Сборник
Глава 1: Последний Аккорд
Септим встретил нас вечным предсмертным хрипом. Туман, густой, как похоронный саван, цеплялся за шпили почерневших соборов и ржавые скелеты портовых кранов. Воздух был пропитан запахом гниющей рыбы, соленой воды и чего-то старого, заплесневелого – запахом самого города, медленно опускающегося на дно. Я вел Иру по скользкой брусчатке набережной «Черных Слез», моя рука в ее руке была единственной теплой точкой в этом ледяном мире. В кармане старого кожаного пальто жалобно позвякивали струны от гитары – я только что выложил душу в клубе «Гробовой Колокол», и отзвук той боли все еще вибрировал в костях.
«Играл как одержимый, Леша», – ее голос, тихий и чистый, как колокольчик на фоне городского гула, пробил мрак. Она прижалась ко мне, искала тепло. – «Как будто хотел сжечь это место дотла звуком».
Я хрипло усмехнулся. Она была права. Моя музыка – мрачный дарк-фолк, переплетенный с индустриальными диссонансами – была криком в бездну. Криком, который слышала только она. Ира. Мой свет во тьме Септима. Мой якорь и моя навязчивая идея. Без нее я бы давно растворился в этой гнили, как тысячи до меня.
«Хотел», – признался я, голос сорванный от крика и дыма. – «Но не сгорело. Никогда не сгорает. Только гниет медленнее».
Мы свернули в узкий переулок между высокими, облупленными зданиями. Фонари здесь давно умерли, их стекла выбиты. Единственный свет – тусклое пятно луны, пробивающееся сквозь вечный смог. Тень от готических карнизов ложилась на землю, как когти гигантской мертвой птицы. Именно здесь, в этой пасти тьмы, мы их увидели.
Черный лимузин, неуместный и зловещий, как катафалк. Двое мужчин. Один – высокий, широкоплечий, в дорогом, но мрачного кроя пальто. Его лицо в тени, но ощущение холода исходило от него волнами. Рипперт Гробман. Мозг семьи, стратег в безупречных перчатках. Рядом – его противоположность. Приземистый, мощный, как бык. Даже в полутьме чувствовалась его свирепая энергия. Шея толщиной с бычье бедро, коротко стриженные щетинистые волосы. Мордан Гробман. Его кулак и палач. Они передавали тяжелый металлический чемодан какому-то щуплому человечку в очках, который тут же юркнул в темноту.
Мы замерли. Застигнутые врасплох. Глупая случайность. Роковая.
Рипперт повернул голову. Очки блеснули тускло. Его взгляд, лишенный эмоций, как у змеи, скользнул по нам. Мордан последовал за взглядом брата. Его губы растянулись в медленной, тупой ухмылке, обнажая желтые зубы. В улыбке не было веселья. Только предвкушение.
«Уходим», – прошептала Ира, ее пальцы вцепились в мою руку с силой отчаяния. – «Быстро, Леша!»
Но было поздно. Рипперт кивнул, едва заметно. Мордан оторвался от лимузина и пошел к нам. Не спеша. Как хищник, знающий, что добыча не уйдет. Его тяжелые сапоги гулко стучали по брусчатке.
Адреналин вонзился мне в горло ледяной иглой. Я толкнул Иру за спину. «Беги! К людям!»
Она не побежала. Замерла, как олененок перед фарами. Страх сковал ее.
Мордан был уже рядом. Запах дешевого одеколона, пота и чего-то металлического ударил в нос.
«Куда спешите, музыкант?» – голос Мордана был низким, хриплым, как скрежет камня по камню. – «Услышали что-то лишнее?»
«Проходим мимо», – выдавил я, пытаясь звучать тверже, чем чувствовал. – «Не видели ничего».
Мордан засмеялся. Коротко, грубо. «Видели. Очень даже видели». Его рука, тяжелая, как кувалда, схватила меня за грудки пальто и прижала к мокрой, холодной стене. Дыхание с запахом перегара и крови обожгло лицо. «Нехорошо подглядывать, мальчик. За это бьют».
За его спиной я видел, как Рипперт спокойно сел в лимузин. Машина тихо тронулась, растворившись в тумане. Нас оставили наедине с Морданом. Холодный ужас сковал внутренности.
«Отстань от него!» – крикнула Ира. Голос дрожал, но в нем была сталь. Она бросилась вперед, пытаясь оттолкнуть Мордана. Как мотылек, бьющийся о камень.
Мордан даже не пошатнулся. Он повернул к ней голову, и его ухмылка стала шире, откровеннее. Звериной. «А у тебя, красотка, огонек. Люблю, когда огонек». Он швырнул меня в сторону, как тряпку. Я ударился плечом о выступ стены, боль пронзила ключицу. Гитара на спине жалобно хрустнула.
«Леша!» – вскрикнула Ира.
Мордан шагнул к ней. Я попытался вскочить, но его сапог вдавил меня обратно в грязь. Весь его вес обрушился на мою грудь. Ребра захрустели. Воздух с хрипом вырвался из легких. Я задыхался, глотая туман и собственную кровь, хлынувшую в горло от разбитой губы.
«Смотри, как твой герой ползает», – прошипел Мордан, глядя на Иру. Его рука схватила ее за волосы, резко запрокинув голову. Она вскрикнула от боли. – «Смотри хорошенько».
Я видел ее глаза. Огромные, полные чистого, животного ужаса. Видел, как Мордан другой рукой зажимает ей рот, глуша крик. Видел, как он тащит ее вглубь переулка, туда, где тьма была абсолютной. Я рванулся, но это было бесполезно. Он был гора плоти и жестокости. Его сапог снова обрушился на меня. На сей раз – в лицо.
Мир взорвался белой вспышкой, потом погрузился в чернильную тьму. Я услышал, как треснула кость. Нос? Скула? Не важно. Я услышал рвущуюся ткань. Услышал сдавленный, полный нечеловеческого отчаяния стон Иры. Услышал тяжелое дыхание Мордана. Услышал его низкое бормотание, слова, от которых кровь стыла в жилах, даже моей, уже пролитой.
Я пытался кричать. Только хрип и пузыри крови вырывались из горла. Я пытался ползти. Руки скользили в грязи. Туман затягивал раны липкой пеленой. Сознание уплывало. Но звуки… звуки оставались. Каждый шорох ткани, каждый прерывистый всхлип Иры, каждый удар, каждый мерзкий хрип Мордана вонзались в мозг раскаленными иглами.
Потом – оглушительный удар. Не по мне. По чему-то твердому рядом. Моя гитара. Мордан, закончив свое дело, наступил на нее сапогом. Дерево хрустнуло, струны взвыли пронзительно, как души в аду, и замолкли. Последний аккорд моей жизни.
Его сапог снова навис надо мной. На сей раз – целясь в голову.
«Прощай, музыкант», – прорычал он. – «Не по нотам получилось».
Удар. Абсолютная, всепоглощающая тьма. Без звука. Без ощущений. Ничего.
Сознание вернулось, накрытое волной ледяного ужаса.
Не дыхание. Не сердцебиение. Холод. Пронизывающий, костный. Он был повсюду. Обволакивал, проникал внутрь, выжигал остатки тепла. Я лежал лицом вниз во чем-то вязком, тяжелом, пахнущем гнилью и мазутом.
Я открыл глаза. Вернее, попытался. Правый глаз залеплен густой слизью и грязью. Левый видел лишь мутные разводы – черную воду, масляные пятна, пузыри грязи, всплывающие передо мной. Я был погружен в эту жижу по грудь. В канале. Канал «Черных Слез». Тот самый, куда стекают все нечистоты Септима.
Попытка вдохнуть обернулась спазмом. Вода и грязь хлынули в рот, в легкие. Я захлебнулся, забился в немом ужасе. Тело не слушалось. Оно было чужим, разбитым. Грудь горела адской болью – там, где ломались ребра под сапогом Мордана. Лицо распухло, губа разорвана, нос – сплошная боль. Но это была… физическая боль. Знакомая. Ужаснее было другое.
Пустота.
Я оглянулся с трудом, вращая головой в вязкой жиже. Туман висел низко. Ржавые корпуса барж. Темные очертания причала. Никого. Только я.
Ира.
