Образцовая дружба

Посвящается тем, кто боится стать фоновым шумом в чьей-либо жизни.

Я здесь.

И я тебя слышу.

Глава 1

Милли

Девственность.

Слово из тринадцати букв, в котором я никогда не видела смысла.

Я не берегла ее до счастливого брака и не планировала преподнести как подарок первому парню, в которого бы влюбилась.

Когда-то именно так и поступила моя мать. И в благодарность за тщательно оберегаемую невинность Господь отправил ей мужа, Серхио Мендеса. Супруга такого же замечательного, как и отца.

Вот уже три минуты я гипнотизирую телефон, не решаясь открыть его сообщение с результатами биопсии.

До прошлой пятницы он был записан в моем телефоне как «Папаша года», но мне хватило всего одного разговора, чтобы пожалеть Серхио и хотя бы в контактах назвать его по имени.

Я убираю смартфон в сумку и, чтобы отвлечь голову от тревожных мыслей, которых там не должно быть, вновь рассуждаю о своей давно потерянной девственности.

Она ведь всегда, с того возраста, как я узнала, откуда берутся дети, была для меня чем-то сродни рудименту. Тому лишнему и совершенно ненужному, чему стоило бы исчезнуть в процессе эволюции. Притом, что в моем окружении есть человек, который считает по-другому – Сэм, моя лучшая подруга, оберегающая драгоценный цветочек для лучшего в мире, единственного в своем роде садовника.

Впервые я захотела избавиться от этого бремени лет в пятнадцать, и даже пошла на какую-то школьную сходку, где секс мне могли предложить только одинокие ботаны с кривыми зубами и жидкими усиками.

Все остальные попытки найти подходящего парня так же заканчивались ничем. Пока я не встретила Даниэля Касаса, красивого испанца, чья внешность хоть и отдаленно, но напоминала его однофамильца Марио, который когда-то мне нравился.

Вначале нас сблизили общие увлечения: мы одинаково фанатели по песням Адель и Арианы Гранде и без остановки могли обсуждать антиутопии, чья популярность схлынула несколько лет назад. Уже через месяц мы стали встречаться. Он мило за мной ухаживал и предложил переспать только на тридцать восьмом свидании – да-да, это правда, я все посчитала.

В день икс он торжественно снял для нас номер на имя старшего брата и подготовил романтический ужин, устроив пышные похороны моей девственности.

Вот только в итоге он похоронил не столько мою девственность, сколько уверенность.

С десяток попыток протиснуться глубже своим небольшим членом, его пыхтение, мои стоны боли, растянутый презерватив в руках довольного Дана и… грустный финал. Вернувшись из ванной, он чуть ли не с лупой искал кровь на простыне.

Но там ее не оказалось.

Как иронично, правда. Я всю свою подростковую жизнь хотела скорее лишиться девственности, чтобы даже отдаленно не повторить историю своей матери, но первым мужчиной в итоге выбрала идиота ничем не лучше отца.

Не знаю, была ли проблема в особенностях физиологии моего тела, или Дан просто не смог доказать мужественность на «супружеском» ложе, но той же ночью мы с ним разбежались. Точнее, он меня бросил. Одну в гостиничном номере. И заклеймил «грязной шлюхой общего пользования».

С тех пор мне везет постоянно. Я просто магнит для неподходящих парней. Все начинается одинаково – с дружбы. Потом идет стадия – любовник, затем – разочарование и в самом конце нас по классике ждет расставание.

Прямо сейчас в нескольких ярдах стоит очередной пример, когда я подружилась с парнем, в которого вскоре влюбилась.

Джейсон Питер Паркер – брюнет с пронзительным взглядом, что с одинаковой легкостью может быть как обжигающим, так и леденящим до дрожи.

Заранее предупреждает, что отношения на столетие – не его формат. Девчонки, с которыми он встречается, обычно не прочь повторить традиционные для него две недели, но я не припомню, чтобы Пит повторялся.

Мы познакомились на втором курсе, когда мне понадобились услуги фотографа. Тогда я могла бы просто начать отношения без обязательств, минуя стадию дружбы. Потом расстаться без каких-либо разочарований и пойти дальше. Но шлейф бабника, тянувшийся вслед за Паркером, охладил меня с первой секунды знакомства. Я выбрала дружбу, изредка напоминая себе, что Пит все еще мне нравится, хоть и не так безнадежно, как в прошлом семестре.

Я гипнотизирую лоб Питера, пока этот козли… паук явно неровно дышит к экономистке Джине. А та в свою очередь окучивает футболиста Эверетта.

Глядя на полный тоски взгляд Питера, я понимаю, что быть частью многоугольника – это не то, что мне нужно.

Я надеваю наушники: устала прокручивать в голове список разочаровавших меня мужчин и собираюсь послушать песню далекого, но идеального парня, который ни разу меня не разочаровывал.

Что ж, Чон Чонгук, прости, что откладывала этот день два месяца, зато сейчас твой июньский релиз как никогда кстати.

Открыв «Спотифай», я вбиваю в поиск название нужного трека, но не успеваю включить его, как за спиной раздается:

– Привет.

