– Ну-ка, докладывай, как старик Нэд? Жив? Пьёт? Глазами не косит? Сто лет, черт, не виделись!