Где Ира? Они утащили ее. Мордан утащил ее в ту тьму… после…
Волна тошноты, сильнее любой физической боли, подкатила к горлу. Воспоминания врезались, как нож: ее крик, заглушенный рукой. Рвущаяся ткань. Ее глаза, полные ужаса. Его тяжелое дыхание…
Нет.
Я рванулся, пытаясь выкарабкаться. Руки, слабые, одеревеневшие от холода, скользили по скользким камням набережной. Ноги не чувствовали дна. Каждая попытка двигаться отзывалась невыносимой болью в груди. Я снова погрузился с головой, наглотавшись мерзкой жижи. Отчаяние, черное и густое, как вода вокруг, начало затягивать меня.
И тогда… сквозь звон в ушах, сквозь бульканье воды, сквозь стук собственного, едва живого сердца – я услышал.
Сначала – ее.
Тихий, прерывистый стон. Полный такой нечеловеческой боли, страха и унижения, что я почувствовал его физически, как нож, вонзающийся между ребер. Не ушами. Всей своей изуродованной сутью. Это был голос Иры. Искаженный, сломанный, но ее. И он шел не извне. Он звучал внутри моей черепной коробки. Гулко. Невыносимо.
«Ле… ша… бо… льно…»
За ним пришел хор.
Шепот. Стоны. Вой. Рыдания. Скрип несмазанных петель. Звук падающих капель в пустоту. Сотни, тысячи голосов, сливающихся в жуткую симфонию отчаяния. Они наполняли мою голову, давили на виски, вытесняя последние мысли.
«…жива… Гробман… Маяк… Пытки…»
«…помоги… боль… не могу…»
«…отомсти… за нас… за всех…»
«…веди нас… веди… ВЕДИ!»
Голоса утонувших. Запытанных. Проданных. Забытых душ Септима. Они нашли меня. Нашли щель между жизнью и смертью, в которой я застрял. И ворвались.
Я заорал. Или мне показалось? Из моего горла вырвался лишь хриплый пузырь, лопнувший на поверхности канала. Но внутри мой крик слился с хором мертвых. Ярость. Первородная, слепая, всесжигающая ярость поднялась из глубин, куда сильнее холода и боли. Ярость на Мордана. На Рипперта. На Гробманов. На весь этот проклятый, гнилой город. На себя – за слабость, за то, что не смог защитить ее.
Она дала силу.
Словно током ударило по онемевшим конечностям. Я впился пальцами в щель между камнями набережной. Кость скрипела, мышцы горели, но я подтянулся. С нечеловеческим усилием выволок свое разбитое тело из ледяной могилы. Вывалился на мокрую, скользкую брусчатку. Лежал, сотрясаясь от кашля, изрыгая черную воду и слизь. Каждый вдох резал легкие.
Но я был здесь. Не там. Не в вечной тьме.
Я поднял голову. Левый глаз, протертый окровавленной рукавицей, с трудом фокусировался. Туман. Ржавые цепи. Темная вода канала. И… у края причала, наполовину в воде – сломанный корпус моей гитары. Несколько струн торчали, как расстроенные нервы. Я пополз к ней. Каждый сантиметр – пытка. Схватил гриф. Дерево было холодным, мокрым, но знакомым. Прикосновение к нему вызвало новую волну – не только ярости, но и знания. Смутного, как сон. Я чувствовал их – Гробманов. Их страх. Их грязь. И я чувствовал ее. Иру. Ее боль. Ее страх. Ее слабую, едва теплящуюся искру жизни где-то в каменных недрах города. В Маяке. «Слеза Моряка».
Хор в моей голове завыл громче, сливаясь в единый вопль: «ВЕДИ!»
Я вцепился в обломок гитары, впиваясь ногтями в дерево. Зубы стиснуты так, что челюсть трещала. Из разбитой груди вырвался не крик, а низкий, хриплый рык, больше похожий на предсмертный хрип зверя.
«Иду».
Первое слово, произнесенное после смерти. Оно прозвучало не во тьме Септима. Оно прозвучало из тьмы. Из той самой щели, куда меня столкнули. И это был не голос Лео-музыканта.
Это был голос Проводника. Первый аккорд новой, страшной симфонии. Похоронного марша для Гробманов.
Сквозь туман, цепляясь за камни, я пополз в город. Навстречу ее боли. Навстречу их смерти. Сломанная гитара, мой единственный якорь в этом новом аду, волочилась за мной по мокрому камню, издавая жалобный, скребущий звук. Звук начала конца.
Глава 2: Прах и Тени
Септимский туман обволакивал меня липкой, холодной пеленой. Каждый шаг от канала давался адской болью. Сломанные ребра впивались в легкие при вдохе. Грязь и запекшаяся кровь стягивали кожу на лице. Но хуже всего была пустота. Пустота там, где раньше билось сердце, отзывавшаяся эхом на каждый ее стон в моей голове.
«…Леша… где ты… больно…»
Ее голос, слабый, разбитый, как последняя струна на моей… Я посмотрел на обломок грифа в руке. Дерево было холодным. Чужим. Как и все теперь.
Я не помнил, как добрался. Ноги, подчиняясь какому-то древнему инстинкту или просто остаткам мышечной памяти, сами привели меня. Узкая улочка «Тихий Плач». Дом. Наш дом. Вернее, моя конура над старым складом нот и инструментов. Маленькое окно под крышей, которое Ира завешивала дешевой тканью, чтобы создать уют. Теперь оно было темным. Слепым.
Ключ. Где ключ? Карманы пальто были порваны, вывернуты. Они обыскали меня перед тем, как сбросить в канал. Я толкнул дверь плечом. Замок, хлипкий всегда, сдался с жалобным треском.
Запах. Первое, что ударило. Не кровь. Не смерть. Запах нас. Пыль, конечно. Затхлость. Но под ней – едва уловимый шлейф ее духов, дешевых и сладких. Запах старой бумаги и дерева от моих нот и гитар. Запах вчерашнего кофе, который она не допила, торопясь на мой концерт. Жизнь. Застывшая, как фотография.
Я шагнул внутрь и замер. Хаос. Они были здесь. После переулка. Искали что? Доказательства? Деньги? Просто издевались?
Стул – перевернут. Стол – сдвинут, ящики вывалены на пол. Ноты – мои черновики, испещренные ее смешными пометками («здесь слишком грустно, Леш, добавь искру!» или «боже, это гениально!») – разорваны, затоптаны в грязи сапог. Кружка, которую она мне подарила – с глупым смайликом – валялась в углу, разбитая. Осколки фарфора блестели в слабом свете, пробивающемся сквозь грязное окно.
Но хуже всего была тишина. Тишина, в которой звенел ее сдавленный стон в моей голове. Тишина, где раньше звучал ее смех, ее споры со мной о музыке, ее тихое напевание, пока она копалась в моих нотах.
Я подошел к крошечной раковине. Заглянул в кривое зеркальце над ней. И увидел.
Не себя. Чужого. Лицо – маску из грязи, запекшейся крови и фантасмагорических синяков. Правый глаз заплыл, левый горел лихорадочным, нечеловеческим светом из глубокой тени глазницы. Волосы слиплись в комья. Одежда – рванье, пропитанное канальной жижей и… Его следами. Следами Мордана. Его сапог. Его рук.
«…не трогай… прошу…» – ее шепот слился с моим отражением.
Я рванул кран. Вода, ржавая и ледяная, хлынула с шипением. Я сунул руки под струю, пытаясь смыть грязь, кровь, его прикосновения, ее боль. Я тер лицо, раздирая струпья, пока кровь снова не пошла по щекам, смешиваясь с водой и грязью. Но это не помогало. Сквозь грязь проступало все то же чужое лицо. Лицо мертвеца. Лицо того, кто не смог ее защитить.
«Трус…» – прошипел я самому себе, глядя в глаза призраку в зеркале. Голос сорвался в хрип. «Слабак… Ничтожество…»
Я отшатнулся от раковины, наткнувшись на перевернутый стул. Упал на колени посреди хаоса. Руки нащупали что-то под ногами. Бумага. Разорванная нота. Моя музыка. И ее почерк. Круглый, смешной. Рядом с моим мрачным аккордом она написала: «А здесь – свет. Ты его чувствуешь? Я – чувствую. Когда ты играешь.»