Я оборачиваюсь с мыслью, что если это не Сэм, то плевать, что обо мне подумают, – всех остальных посылаю на хрен. Тут у меня Чарли Пут и Чонгук.

Передо мной стоит Спенсер – один из друзей местной звезды Алекса Хорнера.

Я не успеваю послать его, как и планировала. Он, улыбнувшись, салютует раскрытой ладонью, словно мы с ним закадычные друзья.

До прошлой субботы мы и здоровались-то в лучшем случае раз в полугодие, если оказывались в компании общих знакомых. Но он пригласил нас с Самантой на день рождения вместе с половиной курса и, кажется, мой подарок сильно его впечатлил, раз парень решил, что я только и жду, когда же он подойдет ко мне в коридоре, чтобы поприветствовать лично.

– Привет, – я скольжу по лицу Спенсера, и взгляд невольно возвращается к Паркеру, успевшему переключиться на блондинку с бритым затылком.

Отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Песня Чонгука и Пута забыта, все силы уходят на то, чтобы не фыркнуть при виде этой картины.

Поджав губы, я вновь возвращаю внимание к Спенсеру, моргаю, решив, что обозналась, и еле держусь, чтобы не вытаращить глаза.

Я знаю его с первого курса. При этом не помню, чтобы цеплялась взглядом дольше, чем на три секунды.

Он был не в моем вкусе. Куча татуировок и пирсинга. Футболки, из которых при хорошей сноровке можно соорудить палатку. Штаны, в которые мы влезли бы на пару и еще осталось бы место. А неделю назад, в первый учебный день, он сразил меня наповал еще и прической.

Маллет? Серьезно?

Он бы еще усы отрастил… Хотя в этом случае они оттянули бы на себя все внимание от пары колец в верхней и нижней губе.

Он был как не очень удачный косплеер Бэкхена1 эры «Kokobop», и только еще не забытая любовь к EXO удерживала меня от желания пройтись ножницами по этому шедевру рук неумелого парикмахера.

И вот сейчас я смотрю на того забавного парня, но вижу совсем другого.

Он все же постригся. Убрал кольца из губ. Оставил одно крошечное в носу и штангу в брови. И на ушах их теперь не сто пятьдесят, а… чуть меньше.

Футболка в неоновом синем, но все же его размера – всего на один меньше, и была бы в облипку. И брюки! Господи, он носит прямые брюки! Не скинни, конечно, но в эти мы вместе уж точно не влезем. С моим выдающимся задом я не уверена, что вообще смогла бы их застегнуть.

Он словно сходил на «Шоу Волшебника Джея»2 и все его вещи жестоко, но справедливо обкромсали ножницами.

– Пожар? Потоп? – все-таки не удерживаюсь.

Странно, что он понимает сразу, и не задумывается ни на секунду, чтобы ответить:

– Родители.

– А раньше где были?

– Брэдфорд3. Западный Йоркшир.

– Ты не отсюда?

– Это так удивляет?

– Не больше, чем твой внешний вид, – бубню я под нос.

Спенсер, расслышав мой комментарий, уточняет:

– Субботний или сегодняшний?

– Уже и не знаю.

Наш диалог прерывается новым оповещением на моем телефоне.

Я поднимаю экран, вижу очередное сообщение отправителя «Серхио Мендес» и с силой зажмуриваю веки.

Каким бы паршивым он ни был отцом, наш разговор накануне не мог оставить меня равнодушной. Я не плохая дочь, просто давно не считаю его… папой. Однако, когда человек, возможно, одной ногой на том свете, ты не понимаешь, как правильно реагировать.

Я вроде его и ненавижу, но в то же время мне сложно полностью вычеркнуть Серхио из памяти и разорвать все нити привязанности, ведущие к моему сердцу.

Людей ведь нужно прощать? Пусть и, казалось бы, кто-то из них не заслуживает прощения.

Впрочем, моя бабуля по материнской линии всегда говорила: «Если прощает Бог, как могут не прощать люди?» Не знаю, согласна ли я с этой точкой зрения, но Анна Герреро видела в жизни побольше меня, прежде чем умерла в семидесятилетнем возрасте.

Я успеваю открыть сообщение. Не фокусируясь ни на одной букве, быстро прокручиваю экран вниз и нажимаю на блокировку.

Спенсер, заметив, как я изменилась в лице, сводит брови и, кажется, размышляет, стоит со мной говорить дальше или уйти.

Я нервно оглядываюсь, думая, куда спрятаться, чтобы побыть в одиночестве, а позже, набравшись смелости, открыть результаты.

Молча киваю Спенсеру и делаю шаг к развилке, откуда берут начало два длинных коридора к западному и восточному крылу.

И тут же встречаюсь нос к носу с подругой.

– Как встреча… с отцом? – спрашивает Сэм тихо, будто нас кто-то может подслушать.

Она в курсе, что мы с ним должны были встретиться в воскресенье. Я рассказала сама, хоть и обещала себе, что в эту проблему не стану никого вмешивать. Но почему-то сейчас я не решаюсь делиться с подругой переживаниями. Да, мне нужна любая поддержка, но я до сих пор в смятении и не хочу, чтобы кто-то другой видел, как я реагирую на новости о здоровье отца. Настолько боюсь собственных эмоций, что прячу их ото всех, и от себя в том числе.

Но все-таки Сэм есть Сэм. И опыт наших с ней непростых, хоть и с первых же дней искренних отношений, научил ее быть в этой дружбе настойчивой.

Мы пытаемся говорить друг с другом, обсуждать проблемы, советоваться. Не всегда с первого раза, но признаемся друг другу даже в самых ужасных секретах. Например, я не прочь была бы послушать ее признание в симпатии к нашему однокурснику Алексу, лучшему другу Спенсера. Но для начала ей необходимо признаться в этом самой себе.

Схватив меня за руку, Сэм решительно шагает к пространству под лестницей.

– Даже не знаю, с чего начать… – отзываюсь, надеясь, что прозвенит звонок и я найду повод сбежать на лекцию.

Но Сэм не просто настойчива. Она прет как танк.

И если, увидев ее чуть меньше минуты назад, я была уверена, что навру с три короба, то сейчас с ощущением, что нахожусь на каком-то гребанном шоу гипноза, я слету рассказываю ей правду, про то, что Серхио болен, не уточняя, чем именно.

Нет, я не жду от нее сочувствия. Это не то, что мне сейчас нужно. Возможно, сегодня мне было бы легче увидеть на ее лице равнодушие или просто вежливое участие. Но то, с какой жесткостью реагирует Сэм, меня удивляет. Я в курсе того, что почти половину своей жизни эта дуреха считала себя приемным ребенком в семье.

Подруга жила с этой мыслью так долго, ни разу не поделившись даже со мной, что, узнав, пару лет назад, я едва не прибила ее через экран телефона. Грозилась примчаться из Бостона и устроить им с предками очную ставку. Сэм обещала, что все расскажет, но в итоге тянула еще полгода. Возможно поэтому мысль об отце, бросившем родного ребенка, срабатывает на нее как триггер.

Не знаю, что происходит в мыслях подруги, но то, с какой неприязнью, почти ненавистью, она отзывается о человеке, которого знает по одному моему рассказу, так сильно меня удивляет, что я пытаюсь его оправдать. Возможно, впервые за все эти годы мне хочется защитить отца. Ведь у меня есть куда больше причин испытывать к нему неприязнь, жгучую как кислород, сковывающий легкие. Но, кажется, это чувство уже не такое сильное.

– Видела бы ты, на кого он похож, – не унимаюсь я, продолжая примерять на себя роль адвоката.

Но ей плевать. И это еще сильнее меня распаляет. Мое лицо нещадно печет. Я продолжаю с ней спорить, но не разбираю слов: ни ее, ни своих. Слышу, но воспринимаю как уйму бессвязных слогов, сваленных в кучу.

– Скажи, что простила его и отпусти с миром! – бросает Сэм, и я наконец понимаю каждое слово в ее реплике.

– Отпустить с миром? Куда? Он отец, а не предавший в прошлом любовник! У нас общая кровь, понимаешь?

– Это просто слова. Нет никакой общей крови. Не факт, что у вас даже группа совпадает.

И тут меня прорывает окончательно. Я не понимаю, что говорю. Пребываю в таком бешенстве, словно это она виновата в том, что случилось с Серхио. Я и сама не замечаю, как легко готова свалить на нее всю вину – даже за то, в чем она-то уж точно не приняла никакого участия.

Когда я не справляюсь и хочу выплеснуть этот скопившийся внутри ужас, мне становится проще обвинить в своих бедах того, кто попал под горячую руку.

Я вспыхиваю с полуоборота.

В школе именно Сэм называли Ведьмой, но, в отличие от меня, она никогда не показывала характер без повода. И даже сейчас я ощущаю ее спокойствие, хоть голос и стал выше на несколько децибел.

Но я не могу себя контролировать. Дергаю руки, высвобождаясь из крепкого захвата подруги и, не обращая внимания на окружающих, громко кричу:

– Я могу потерять его навсегда! Хоть это ты понимаешь?! – Лицо Сэм перекашивается. Я не осознаю, что собираюсь сказать, как слова бьют без промаха – в болевую точку подруги. – Ты даже представить не можешь, как это выбивает почву из-под ног! Понимание того, что близкого человека в один момент просто не будет! Нигде. Никогда. Он просто исчезнет, не оставив возможности хотя бы его ненавидеть!

Сведенные у переносицы брови, опущенные уголки губ, с усилием сжатые веки и шаг назад. Второй.

Нет.

Нет-нет-нет…

Я не это хотела сказать…

И раньше, чем Сэм произносит:

– Нет, Милли, я могу себе это представить, – мне хочется провалиться сквозь землю.

В то время как я не уверена, что отец при смерти, Сэм меньше года назад потеряла маму.

Боже, Рамирес, какая же ты идиотка.

– Сэ-э-эм! – окрикиваю я.

Провожаю подругу затуманенным взглядом, судорожно пытаясь найти правильные слова, чтобы оправдаться. Но какое вообще может быть оправдание, кроме того, что я эгоистичная дура?