«Ира…» – имя вырвалось стоном. Не из горла. Из той черной дыры в груди. По щекам поползло что-то горячее. Слезы? Но у мертвецов нет слез. Это была грязь. Или кровь. Или просто иллюзия.
Я собрал обрывки нот, трясущимися руками пытаясь сложить хоть один лист. Пальцы не слушались. Бумага рвалась. Все было уничтожено. Как наша жизнь. Как я.
«…помоги…» – ее голос в голове, слабый, как дыхание мотылька.
Чем? Я был здесь. В нашем доме. В пепле нашего счастья. Я был разбит. Мертв. Беспомощен. Я не мог даже подняться с колен. Ярость, которая вела меня от канала, испарилась, оставив только ледяную, всепоглощающую пустоту и вину. Глубже, чем сломанные ребра. Острее, чем сапог Мордана.
Я сжал обрывки нот в кулак. Бумага впилась в ладонь. Не больно. Я уже не чувствовал такой боли. Я чувствовал ее. Ее боль. Ее страх. Ее отчаяние там, в каменном чреве Маяка. И пока я здесь, валяюсь в пыли, они делают с ней…
Новый звук ворвался в мою голову, перекрывая ее стон. Не голос. Хор. Тот самый, из канала. Но теперь яснее. Ближе.
«…слабак…»
«…лежишь в пыли… пока она страдает…»
«…вставай…»
«…вставай, ТРУС!»
«…ОТОМСТИ!»
Их шепот, сперва тихий, как шорох крыс за стенами, нарастал. Сотни голосов. Тысячи. Утонувшие. Запытанные. Проданные. Их ярость, их неутоленная жажда мести хлынула в пустоту внутри меня, как черная смола, заполняя трещины, склеивая осколки. Она не была моей. Она была их. Но она давала силу. Жгучую. Темную. Нечеловеческую.
«Встань, Проводник! – загремело в черепе. – Встань и ВЕДИ НАС!»
Их коллективная воля подняла меня. Ноги, чужие и тяжелые, выпрямились. Я стоял посреди разрушенного гнезда, сжимая в одной руке обломок грифа, в другой – смятые, кровавые обрывки наших с Ирой нот. Я больше не плакал. Не мог. Они не давали.
Я посмотрел на разбитую кружку. На смайлик, расколотый пополам. На хаос, оставленный Гробманами. На свое отражение в осколке зеркала на полу – искаженное, нечеловеческое, с горящим в тени глазом.
Пустота сменилась. Не яростью. Ледяной решимостью. Острее сталила. Тверже гранита.
Я повернулся. Отбросил смятые ноты. Они были прошлым. Пепел.
Шагнул к двери. Хор завыл одобрительно. «Да! Да! К МЕСТИ!»
На пороге я остановился. Оглянулся в последний раз. На темную, холодную конуру, которая уже никогда не будет домом. На разбитый смайлик.
«Иду, Ира», – прошептал я. Голос был чужим. Голосом Хора. Голосом Септима. Голосом самой Смерти. «Обещаю. Они заплатят. Все.»
Я вышел, хлопнув дверью. Звук пустого замка щелкнул за спиной, как последняя точка в умершей жизни. Туман принял меня в свои холодные объятия. Обломок гитары в моей руке издал тихий, надтреснутый звук. Не нота. Первая капля крови грядущей бури.
Глава 3: Первая Кровь Проводника
Туман Септима стал моей второй кожей, липкой и ледяной. Он скрывал мои шаги – тяжелые, неровные, как походка ожившего трупа – и мои раны, но не мог заглушить их. Два хора звучали в моей разбитой голове, сплетаясь в адскую симфонию:
Ее. Иры. Стон, превратившийся в тонкую, непрерывную нить агонии. Он вибрировал где-то в районе виска, постоянный, изматывающий, как капающая на рану вода. «…боль… темно… холодно… Леша… где…» Каждое смутное слово – нож в и без того разорванную душу. Я чувствовал ее слабеющий пульс жизни где-то в каменном чреве Маяка, как слабый радиосигнал сквозь помехи.
Их. Хор Мертвых. Он был громче, настойчивее, заполняя пустоту, оставленную сломанными ребрами и разбитой жизнью. Шепот превратился в гул, в набат. Тысячи голосов требовали, торопили, подталкивали: «…вперед… к докам… Глеб… его кровь… начало…» «…он их пес… пес Мора…» «…отомсти за Лиду… за Витька… за всех, кого он бросил в трюмы…» Их ярость была топливом, вливающимся в мои онемевшие мышцы. Их коллективная память рисовала карту в моем сознании – грязные доки «Черных Слез», где Глеб, бывший портовый грузчик, ставший тупым орудием Мордана, патрулировал ночью.
Путь был кошмаром. Каждый шаг отзывался скрежетом костей в груди. Легкие горели, вытягивая из тумана не воздух, а ледяную влажную грязь. Я спотыкался о невидимые под липкой жижей камни, падал, разбивая колени о брусчатку, и поднимался снова, гонимый ее стоном и их неумолимым шепотом. Обломок гитары в моей руке был не просто куском дерева. Он был антенной, проводником. Через него я чувствовал вибрацию города – страх, гниль, металлический привкус насилия, исходивший от Доков. И слабый, отчаянный импульс ее жизни, как маячок в кромешной тьме, указывающий на Маяк. Долгий путь… Так долго… А она там…
Ссылка горела на стене, как клеймо моего нового «я». Я не выживший. Я – та самая Стальная Песня: https://youtube.com/shorts/z3__Hs5mQOg?si=yuMs7xaCuYdGYCPf
Доки «Черных Слез» были входом в преисподнюю Септима. Гигантские, ржавые скелеты судов, вросшие в гнилую воду канала. Запах рыбы сменился смрадом мазута, гниющей древесины и… чем-то сладковато-тошнотворным, витавшим вокруг одного из заброшенных складов. Их склад. Хор зашелся в ненавистном шепоте: «…там… заперты… как скот… ждут ножа…»
Именно там, под навесом, освещенным тусклым, мерцающим фонарем, маячила фигура. Глеб. Человек-гора, хотя и поменьше Мордана. Плечи, как у быка, шея, вливавшаяся в туловище без намека на талию. Лицо – сплошные бугры синяков и шрамов, маленькие свиные глазки, тупо вглядывающиеся в туман. В руке – тяжелая дубинка с шипами, свисающая, как продолжение его кулака. Он прислонился к ржавому контейнеру, жуя что-то, его дыхание клубилось паром в холодном воздухе. Рядом валялись пустые бутылки из-под дешевого самогона.
«…мозги пьяные… тупой как пробка… но сильный… как бык…» – пронеслось в Хоре, сопровождаемое вспышками чужой боли – ударов этой дубинкой, криков, хруста костей. Глеб был стражем ворот. Первым камнем на моем пути. И первым долгом Хора.
Я вышел из тумана. Не прячась. Медленно. Шаркая ногами по скользким доскам причала. Моя фигура, закутанная в грязное, рваное пальто, с лицом, скрытым тенями капюшона и синяками, должна была казаться призраком или пьяным бродягой.
Глеб насторожился. Оттолкнулся от контейнера, тяжело вставая во весь рост. Дубинка приподнялась.
«Эй! Козел!» – его голос был хриплым, как скрип ржавых петель. – «Шляешься не по делу? Это частная территория! Проваливай, пока цел!»
Я не ответил. Продолжал идти. Шаг за шагом. Сжимая обломок грифа. Хор в голове завыл громче, настойчивее: «…его кровь… его боль… ОТДАЙ НАМ…»
«Ты глухой, урод?» – Глеб шагнул навстречу, его тупое лицо исказилось раздражением. – «Я щас тебя…»
Он не договорил. Его свиные глазки сузились, вглядываясь. Пьяный мозг медленно соображал. Он узнал лицо? Или просто почувствовал что-то неправильное? Нечеловеческое? Он видел, как меня сбросили в канал. Видел работу Мордана.
«Ты…» – он пробурчал, замедляя шаг. – «Ты же… тот музыкант? Башка? Мор тебя…»
«…МОР!» – имя, как кнут, ударило по Хору и по мне. Вспышка ее крика – «Нет!» – слилась с их ревом. Я рванул вперед.