Сэм уходит все дальше по коридору, превращаясь в размытую точку, и, когда я почти уговариваю себя шагнуть следом, боковым зрением замечаю высокого парня в яркой футболке, из-под которой выглядывают сплошные рукава наколотых на кожу рисунков.

Дрожь проходит по телу зыбкой волной.

Я ненавижу татуировки. Мне безразлично, с какой целью люди рисуют что-то на своем теле, но стоит мне только представить, как я делаю то же самое, и тело сжимается от страха, охватывающего нутро.

Терпеть не могу иглы, до истерик боюсь уколы. Даже проколы в ушах когда-то едва не закончились для меня потерей сознания.

Я не чувствую отвращения. Ни к татуировкам Спенсера, ни к многочисленным кольцам и могла бы спокойно дотронуться до его кожи, будь мне это необходимо.

Я просто его не понимаю.

Внезапно так хочется поговорить с ним об этом. Спросить о причине, которая заставляет его модифицировать тело. Не знаю зачем, ведь мы не друзья.

Возможно, мне хочется переключиться с проблем и тревог на что-то другое?

– Ты в порядке?

Моргаю несколько раз, позволяя слезам пробежаться ручьями по коже.

Я не прячу их, не пытаюсь смахнуть. Да, мне стыдно за то, что случилось, но я больше не чувствую себя виноватой.

Все будет в порядке, я знаю, что мы с Сэм справимся. Просто сейчас… Хочу выплакаться, отвлечься на что-то и успокоиться. Мне это нужно так же, как и моей лучшей подруге. Все еще лучшей, какую бы глупость мы не совершили, начав этот никому не нужный разговор.

Я закрываю глаза, собираясь с мыслями, и, успокаиваюсь, медленно выдыхая отчаяние, сдавливающее грудь.

– Мне нужно отвлечься, – повторяю вслух то, что появилось в мыслях. – Танцы, езда по городу, аттракционы, – да что угодно. Но лучше танцы.

– Танцы? – Спенс наклоняет голову ближе. – Сейчас? – Он с тенью сомнения в голосе переводит взгляд в сторону коридора, куда убежала Сэм. – Ты уверена?

Уверена. Иначе просто сойду с ума.

– Составишь компанию? – Я улавливаю замешательство во взгляде Спенсера. – Я была бы не против позвать Сэм, но, как видишь… – Закрываю глаза и позволяю пролиться очередному водопаду слез. – Мы в ссоре.

– Нашла проблему. – Спенс тянет меня к себе, приобнимает за плечи и гладит по волосам, успокаивая.

И жест этот кажется таким будничным, что я ни на секунду не одергиваю его, или хотя бы себя, мысленно напоминая, что мы с ним общаемся всего несколько дней.

– К завтрашнему утру помиритесь.

На парах мы с Сэм сидим в разных концах аудитории.

Я бросаю взгляды в ее сторону уже на первой лекции. Она сидит, глядя в блокнот и погрузившись в свои мысли.

Даже на расстоянии двадцати ярдов я вижу, как сильно припухло ее лицо, хоть Сэм и пытается скрыть его за длинными волосами.

Чертыхнувшись, я достаю телефон, с минуту думаю, стоит ли открывать файлы, отправленные отцом, но понимаю, что после ссоры с подругой мне хочется, чтобы результаты его биопсии провалились сквозь землю. Да хоть вместе с телефоном!

Я нахожу фотографии в галерее и, стараясь не вглядываться в экран, удаляю.

Я не прекращу с ним общаться, – пусть будет, что в благодарность за донорство сперматозоида – но знать ничего не хочу о его здоровье.

Сейчас меня куда больше пугает не будущее Серхио, а то, что из-за него я поссорилась с лучшей подругой!

Глава 2

Спенсер

В семье с первого моего вздоха мечтали, что я вырасту почти принцем с аристократическими манерами. Прямым, как линейка, вышколенным, воспитанным парнем, изо рта которого вылетают только цитаты Оскара Уайльда. Старшим ребенком, наследующим этот гребаный титул, который, казалось, пришел к моим предкам еще со времен мамонтов…

Но как итог, из меня получилось нечто с крашенными волосами и татуировками на половину тела. Не линейка, а транспортир. Еще и с речью под стать Маршаллу Брюсу Мэттерсу4.

Мало кто понимал мои вкусы и интересы. Воспринимал всерьез реплики на грани шуток, в которых по сути было три четверти правды. Всех веселили до колик в кишках мои увлечения. «Голимый к-поп, где поют одни педики», «фанат узкоглазых» и прочая расистская чушь, которой давно стоило бы исчезнуть с лица земли.

И только один человек в моем пестром, но узколобом окружении, на все сто процентов поддерживал мои взгляды на жизнь, увлечения и стремления.

Мы были похожи как брат и сестра. Родились с разницей в полгода и учились в одном классе. Она так же, как я, каждые три месяца красила волосы, и при первой возможности, не дождавшись совершеннолетия, сделала татуировку.

Я не сразу понял, что взгляд, которым Ванесса смотрела в мою сторону, был не дружеским и далеко не сестринским. Я ей нравился все это время, но признаться хватило смелости только в ночь своего совершеннолетия. В собственной же постели, куда я попал после нескольких выпитых рюмок текилы.

Место, где долгие годы мы с ней смотрели мультфильмы, перемежая дорамами. Почти что священный алтарь, где Несса решила внезапно испортить все то хорошее, что между нами было.

Типичный сюжет – дружбе настал конец, когда один из друзей влюбился, а второго устраивало то, что было.

Я бы смирился, не сделай она то, из-за чего я не мог смотреть ей в глаза, проснувшись под боком следующим утром.

Не знаю, как я вообще умудрился ее трахнуть. Почему я запомнил только красивое тело, а все остальное воспринимал, как в тумане? Почему Несса решила воспользоваться моей беспомощностью и отключкой, чтобы лишиться девственности?

Какой, на хрен, в этом был смысл?

Из воспоминаний меня вырывает голос, который едва пробивается через грохот вагона метро.

Чуть раньше, чем голос, я чувствую теплое дыхание возле уха.

– Не знала, что ты копируешь стиль бостонских бомжей, – первое, что произносит Милли, с момента как мы сели в старый вагон.

От затхлого запаха пота его не спасает даже ежедневная чистка – еще бы, такое количество пассажиров в час пик.

Смотрю на нее с молчаливым вопросом, на что Рамирес кивает в противоположный конец вагона, где на одной из скамеек вальяжно разлегся один из представителей бостонской уличной элиты.

Бомж в брендовых шмотках.

Я с грустью перевожу взгляд на свои штаны. Возможно, единственные, за которые я отвалил больше трех сотен баксов. Ладно, на самом деле я взял их на распродаже с семидесятипроцентной скидкой.

– А… – громко вздыхаю я, но получается еле слышно из-за шума вагона. – Это… Стоит мне только обзавестись новой вещью, и о ней знает весь Бостон. Тяжко быть законодателем стиля, знаешь ли.

Милли скептически выгибает бровь, но кивает, делая вид, что оценила шутку.

– Что мы вообще делаем в метро? – спрашиваю минуту спустя, все так же пытаясь перекричать грохот вагона. – Могли заказать Uber.

– Хочешь стоять в пробках?

– Странно слышать это от девушки, которая водит машину.

– А ты почему не водишь? – Облокотившись на спинку сиденья, она подпирает щеку ладонью, сжимает губы и часто моргает. – Не умеешь?

– Да что там уметь! – У меня это на лице написано? – Просто машина сейчас мне не по карману.

Пусть думает, что я нищий. Все лучше позорной истории, где в первую же поездку я умудрился разбить собственность автошколы и отправить инструктора прямо в больницу.

– Бери что попроще.

Я перевожу взгляд на табло, где мигает название следующей станции, и вижу, как у двери стоит женщина, глаза которой, подобно лазерам, простреливают мою голову.

Почему она выбрала жертвой меня, если я сижу дальше, чем минимум трое таких же, как я молодых мужчин?

Я бы встал, но, боюсь, что, пока я продвинусь хотя бы на шаг, ажиотаж вокруг моего места будет такой, словно в вагоне играют в музыкальные стулья.

– А твоя где? – Я отвлекаюсь на продолжение разговора с Рамирес.

– В мастерской. Полетел датчик нагрева.

– Так это ж дело минут двадцати.

– Водить не умеешь, а в сервисе разбираешься? – Взгляд Рамирес скользит от моих плеч к запястьям.

– Есть вещи, в которых мы гениальны в теории, но полные нубы в практике.

– Значит… – Правая бровь Милли поднимается, исчезая за длинной челкой. – Ты все-таки не умеешь водить?

Кажется, кто-то спалился.

– Ты удивишься, если я скажу, что не умею водить, но четвертый год не пропускаю ни одного Гран-при Формулы-1?

– А ты? – парирует Милли. – Удивишься, если скажу, что я почти десять лет жила в доме с отчимом-мексиканцем, но не переношу острое? Кстати, еще я фанатка корейской еды.

– Туше. Ты меня переплюнула.

Следующие две станции мы едем молча, изредка поглядывая друг на друга. За это время я успеваю послушать пару к-поп релизов этого года. Прокручиваю в голове несколько годных связок для хореографии и одновременно прикидываю, с кем мог бы воплотить их в реальность уже сегодня.

Первым же в мыслях проносится образ Субин. С ней мы пришли в школу танцев в прошлом году с разницей в две недели. Примерно в одно время нам предложили и подрабатывать здесь хореографами в начинающих группах. А в начале семестра я увидел ее во дворе кампуса и узнал, что теперь мы еще и учимся в одном универе.

Субин говорит, что до школы танцев была самоучкой, но, глядя на то, как она двигается, мне верится в это с трудом.

Может, она из тех редких людей, для кого чувство ритма и танец – это не просто навык? Скорее инстинкт, появившийся вместе с умением ходить. Выходит, это врожденное и передалось ей от предков на уровне генов. Интересно, такое возможно?

Если да, почему же я, как потомственный аристократ, и по сей день не запомнил, в какой руке принято держать нож, а в какой – вилку?

Милли

Когда я предложила Спенсеру составить мне компанию, то имела в виду самый обычный клуб, а не школу, где танцы… преподают.