Глеб был силен, но медлителен и пьян. Он замахнулся дубинкой, мощно, но предсказуемо. Я не уворачивался. Я впустил удар. Дерево с шипами обрушилось мне на плечо. Хруст. Боль, острая и жгучая, пронзила тело. Но это была моя боль. Знакомая. Ничто по сравнению с ее стоном в голове. Ничто по сравнению с яростью Хора.
Я не отлетел. Я впитал удар. И пока он был в замешательстве, что его жертва не упала, я вонзил обломок грифа ему в бедро. Не лезвием – его не было. Тупым, сломанным концом. Со всей силой отчаяния и ненависти, подпитанной мертвыми.
Рык Глеба был нечеловеческим. Больше от ярости, чем от боли. Он рванулся, пытаясь схватить меня, но я, гибкий как тень, несмотря на сломанные ребра, проскользнул под его рукой. Хор направлял мои движения, как кукловод нити. «…левое колено… уязвимо… старая травма…»
Мой сапог (не мой, чужой, подобранный по пути) со всей силы врезался ему сбоку в коленную чашечку. Раздался приглушенный, влажный хруст. Глеб рухнул на одно колено с ревом, больше похожим на мычание. Дубинка выпала из ослабевшей руки.
Я не дал ему опомниться. Снова обломок грифа. В шею? Нет. В руку. В плечо. Удары были не смертельными. Они были калечащими. Они были медленными. Как учил Хор. Как требовали их воспоминания о его жестокости. Каждый удар – ответ на чью-то боль. На чей-то страх. На чью-то смерть.
«Сука! Тварь!» – Глеб захлебывался кровью и злобой, пытаясь ползком отползти к контейнеру. – «Мор тебя… Мор тебя добьет! Рип придумает…»
Рип. Имя зажгло новый виток ярости. Я наступил ему на спину, придавив к грязным доскам. Его лицо уткнулось в лужу масла и воды. Он захлебнулся.
«Где Рипперт?» – мой голос был скрипом ржавой двери. Не мой. Голос Хора. Голос Проводника. «Куда он взял ее?»
Глеб булькал, пытаясь вырваться. Я усилил давление. Сломанное ребро под моей ногой хрустнуло снова. Его вопль был музыкой для Хора.
«Маяк!» – выдохнул он, захлебываясь. – «В… в Маяке! Рипперт… он там! Он распоряжается!»
«Распоряжается?» – холодная ярость затопила меня. Я наклонился ниже. «Чем?»
Глеб замолчал. Его пьяные мозги пытались сообразить, что можно сказать. Хор не дал ему времени. «…спроси про Лиду… про девчонку с родинкой…»
«Лида,» – прошипел я. Имя, всплывшее из Хора, как осколок чужой памяти. «Рыжая. Родинка на щеке. Где она?»
Ужас, чистый и животный, мелькнул в его глазах. Сильнее боли. «Я… я не…»
Я ударил его обломком грифа по руке. Той, что тянулась к упавшей дубинке. Кость хрустнула.
«АААРГХ! В контейнере!» – завопил он. – «Они в контейнерах! Ждут… ждут отправки! Рипперт… он сортирует! Здоровых – на… на части! Кто похуже… Мору… для забавы… или на опыты…»
Картина, нарисованная его словами и образами из Хора, ударила с такой силой, что мир потемнел. Отправка. На части. Сортирует. Для забавы. Это не просто бизнес. Это индустрия смерти, где Рипперт – холодный, расчетливый инженер, а Мордан – тупое, жестокое орудие. Ира… Ира была не просто жертвой насилия. Она была товаром. И Рипперт, этот садист в костюме, решал ее судьбу прямо сейчас. Сортирует.
Волна тошноты и ярости захлестнула меня. Хор взревел, требуя завершения. Я поднял окровавленный обломок грифа. Глеб увидел смерть в моем единственном горящем глазу.
«Нет! Пожалуйста! Я… я все сказал! Рипперт… он сейчас там! В Маяке! С ней! Он… он любит смотреть сначала… когда Мор… или сам… перед тем как…» – его слова слились в нечленораздельный вопль ужаса.
Его последние слова про Рипперта – «любит смотреть… сам…» – стали искрой в бочке пороха. Я не видел удара. Я почувствовал его. Рука с обломком гитары опустилась сама, ведомая яростью Хора и моей собственной, черной, как смоль Септима. Не острый конец. Тупой, тяжелый обломок дерева с торчащими, как нервы, струнами. Прямо в висок.
Удар был тупым, влажным. Голова Глеба дернулась и безжизненно упала на доски. Хор взвыл – не триумфально, а жадно. Я почувствовал, как что-то – слабое, грязное, испуганное – вырвалось из его тела и втянулось в меня, как в воронку. Еще один голос присоединился к хору. Голос Глеба. Его страх, его боль, его тупая жестокость – теперь часть симфонии мертвых. Его сила, грубая и животная, потекла по моим сломанным сосудам, притупляя боль в ребрах, наполняя мышцы липкой, чужой энергией.
Я стоял над телом, тяжело дыша. Первая кровь. Не моя. Его. Она темной лужей растекалась по грязным доскам, смешиваясь с мазутом. Обломок гитары в моей руке был тяжел от крови и чего-то еще… чего-то темного, что он вобрал. Первая нота мести была сыграна. Фальшиво. Кроваво.
«…хорошо… начало…» – прошептал Хор, голоса сливаясь в удовлетворенный гул. «…но это пес… а хозяева… в Маяке…»
И тут ее голос, слабый, как последний вздох, но пронзительный от нового, острого ужаса, разрезал все: «…он здесь… Рипперт… он смотрит… о Боже… его руки… холодные… Леша… боюсь…»
Глава 4: Холодная Сортировка Рипперта
Туман на причале сгустился, впитывая теплый пар, поднимавшийся от еще теплого тела Глеба и его темной, растекающейся крови. Запах – медный, сладковато-тошнотворный, смешанный с мазутом и гнилью канала – въелся в ноздри, стал частью меня. Частью Проводника. Сила Глеба, грубая и тупая, как удар кувалды, медленно растекалась по сломанным сосудам. Боль в ребрах притупилась, заменившись липким, чужим жаром. Его страх, его последний вопль – теперь вечный шепот в Хоре, сливающийся с другими. «…не хотел… Мор заставил… прости…» – лгал его голос, но Хор гнал его прочь, оставляя лишь ярость и потребность в следующей жертве.
«…Маяк… к Маяку…» – гул мертвых нарастал, как приливная волна. «…Рипперт там… с ней… СЕЙЧАС!»
Но громче всех, пронзительнее, острее ножа – ее голос. Ира. Тонкая нить агонии внезапно превратилась в крик. Немой, разрывающийся изнутри, но оглушительный в моей черепной коробке.
«НЕТ! ОН ЗДЕСЬ! ЕГО РУКИ… ХОЛОДНЫЕ! ЛЕША! БОЮСЬ! НЕ ДОТРАГИВАЙСЯ!»
Визг мысленный, полный такого первобытного, чистого ужаса, что я чуть не рухнул на колени рядом с трупом Глеба. Обломок гитары в моей руке дрогнул, струны, обвитые запекшейся кровью, издали жалобный, дребезжащий звук. Не музыка. Крик души инструмента. Он впитал смерть Глеба, и теперь дрожал, резонируя с ужасом Иры.
«Вставай!» – рявкнул Хор тысячами глоток. «Он трогает ее! Рипперт! Он начинает СОРТИРОВКУ!»
Слово «сортировка», произнесенное голосом Глеба в Хоре, обрело новый, леденящий смысл. Это не просто отбор товара. Это ритуал. Ритуал холодного, расчетливого насилия. Рипперт не просто торгует органами. Он наслаждается процессом обесчеловечивания. Он смотрит. Он трогает. Он решает судьбу с хладнокровием мясника, разделывающего тушу. И он был сейчас с Ирой.
Я рванулся вперед, гонимый ее криком и яростью Хора. Доки остались позади. Туманные улицы Септима тянулись, как лабиринт из гниющего камня и ржавого железа. Хор стал моим компасом. Они вели меня кратчайшим путем – не по людным (если это слово применимо к Септиму) улицам, а по переулкам-щелям, где стены домов почти смыкались, а под ногами хлюпала вечная грязь. Они показывали ловушки – провалы в мостовой, завалы мусора, где могли прятаться крысы размером с кошку. Они глушили мою собственную боль, заменяя ее жгучей энергией мести и леденящим страхом за Иру.