Не то чтобы я была против. Скажу даже больше: когда-то профессиональные танцы были моей мечтой. Я хотела попасть в кавер-группу еще в школе, но четыре прослушивания закончились провалом.

Прошлым летом, отчаявшись, я прекратила попытки пробиться в сложившуюся группу с опытом самоучки. Раз не хватает навыков, значит, мне нужно искать место, где развивают именно то, чего я не знаю. Может, школа танцев – это как раз то, что мне нужно?

На месте школы с громким названием «Академия танцев» я ожидала увидеть два-три танцевальных класса с едва работающим освещением. Но когда мы со Спенсером поднимаемся на второй этаж неприметного шестиэтажного здания, и он тянет за ручку двери, открывая мне вид на коридор, то мне хочется придержать челюсть, чтобы не оказаться с позорно открытым ртом.

Просторный холл с темно-зеленым диваном из кожи. На полу – графитовый керамогранит, в тон которому выполнена стойка ресепшн. Темные стены отделаны дорогой штукатуркой, и в них же встроены прямоугольные зеркала в металлическом обрамлении. Общий свет в помещении приглушенный, но в рабочей зоне есть дополнительные источники освещения.

Здесь точно не обошлось без руки профессионала, и денег на это потрачено много. Без лишней скромности, я в этом разбираюсь. И не потому только, что недавно закончила в квартире ремонт. Учеба на курсе дизайна обязывает, хоть я не уверена, что, закончив университет, займусь интерьером.

Спенсер с широкой улыбкой кивает девушке с цветастым афро:

– Какой зал свободен?

– В тринадцатом занятие начнется через полчаса. Кстати, вроде, твое. – Девушка смотрит в компьютер и быстро стучит по клавиатуре. – Нет, не твое. Тут указан другой хореограф. – Она приближает лицо к экрану, секунду пристально вглядывается и машет головой. – Прости, никак не запомню ее имя.

– Пак Субин. – В глазах Спенсера пляшут искры, когда он замечает, с каким удивлением я смотрю на него, услышав фразу «другой хореограф». – Это Сабрина.

– Твое занятие? Ты не говорил, что преподаешь!

– Ты разве спрашивала?

– Сказав, что хочу танцевать, я имела в виду клуб, а не мастер-класс от профессионального хореографа.

– Ну не такой я пока еще профессионал. – Он дергает плечом и направляется в другой конец коридора. – Я начинал как любитель, в школу пришел полтора года назад, а преподаю с июля. Всего у двух групп, по одному часу два раза в неделю. Иногда больше. И кстати, – он резко оборачивается, покрутившись на носках белоснежных кроссовок, и, не успев сбавить скорость, я врезаюсь лицом прямиком в его грудь.

Во всем виноваты кроссовки, не будь его обувь такой ослепительно белой и притягивающей взгляд, я смотрела бы перед собой, а не на ноги Спенсера.

– Кстати? – Я отступаю на шаг, потирая место случайного столкновения.

– Я привел тебя не танцевать.

– Зачем же тогда?

– Пока только уговаривать на долгосрочную перспективу. Каждый новый ученик в группе – это плюс к моему заработку.

Он корчит странную мину, которая по задумке, наверное, должна напоминать морду кота из «Шрека», но, может, Спенс классно танцует, однако актер из него никудышный.

– Я тоже хочу есть, – продолжает с тем же лицом попрошайки-аристократа.

– Или купить машину, – я растягиваю губы в едкой ухмылке.

Мы идем до конца коридора, и только здесь я замечаю, что он разветвляется. Спенсер кивком указывает направо, я пораженно вскидываю брови, чувствуя, что даже для моей очень подвижной мимики столько активности за день – перебор.

А удивляться здесь есть чему… Длиной эта часть коридора еще больше, чем та, которую видно со стойки ресепшн. И почти настолько же он растянулся в другую сторону.

– Вы что, занимаете весь этаж? – Я замедляю шаг, позволив Спенсеру догнать меня и вести за собой.

Я вижу столько дверей, что не уверена в том, что смогу догадаться, в какую из них мы должны войти.

– Нет.

– Здесь что-то по типу офисов? – Я с интересом присматриваюсь к одинаковым дверям, на которых нет никаких вывесок, кроме номеров.

– Мы занимаем два этажа, – говорит он.

Ах, вот в чем дело…

Хмыкнув, я замедляю шаг, когда вижу, что Спенс достает связку ключей и приближается к предпоследней двери с числом 13.

– Это портал в ад?

– Я не суеверный. – Покрутив ключ в замке, он толкает дверь и хлопком по стене зажигает свет.

Я иду следом и на секунду задерживаюсь в дверном проеме. Уговариваю себя не позориться, в сотый раз за последние полчаса разевая рот, и приглаживаю лицо маской невозмутимости.

– Так ты не покажешь мне мастер-класс?

– Могу показать, как правильно сесть на шпагат. Остальное только за деньги. – Он стучит по карманам штанов, и шагает к ряду шкафчиков, расположенных вдоль стены.

Помещение здесь действительно впечатляющее. Не меньше четырехсот квадратных футов. Зеркала на всю стену, свежий ремонт.

– Мы закрывались на месяц, – говорит Спенсер. – Открылись неделю назад. Поэтому здесь все такое… – Он обводит руками помещение и поворачивается ко мне. – Новое.

– А ты умеешь?

Он трижды моргает, прежде чем осознает, что я говорю о шпагате.

– В танцах важна пластика. И растяжка. Конечно, умею.

Шагнув вглубь танцевальной комнаты и даже не обернувшись, я прикрываю за собой дверь.

– Покажи.

Я отхожу к длинной скамье у одной из стен. Сажусь, приготовившись к шоу. Касаюсь лопатками зеркальной стены, и, положив ногу на ногу, подпираю щеку ладонью.

– Что, правда умеешь?

– Да без проблем.

Он подходит к одному из шкафчиков, рядом с которым стоит небольшой стол, и кладет на него спущенный с плеч бомбер, оставаясь в одной футболке. Рисуется, шагая к самому центру комнаты и на ходу разминая руки.

Меня так и подмывает спросить, зачем для шпагата ему нужны руки, но я лишь склоняю голову набок и с нарастающим любопытством смотрю, как он останавливается в пяти шагах от меня, становится боком и, подняв руки вверх, плавным скольжением ног опускается на продольный шпагат.

Реально, чтоб его. Как чертов гимнаст на Олимпиаде. Ну или где они там еще выступают? Я мало слежу за спортивными состязаниями и видела раньше такое только во время трансляции Олимпийских игр.

Я готова вскочить со скамейки и, всплеснув руками, крикнуть ему: «Браво!», но Спенсер встает раньше меня. Причем, делает это так быстро, словно его гимнастические пируэты не больше чем выдумка моего галлюцинирующего мозга.

– Теперь верится? – лицом он напоминает ребенка, которого кто-то взял на слабо, а он с легкостью показал класс.

Я нахожусь под впечатлением и не могу выдавить из себя и слова. Однако Спенсер воспринимает мое молчание по-другому.

Нахмурив брови, он скрещивает руки у груди.

– Тогда покажу еще раз, – бросает прежде чем вновь растянуться передо мной в шпагате. В этот раз в поперечном.

Я вскидываю руку, пытаясь его остановить, приоткрываю рот, но тут же его захлопываю, услышав, как с громким треском разрывается ткань.

– Черт, – Спенс опускает голову, но, не обнаружив признаков повреждения спереди, оборачивается назад. – Триста, мать вашу за ногу, баксов. Хорошо, что достались со скидкой.

От избытка сдерживаемых до этой секунды эмоций, я не просто смеюсь, а взрываюсь от хохота. Держусь за живот, всхлипываю, икаю и, кажется, пару раз издаю громкий звук, похожий на хрюканье.

К исходу минуты непрекращающегося смеха я просто лежу, прижавшись лицом к скамейке, и сквозь застилающие лицо слезы, смотрю на Спенсера, который, махнув на меня, ковыляет к столику, прикрывая рукой приличную дырку на заднице.

Едва успокоившись, я вижу, как он тянет за ручку выдвижной полки, спрятанной под столешницей, и достает оттуда шкатулку. Уже через пару секунд в его руках нитка с иглой, а штаны ловким движением рук спускаются вниз, оставляя меня наблюдать за скульптурной задницей Спенсера, ослепляющей не только формой, но и белизной. К счастью, белизной не обнаженной кожи, а сидящих в облипку трусов.

Видно, штаны здешних танцоров уходят в отрыв регулярно. Иначе откуда здесь нитки с иголками?

– Решил трусами похвастаться? Раз уж штаны спер у бомжей, – хохочу я, ткнув пальцем в резинку с кричащим названием бренда.

Обернувшись, Спенс улыбается так, будто стоит сейчас не в трусах и футболке, а в костюме Brioni.

– Да, я купил их на распродаже, но я сейчас вроде опального принца. Вынужден экономить и уговаривать случайных знакомых записаться ко мне в группу, чтобы в конце месяца на моем счету было на пару десятков баксов побольше.

– Я сейчас расплачусь. – Вытираю с щеки воображаемую слезинку. – А трусы, я так понимаю, из далекого прошлого еще не опального аристократа? Они-то явно дороже твоих распродажных штанов.

– Еще одно слово, и я подарю тебе их на память. Будешь носить вместо пижамных шорт.

– Главное, не подари мне их прямо сейчас, – я пытаюсь смутить его, пристально изучая контуры ягодиц, отчетливо проступающих сквозь ткань.

Не скажу, что его подкачанный зад совсем меня не впечатляет, но что я, задниц не видела? На первом курсе я стажировалась в команде фотографа, который часто устраивал фотосессии обнаженных моделей. Видела столько всего, что смутить меня чьими-то ягодицами – задача со звездочкой.

– У вас с подругой один преподаватель на курсах сарказма? – Спенс вспоминает Сэм, и, говоря по правде, она в этом деле дала бы мне фору.

– Мы тренируемся друг на друге.

– Оно и видно.

Мы с четверть минуты обмениваемся взглядами. И я понимаю, что Спенсера не напрягает моя манера общения. Поэтому весь этот цирк с подколами, который в последнее время стал моим способом оценить человека как потенциального друга (как с ним дружить, если он не понимает юмор?), кажется лишним.