Ее крики в голове то стихали до прерывистых стонов, то вспыхивали с новой силой. Каждый раз, когда они усиливались, я чувствовал – сквозь связь, усиленную обломком гитары и Хором – холодное прикосновение. Перчатки? Или просто ледяные пальцы Рипперта? Я чувствовал ее отвращение, ее попытки вырваться, ее мольбы, которые он игнорировал с каменным лицом. Я чувствовал его взгляд – изучающий, оценивающий, бесстрастный. Как будто она была не человеком, а редким экспонатом.
«…он меряет… записывает…» – пронесся чей-то голос в Хоре, женский, полный незаживающей боли. «…рост… вес… смотрит зубы… слушает сердце… как скот…»
Образ всплыл ярко: Рипперт, в безупречно чистом, темном костюме, возможно, в тонких перчатках, склонившийся над Ирой. Холодный свет лампы. Стол, больше похожий на операционный. Инструменты, разложенные с хирургической точностью, но пока не для разрезания… для осмотра. И его лицо… Я не видел его ясно в переулке, но теперь Хор рисовал его: узкое, бледное, с высокими скулами, тонкими губами и глазами… Глазами, лишенными всего человеческого. Как у паука, рассматривающего попавшую в паутину муху.
Маяк "Слеза Моряка" вырос из тумана внезапно, как кость мертвого гиганта, торчащая из воды. Не настоящий маяк, а огромное, мрачное здание старой электростанции или склада, построенное на скалистом выступе в море, соединенное с городом длинным, полуразрушенным пирсом. Его очертания были угрюмыми, готическими – узкие, стрельчатые окна-бойницы, ржавые металлические фермы, похожие на ребра чудовища. На самой вершине, где когда-то мог гореть свет, теперь зияла черная пустота – как слепой глаз. От него веяло древним злом и холодом, пронизывающим кости. Вода у его основания булькала и пенилась, как будто в нее постоянно что-то сбрасывали. Запах сюда долетал другой – антисептика, смешанного с чем-то сладковато-гнилостным и… страхом. Концентрированным страхом.
«…логовище…» – зашипел Хор. «…каменное чрево… где он творит свою мерзость…»
Пирс. Длинный, шаткий, местами проваливающийся. Вода внизу черная, маслянистая. Туман здесь был гуще, холоднее. Я двинулся по нему, прижимаясь к ржавым перилам, которые могли рассыпаться в прах от прикосновения. Обломок гитары был моим талисманом, моим якорем в этом безумии. Я чувствовал ее ближе. Ее боль была почти осязаемой. Ее страх – моим дыханием.
«…он говорит с ней…» – ее мысленный шепот, полный недоумения и ужаса, прорезал шум ветра и бульканье воды. «…такие… странные слова… про музыку… про свет внутри… что он может… извлечь его… сделать вечным… что это честь…»
Музыка? Свет? Рипперт говорил с ней? Не просто издевался, а… объяснял? Это было хуже любой грубости Мордана. Это была изощренная жестокость. Он пытался оправдать то, что собирался сделать? Превратить ее в товар высшего сорта? Ее душу – в лампочку? Ярость вскипела во мне, горячее и чернее воды под пирсом.
Я был почти у конца. У массивных, ржавых ворот, вделанных в каменное основание Маяка. Они были закрыты. За ними – тьма и тишина, которая казалась громче любого шума. И ее голос… внезапно стих. Не плавно, не угасая, а резко. Как будто кто-то перерезал нить.
Тишина.
Абсолютная, оглушительная тишина в том месте моего сознания, где секунду назад бился ее страх, ее боль, ее присутствие. Только Хор продолжал свой вечный гул, но и он на мгновение смолк, насторожившись.
«Ира?» – мысленно, отчаянно позвал я. Ничего. Пустота. Хуже, чем в канале. Хуже, чем в разгромленной комнате. Это была сознательная пустота. Как будто ее выключили. Или… заглушили.
Холод, не септимский, а идущий из самых глубин ада, сковал меня. Рипперт. Что он сделал? Усыпил? Ввел что-то? Начал… извлечение? Слово Глеба – "сортировка" – зазвучало в голове с новой, невыносимой остротой.
«…тихо…» – прошелестел Хор, голоса полные внезапной настороженности и… страха? Даже мертвые боялись Рипперта. «…он знает… чует… как паук…»
«…она жива… но… спит… или…» – другой голос, незнакомый.
«…Рипперт… он может… заглушить душу… перед…» – голос Лиды, той самой девчонки с родинкой, прорезался ясно, полный леденящего ужаса воспоминаний.
Я уперся лбом в ледяную, ржавую поверхность ворот. Обломок гитары в моей руке дрожал, струны чуть звякали, издавая звук, похожий на предсмертный хрип. Моя связь с Ирой… она была оборвана. Рипперт сделал это. Намеренно. Как последний акт унижения. Как демонстрацию власти. Чтобы я знал: он владеет не только ее телом, но и самой возможностью ее почувствовать.
Ярость во мне не погасла. Она стала ледяной. Абсолютной. Белой. Как лезвие скальпеля. Я отшатнулся от ворот, окидывая взглядом мрачную громаду Маяка. Мои пальцы сжали обломок грифа так, что дерево затрещало. Кровь Глеба, липкая и темная, сочилась между пальцев.
Он думал, что выиграл? Что оборвав нить, он оставил меня в темноте? Он ошибался. Он дал мне последнюю подсказку. Эта тишина была его подписью. Его вызовом.
Хор снова загудел, набирая силу, подпитываясь моей ледяной яростью и страхом за Иру. Голоса слились в шепот, похожий на скрежет камней:
«…найди лаз… старый сток… для тел…»
«…под пирсом… вода… но ты выжил в канале… выживешь и здесь…»
«…войди… стань тенью… найди ее…»
«…и пусть он УЗНАЕТ тебя… УЗНАЕТ, что пришло его время… УЗНАЕТ ПРОВОДНИКА!»
Я повернулся от ворот. Моя цель была не здесь. Ярд влево, у самого основания скалы, где пирс встречался с каменной кладкой, вода бурлила сильнее. Темный провал, почти скрытый пеной и мусором. Сток. Труба, по которой сбрасывали "отходы" Рипперта. Ворота в его ад с черного хода.
Я подошел к краю пирса. Черная, маслянистая вода пенилась внизу. Холод от нее шел смертельный. Но я уже был не совсем жив, не так ли? Я был сосудом для Хора, орудием мести, ведомым ледяной яростью и отчаянием. Ира была там. Заглушенная. В руках холодного паука, который "сортировал" ее душу.
Я не колебался. Я шагнул в черную воду. Холод вонзился в кости, как миллион игл. Тьма сомкнулась над головой. Грязь и нечистоты пытались проникнуть в рот, в нос. Но я плыл. Ведомый Хором. Ведомый ее отсутствием. Ведомый обломком гитары, который тянул меня вниз, к темному провалу в скале, как магнит к полюсу скорби. Первая кровь была пролита. Теперь пришло время войти в логово зверя. И пусть Рипперт услышит, как его Маяк запоет похоронную песню, дирижируемую сломанной гитарой и хором мертвых душ. Его "сортировка" только что получила первого неучтенного экземпляра. Проводника.
Глава 5: Конвейер и Холодный Счет
Ледяная чернота. Давление воды, густой, как кисель из мазута и нечистот. Она впивалась в каждую рану, выжигая остатки тепла. Я плыл, вернее, меня несло течением сквозь узкую, скользкую трубу сточного коллектора. Хор в голове превратился в сплошной, оглушительный гул – рев тысячи утонувших душ. Они кричали о боли, о страхе, о гневе, сливаясь в один немыслимый диссонанс.
«…вперед… сквозь тьму…»
«…они здесь… повсюду…»
«…чуешь запах? Смерть… и деньги…»
«…БЕРЕГИСЬ КРЫС!»
Моя нога наткнулась на что-то мягкое. Раздался визг. Из темноты вырвались тени. Крысы. Большие, больные, с голой кожей в струпьях, с длинными желтыми зубами. Они питались отбросами Маяка. Питались плотью, которую сюда сбрасывали. Кинулись на меня, визжа.
Ярость Хора вспыхнула. Обломок гитары в моей руке дернулся. Я вогнал его в стену.
СКР-Р-РЕЖЕТ!
Звук ударил по ушам, по нервам. Крысы взвизгнули в панике, отпрянули, забились в щели. Я двинулся дальше. Глухое молчание Иры было дырой в реальности, хуже холода.
Свет впереди. Холодный, флуоресцентный. Туннель расширялся в затопленную камеру. Запах ударил с новой силой. Антисептик. Кровь. Гниющее мясо. И страх. Всепроникающий страх.
Я выбрался на мокрую бетонную отмель. Передо мной открылось сердце Маяка.
Огромный зал. Ржавые фермы, как ребра скелета. Но главное – конвейер. Не смерти – разделки. По одной стороне – металлические столы. На них – люди. Привязанные. Одни – еще дышали, глаза дикие от ужаса. Другие – уже пустые. Над ними – мясники. Не врачи. Бригада. В грязных фартуках, резиновых перчатках по локоть. Лица скрыты балаклавами или просто повязками. Они работали быстро, молча, с тупой эффективностью. Скальпели, пилы, ножи для разделки туш. Резали. Пинали ведра с водой. Вынимали почки, печень, сердце. Промывали в тазах с розоватой жижей. Укладывали в стерильные контейнеры, в переносные холодильники с логотипом Гробманов – стилизованной черной капли. Конвейер работал. Жизнь превращалась в упакованный товар под мертвым светом ламп. Деньги. Просто деньги.
«…скотобойня…» – застонал Хор, голоса сливаясь в рычание. «…вот где кончается путь…»
«…Лида… там… на третьем столе… перед тем как…» – голос девушки с родинкой прорезался призрачно, указывая на пустой стол с темными пятнами.
Ярость кипела, но Хор сдержал: «…не сейчас… твоя цель – ВЫШЕ… к нему… к НЕЙ…»
Моя связь с Ирой – мертвая тишина. Но Хор вел. Я видел лестницы наверх. Туда, где правил Рипперт.
Я стал тенью, скользя вдоль стены, мимо штабелей пустых контейнеров. Мертвые шептали путь: «…охранник за углом… спит…» «…камера слева… мертва…» «…лестница… вон там… скрипит…»
Подъем по ржавым лестницам – пытка. Каждый шаг, каждый скрип. Но я поднимался. Воздух стал чище, холоднее. Запах крови и антисептика сменился другим – дорогим табаком, кожей и… воздухом от кондиционера. Запах Рипперта.
Я достиг уровня. Узкий коридор. Чистые стены, линолеум. На двери в конце – глазок и кодовый замок. Она была там. Он был там. Хор замер. «…там… его кабинет… и… операционная…»
Рядом – вентиляционная решетка. Старая. «…открой… посмотри… УВИДЬ…»
Я впился пальцами. Ржавчина осыпалась. Металл поддался. Я приник к отверстию.
Комната. Часть – кабинет: большой стол из темного дерева, кожаное кресло, сейф. Часть – операционной: яркие лампы, металлический стол с ремнями, инструменты на столике – скальпели, пилы, шприцы. Стерильно, но по-деловому. И на столе…
Ира.
Она лежала на спине, пристегнутая ремнями к запястьям и лодыжкам. На ней – только больничный халат, расстегнутый. Бледная. Глаза закрыты. К лицу, груди – датчики, провода к мониторам рядом. Сердечный ритм прыгал неровно. Она не двигалась. Но я чувствовал. Не связь. Не голос. Слабый пульс жизни. Как у зверька в капкане. Эта тишина была его рук делом.
И рядом со столом, спиной ко мне, стоял он.
Рипперт.
Он был в безупречном темном костюме, галстук. Руки в тонких черных перчатках. Он не оперировал. Он осматривал. Его движения были точными, экономичными. Он поднял ее руку, посмотрел на вены, на состояние кожи. Провел пальцем в перчатке по ключице. Потом наклонился, прислушиваясь к ее дыханию стетоскопом. Его лицо было спокойно, сосредоточено. Как оценщик дорогого товара. Он смотрел не на Иру, а на мониторы. На графики, цифры.
«Экземпляр 113. Женский. Возраст: 24 года», – его голос был тихим, ровным, как диктор на бирже. Он говорил в микрофон на столе. – «Физическое состояние: хорошее. Незначительные поверхностные травмы (указывает на синяки от Мордана). Мышечный тонус удовлетворительный. Сердечно-сосудистая система: стресс, но крепкая. Печень… чистая. Почки… идеальные». Он слегка коснулся ее живота холодной перчаткой. «Репродуктивные органы… невостребованы. Потенциально премиум-сегмент для нишевых клиентов».
Он отложил стетоскоп. Взял со столика скальпель. Блеснул сталью. Не для разреза. Для демонстрации. Он поднес его к свету, проверил остроту.
«Общая оценка: высокая рентабельность. Комплектность органов: 97%. Минимальный риск отбраковки. Рекомендован к немедленной переработке. Приоритет: почки, сердце, роговицы. Вторичный набор: кожа, костная ткань».
Он повернулся, и я увидел его глаза. Холодные. Серые. Как лед. Пустые. В них не было жестокости. Только расчет. Он положил скальпель обратно и подошел к столу. Его рука в перчатке легла на лоб Иры. Холодно. Безжалостно.
«Проснись, 113», – его голос оставался ровным. – «Пора начинать. Твои части принесут пользу. И хорошую прибыль».
В этот момент она открыла глаза.
Не сразу. Веки дрогнули, поднялись медленно. Глаза Иры… огромные, полные абсолютного, леденящего ужаса и понимания. Она видела его. Видела скальпель. Видела свое отражение в блестящем корпусе лампы – бледное, привязанное. Она поняла. Конвейер. Разделка. Товар. Никаких иллюзий.
И в этот момент, сквозь стекло лампы, сквозь его заглушку, сквозь всю толщу моего безумия – она увидела меня.
Наши глаза встретились. Ее взгляд – немой ужас, мольба и… прощание? – вонзился в мой горящий глаз в щели. Она знала. Знала, что я пришел. Знала, что я едва жив, что я стал монстром. И в этом взгляде… была любовь. Искаженная ужасом, но любовь. Последняя искра ее.
Этот взгляд разорвал тишину во мне. Не голос вернулся. Вернулась связь. Волна чистого ужаса, отчаяния и этой прощальной любви ударила в меня. Я застонал. Громко. Не сдержал.
Рипперт замер. Его спина напряглась. Он медленно повернул голову. Его ледяные серые глаза устремились прямо на вентиляционную решетку. На мою щель. Он не увидел меня. Но он почувствовал. Как финансист чувствует угрозу активу.
На его лице не дрогнул ни мускул. Только в глазах мелькнула искра… раздражения. Как перед незапланированной тратой.
«Нарушение», – голос стал чуть жестче. – «Не по графику».
Он неспешно положил руку на стол. Снял одну перчатку. Потянулся к панели на стене. К тревожной кнопке? К связи?
Но из коридора донесся рев. Глухой, яростный. Знакомый рев.
Мордан.
Он шел. Чуял кровь Глеба на мне. Чуял нарушение. Его шаги грохотали по полу, приближаясь к двери.
Рипперт замер. Рука зависла над панелью. Глаза метнулись к двери, потом к решетке. Расчет. Быстрый, холодный расчет.
«Опоздал, брат», – голос Рипперта был как удар хлыста. – «Но устрани помеху. Я начинаю подготовку Экземпляра 113. Маржинальность высокая. Задержек не терпит».
Он повернулся обратно к столу, к Ире, снова беря скальпель. Ее глаза, полные ужаса, снова нашли мои. И в них уже не было прощания. Был крик. Беззвучный, разрывающий душу крик о помощи.
Дверь распахнулась с грохотом. На пороге, тяжело дыша, с лицом, искаженным яростью, стоял Мордан. Его глазки метнулись от Рипперта к Ире на столе, потом… к решетке. К моему глазу.
«БАШКА?!» – рев потряс стены. «ТЫ?! Я ЖЕ ТЕБЯ…»
Ярость перекрыла все. Он рванулся вперед, мимо Рипперта, мимо стола с Ирой, к стене. Его кулак обрушился на решетку.
Я отпрыгнул, едва избежав удара, согнувшего сталь. В руке моей сжимался обломок гитары, липкий от крови Глеба, дрожащий от новой, чудовищной ярости – моей, Хора, и ее беззвучного крика. Конвейер, холодный счетовод с скальпелем и разъяренный бык – все смешалось в кровавом танце в каменном чреве Маяка. Первая кровь была пролита на причале. Теперь пришло время кровавого дуэта с самим Морданом. И пусть стены Маяка запомнят скрежет сломанной гитары и рев Проводника.
Глава 6: Симфония Костей и Теней
Удар кулака Мордана согнул стальную решетку, как фольгу. Я откатился по линолеуму коридора, обломок гитары в руке издал предсмертный скрип перегруженных струн. В груди, где треснули ребра от волны удара, не было боли – лишь ледяное сжатие, будто невидимые щупальца тьмы стянули разломы кости. Трещины сомкнулись, порванная кожа на руке срослась за мгновение, оставив лишь рубец из запекшейся грязи и черной жижи канала. Мертвец. Я был мертвецом. И это делало меня оружием.
«НЕУЯЗВИМ!» – завопил Хор тысячами глоток. «ОН НЕ МОЖЕТ УБИТЬ ТО, ЧТО УЖЕ МЕРТВО! РАЗОРВИ ЕГО!»
Мордан вылез из вентиляционного отверстия, как разъяренный медведь. Его глазки горели дикой яростью и непониманием. «Тварь!» – зарычал он, шагая ко мне. Пол содрогнулся. – «Я тебя в канал бросил! Череп проломил! Как ты…»
Его вопрос оборвал мой ответ. Не словами. Музыкой.
Я вскинул обломок гитары. Не для удара. Для звука. Со всей ярости, боли Иры, ненависти Хора я вогнал окровавленный гриф в линолеум у своих ног.
ДЖИИИНННЬ!
Звук был не скрежетом. Это была нота. Искаженная, пронзительная, как крик раненой птицы, умноженный на сто. Вибрирующая, полная чужой боли – боли Глеба, боли утопленников, боли тех, кто кричал сейчас из гитары. Стены задрожали. Замигали лампы. Скальпели на столике Рипперта зазвенели.
Мордан вздрогнул, как от удара током. Не от физической боли. От дисгармонии, ворвавшейся в его тупой, животный мир. Он замер, лицо исказилось гримасой недоумения и первобытного страха. Звук резал его мозг.
«ИГРАЙ!» – проревел Хор. «ИГРАЙ ЕМУ ПОХОРОННЫЙ МАРШ!»
Я рванулся вперед. Не бежал – плыл тенями. Обломок гитары был моим смычком, а мир – скрипкой страданий. Я водил им по воздуху, по ржавой стене, по металлической двери кабинета.
Ш-К-Р-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е! (Скрип ржавых шлюзов)
В-И-И-И-И-И-И-З-Г! (Вой ветра в готических шпилях)
Б-У-У-У-У-У-М! (Удар грома над кладбищем)
Каждое движение рождало новый звук из кошмаров Септима. Вибрация сотрясала воздух. Тени метались по стенам, ледяные порывы рвали одежду. Гитара резонировала с болью города, вытягивая ее наружу, направляя на Мордана.
Он ревел, закрывая уши ладонями, но звук проникал сквозь кости. Он метался, его удары становились слепыми. Кулак пробил гипсокартон – я уже отпрыгнул, ведя грифом по обнажившейся арматуре.
ДЗЫЫЫНЬ! – звук колокола с затопленной колокольни ударил Мордана в висок. Он пошатнулся, из носа брызнула кровь. Сосуды в мозгу лопались от диссонанса.
«СЕЙЧАС!» – завыл Хор. «ПРИКОНЧИ! ЕГО ДУША ЗРЕЕТ ДЛЯ ХОРА!»
Я увидел шанс. Мордан стоял спиной к открытому проему лестничной клетки. Его глаза были затуманены. Я вложил в движение всю ярость. Бросил гитару, как копье, держа за гриф. Окровавленное дерево со струнами, напитанное смертью и музыкой мертвых, просвистело в воздухе.
ВЖЖЖЖУУУУХ!
Она вонзилась Мордану в пятку. Тупым концом, со всей силы. Громкий, влажный хруст – Ахиллово сухожилие.
Мордан взревел так, что задрожали стекла. От животной, всепоглощающей агонии. Он рухнул на колено, хватая руками раздробленную пятку. Его спина была открыта. У самого края пролета.
Именно в этот момент я увидел его.
Рипперт. Он не убежал. Он действовал. Пока Мордан ревел, а я метал гитару, Рипперт спокойно, с хирургической точностью, отстегнул ремни, сковывавшие Иру. Одним движением он накрыл ее больничным халатом, словно одеялом. Его лицо было каменным. Ни страха, ни спешки. Только расчет. Он подхватил Иру на руки – легко, несмотря на ее хрупкость и его аристократическую худобу. Она была не человеком. Активом. Ценным грузом.
«Нет!» – мысленный крик Иры, полный нового ужаса, ударил в меня, как нож. Ее глаза – огромные, полные слез – встретились с моими. «Леша!»
Я рванулся к ним, но было поздно. Рипперт шагнул в темный проем за тяжелой металлической дверью в глубине операционной – не туда, где кабинет, а в другую тьму. Дверь захлопнулась с глухим БУМОМ как раз в тот момент, когда моя рука коснулась холодного металла. Я услышал щелчок массивного замка.
«ИРА!» – мой рев слился с ревом Хора и воем гитары, торчащей из ноги Мордана.
Я бил кулаками по двери, но металл лишь глухо гудел. Ни вмятины. Замок – бронированный. От удара сломались кости на руке – и мгновенно стянулись черными прожилками тьмы. Бесполезно.
На столе Рипперта, рядом с оставленными скальпелями, лежал небольшой диктофон. Кнопка «Запись» горела красным. Я смахнул его, он упал на пол, но кнопка «Play» сработала. Раздался его холодный, ровный голос:
«Наблюдение: Субъект "Проводник" демонстрирует некротическую устойчивость и аномальное резонирование с болью места. Угроза: высокая, но предсказуемая. Эмоциональная связь с активом 113 – критическая уязвимость. Перемещаю актив 113 в Зону Альфа для изоляции и последующей утилизации по плану Б. Расчет вероятности успешного перехвата субъекта "Проводник" при следовании за активом: 87%. Мордан… убыток. Списать. Конец записи».
Холодная ярость, острее скальпеля, сжала горло. Он не просто убежал. Он эвакуировал актив под прикрытием боя. Рассчитал каждую секунду. Знал, что связь с Ирой заставит меня рваться за ней. И приготовил ловушку. «План Б». «Утилизация». «Зона Альфа».
Хор взвыл в ярости, узнав термины. Голоса слились в гул ненависти и… страха перед «Зоной Альфа».
«ЛОВУШКА!» – кричали одни.
«САМОЕ СЕРДЦЕ ТЬМЫ!» – стонали другие.
«НЕ ИДИ! ОН ЖДЕТ!»
Но я смотрел на пустой стол. На сбитые простыни. На дверь, за которой исчезла Ира. Я чувствовал ее страх – слабый, но ясный, как колокольчик под водой. Она звала. «Леша…»
Я подошел к Мордану. Он лежал, хрипя, огромное тело сломано падением, гитара торчала из пятки, как гвоздь. Его глаза, тупые и полные боли, встретились с моими. В них не было понимания, только животный страх и ярость.
«ДОБЕЙ… ТВАРЬ…» – прохрипел он.
«Твоя душа уже наша», – мой голос звучал, как скрежет камней. – «Ты будешь петь в Хоре. Вечно».
Я выдернул обломок гитары. Кровь Мордана на нем была густой и черной. Дерево дрожало. Струны заныли, впитывая его последние муки. В моей голове гул Хора усилился, пополнившись новым, грубым, злобным голосом. Голосом Мордана. Его тупая ярость и страх стали частью симфонии. Новая волна силы – темной, тяжелой – влилась в меня. Раны от боя исчезли полностью.
Я поднес обломок гитары к уху. Сквозь гул Хора и рев нового голоса Мордана я услышал… ее. Чистый, тонкий звук. Как струна. «…я здесь… боюсь…» Он вел прямо к той двери. К «Зоне Альфа».
Хор бушевал, предупреждая о ловушке. Но гитара пела только о ней. О ее страхе. О ее надежде на меня.
Ярость во мне стала тихой. Абсолютной. Ледяной. Хор смолк, почуяв мою непоколебимость. Даже голос Мордана стих, подавленный.
Я повернулся к металлической двери. Обломок гитары в моей руке издал тихий, ясный звук. Одна струна. Чистая нота. Она звала вперед.
Я уперся плечом в холодный металл двери. Не тенью. Проводником. С симфонией мертвых в сердце и сломанной гитарой, поющей о мести, в руке. Рипперт думал, что его расчеты идеальны? Он забыл главное: мертвецу нечего терять. А я уже был мертв. И я шел забрать его в свой Хор. Игра только начиналась. Дверь поддалась с грохотом сорванных петель.
Глава 7: Зона Альфа и Песнь Заглушенных Душ
Грохот сорванной двери эхом раскатился по узкому, сырому коридору, куда я шагнул. За спиной остался рев Хора – смесь предупреждений, проклятий в адрес Рипперта и дикого ликования голоса Мордана, жаждавшего мести даже после смерти. Но звук захлопнувшейся за мной двери (как будто ее захлопнула сама тьма) резко приглушил их. Не заглушил полностью – гул остался, как далекий шторм, – но отодвинул, накрыл толстым слоем промозглого молчания.
Зона Альфа.
Здесь не было флуоресцентных ламп конвейера. Свет, тусклый и желтый, лился от редких, зарешеченных светильников, вделанных в стены из грубо отесанного камня. Воздух был другим – не кровь и антисептик, а сырость склепа, пыль веков и… старый ладан, смешанный с запахом чего-то металлического и кислого. Пол под ногами – неровные каменные плиты, покрытые скользкой плесенью и местами – темными, въевшимися пятнами, которые не отмыть. Стены были испещрены странными, выцветшими фресками – не святые, а какие-то искаженные фигуры, то ли люди в муках, толи демоны в триумфе. Сводчатый потолок терялся в тенях. Это место не было построено Гробманами. Оно было древним. Их логово стояло на костях чего-то старше и, возможно, страшнее.
Обломок гитары в моей руке дрожал. Но его звук изменился. Раньше он ревел, визжал, звал к мести. Теперь он выл – тихо, протяжно, как ветер в пустой костяной флейте. Это был вой потерянности. Он чувствовал Иру – ее слабый, заглушенный страх висел в воздухе, как миазм, – но не мог указать точное направление. Ее «песня» была искажена, подавлена самим местом.
«…здесь…» – шептал Хор, но его голоса были приглушены, словно доносились из-под толстого стекла. «…стены помнят… старую боль…»
«…Рипперт… он знал… подготовил…» – голос Мордана звучал тупо, но с новым оттенком страха. Даже в смерти он боялся этого места.
«…не иди глубже… ловушка…» – стонал кто-то.
Я шагнул вперед. Каждый шаг отдавался гулким эхом, преувеличенно громким в гнетущей тишине. Тусклый свет светильников дрожал, как будто боялся освещать то, что было дальше. Обломок гитары выл тише, его струны лишь слегка дрожали, улавливая вибрации камня.
Коридор поворачивал, открываясь в более просторное помещение. Бывшая часовня. Высокие своды, полуразрушенные каменные скамьи, поваленные вдоль стен. На месте алтаря не было распятия. Стоял массивный каменный стол, похожий на саркофаг, покрытый глубокими, темными бороздами. Над ним свисали цепи с заржавевшими крючьями. Запах старой крови и отчаяния висел здесь особенно густо. Это было место первых «сделок» Гробманов. Или место, где они приносили жертвы чему-то еще.
Ира была здесь. Я чувствовал ее страх, как ледяную иглу в груди. Но не видел.
«…Лео…» – ее мысленный шепот пробился сквозь заглушку места, слабый, как дыхание. «Он здесь… везде…»
И тогда заговорил он.
Голос Рипперта раздался не из одной точки. Он лился со стен, с потолка, из самого камня. Ровный, холодный, без эмоций, как всегда.
«Добро пожаловать в Зону Альфа, Проводник. Или Лео? Какое имя предпочитает твоя… текущая оболочка?»
Я замер, вжимаясь спиной в холодный камень стены, сканируя тени. Никого.
«Ты нашел мой конвейер. Эффективный, не правда ли? Чистая экономика. Но это…» – его голос, казалось, коснулся каменного стола, цепей. – «Это душа бизнеса. Основа. Здесь начиналось все. Здесь оттачивалось мастерство. Здесь… заглушали первые крики».
Звук его голоса заставил струны гитары взвизгнуть – коротко, болезненно.
«Твоя гитара… интересный артефакт. Резонирует с агонией. Я слышал ее песню через мониторы. Предполагаю, она питается болью? Как и ты, впрочем. Некротический симбиоз с коллективной психе утилизированных активов. Фаcцинирующе».
Его слова были ледяными иглами. Он не просто говорил. Он препарировал меня. И гитару. С холодным любопытством энтомолога, рассматривающего редкого жука.
«Но здесь, в Зоне Альфа, боль… другая». – Его голос стал чуть тише, интимнее. – «Она древняя. Концентрированная. Она… заглушает. Заглушает крики. Заглушает шепот таких, как ты».
Как будто в подтверждение, вой гитары внезапно стих. Струны обвисли. Она стала просто куском холодного, мертвого дерева с торчащими проволоками в моей руке. Связь с Хором не прервалась, но стала едва ощутимой, как радиопомехи на краю диапазона. Даже страх Иры померк, стал далеким. Место давило. Подавляло.
«Вот так лучше», – заметил Рипперт с легким удовлетворением в голосе. – «Шум мешал концентрации. Теперь мы можем поговорить. Бизнес к бизнесу».
Из теней за каменным столом выступила его фигура. Не спеша. Он был в том же безупречном костюме, но без пиджака. Рукава рубашки закатаны, обнажая тонкие, но жилистые предплечья. В руках – не скальпель. Два длинных, узких стилета из темного металла. Их лезвия не блестели, они словно впитывали тусклый свет.
«Ты уничтожил Мордана. Физически. Это… потеря. Но восполнимая». – Он сделал легкий выпад вперед, стилеты описав в воздухе короткие, точные дуги. – «Ты уничтожил Глеба. Меньшая потеря. Ты нарушил работу конвейера. Это убытки. Значительные».
Он остановился в десяти шагах от меня. Его ледяные глаза изучали меня, как хирург – разрез.
«Но главное – ты угрожаешь Активу 113. Или Ире, как ты ее называешь». – В его голосе не дрогнуло ничего. – «Это неприемлемо. Ее комплектность органов исключительна. Рыночная стоимость высока. Она будет утилизирована по плану. Ты… мешаешь».
Я попытался вскинуть гитару, издать звук, призвать Хор. Но дерево было тяжелым, мертвым. Струны молчали. Слова Рипперта висели в воздухе, как яд, парализующий волю. Место работало на него.
«Твоя неуязвимость», – продолжал он, делая еще шаг, – «интересна, но не уникальна. Я видел подобное. У старых… клиентов. Они тоже думали, что бессмертны. Пока не оказывались разобранными на молекулы. Или пока не теряли то, что давало им иллюзию жизни».
Его взгляд скользнул по обломку гитары, потом вновь уперся в мой горящий глаз.
«Эта связь с ней. Она твой якорь? Твоя слабость? Что будет с тобой, Проводник, когда ее сердце перестанет бить в чужой груди? Когда ее глаза станут просто роговицами в банке? Останется ли в тебе что-то, кроме шума мертвых?»
Его слова били точнее стилетов. Они находили трещины, о которых я не подозревал. Что будет, если Ира умрет? Стану ли я просто пустым сосудом для Хора? Бессмысленным орудием?
«Я предлагаю сделку», – голос Рипперта стал почти шепотом, но он резал