Он пластичный. Не только в танце, но и в общении. Уступчивый там, где нужно, и с адекватным юмором.

Я моргаю, молча признав свое поражение в этой игре в гляделки, и, сделав короткий вдох, встаю, чтобы протянуть ему руку и объявить, что готова открыть для него дверь в свой ограниченный круг хороших друзей.

Возможно, он удивится, ведь в универе за мной и без того закреплена слава души компании. Но мало кого из знакомых я назвала бы другом. Да, это странно, но почему-то Спенсера мне тоже хочется видеть в этом не слишком большом списке.

Встав со скамейки, я поправляю складки на брюках. Молча делаю пару шагов, заметив с каким подозрением он смотрит.

Расстояние между нами медленно сокращается, пока Спенсер бегает взглядом от моего лица к нижней части своего тела.

– Что ты задумала? – его голос звучит твердо, но напряжение заметно теперь не только в лице, но и во всем теле.

Я размыкаю губы, чтобы ответить, но оборачиваюсь, когда слышу, как открывается дверь.

Лицо Спенсера вытягивается так, словно явился как минимум президент. Правда, такой физиономии от меня удостоился бы разве что кто-нибудь из BTS.

В проеме стоит девушка. Высокая, худенькая, фигурой похожа на Барби. Волосы чуть ниже плеч, окрашены в карамельный. Пухлые губы, небольшой нос и темные, почти черные глаза.

Застыв у порога, она, как прибитый гвоздями столб, не двигается с места, пока за ее спиной растет число любопытных глаз.

Слышу, как кто-то свистит, пару хихикающих голосов и бас, от которого закладывает уши:

– Мисс Пак, кажется, мы не вовремя.

Я перевожу взгляд на Спенсера, все так же сверкающего трусами, и, закатив глаза, со свистом втягиваю воздух.

– Теперь ты обязан на мне жениться, – я разворачиваюсь, и, подмигнув своему несостоявшемуся учителю, иду к выходу из класса.

Я вскидываю подбородок, дефилируя мимо ребят и, судя по всему, их преподавателя танцев. Все эти секунды, пока не исчезаю за дверью, я ощущаю, как в мою спину, а, следом и пятую точку, врезается прожигающий насквозь взгляд. И, если я не унесу ноги из класса в ближайшие пять секунд, то дырка в штанах здесь будет не только у Спенсера…

Глава 3

Милли

«Спенсер: Так что там насчет свадьбы?»

«Мне выбирать кольцо?»

Я лежу на кровати, закрывшись в своей старой комнате, где ночевала в последний раз несколько дней назад.

У родителей годовщина свадьбы, но я не помню, сколько именно лет. Все эти даты никогда не были для меня чем-то значимым.

Дата первой маминой свадьбы с Серхио подбиралась с такой скрупулезностью, что, наверное, должен был наступить апокалипсис, чтобы они разбежались. Но в результате брак продержался немногим дольше восьми лет. Не помогла ни идеальная дата рождения обоих супругов, ни исключительный гороскоп, ни дата свадьбы, что одобрили бы все существующие в мире религии и конфессии.

«Я: Если кольцо от Cartier…»

Горло царапнул смешок от закравшейся в голову мысли:

«Я: Выберем дату?»

«У мамы есть знакомый астролог. Многолетний опыт, но сомнительная эффективность».

«Как показала практика, браки, подобранные с его прогнозом, разваливаются через несколько лет».

Не знаю, зачем я пишу это Спенсеру. Едва ли ему интересен неудавшийся брак моих родителей.

«Спенсер: Плевать на астролога».

«Здесь дело в другом. Теперь ты сама должна за меня выйти…»

Я вскидываю брови, и, привстав с одеяла, удобнее располагаюсь в подушках. Хватаюсь за телефон и быстро стучу по экрану пальцами.

«Я: И как это понимать?»

«Спенсер: Я полгода пытался к ней подкатить. И все это время старался не сильно светить в компании девушек».

«Я: Стоп!»

«К НЕЙ?»

«Спенсер: Субин».

«Я: Корейская Барби?»

От напряжения я подбираю под себя ноги. Во мне включается кнопка «шиппер со стажем», которая тут же подбрасывает картинки Спенсера, стоящего с той миленькой кореянкой у алтаря.

«Спенсер: Она лучше Барби…»

И я почти слышу на месте трех точек вздох влюбленного восхищения.

«Я: Проблема-то в чем?»

«Судя по взгляду, которым она смотрела, ты ей интересен».

«Вряд ли она не поняла, почему ты стоял без штанов. Да хоть бы и не поняла. Ей будет любопытно, чем же таким мы планировали заняться, вспомнит все твои знаки внимания и подумает, почему ты в итоге выбрал меня».

Он никак не реагирует.

Я жду сообщения десять минут, пока не слышу, как кто-то тихо скребется в дверь.

– Входи! – Откладываю телефон в сторону и сажусь, скрестив ноги.

– Ужин готов, – улыбается мама и задерживается на пару секунд, чтобы рассмотреть комнату. Словно в мое отсутствие здесь что-то изменилось, а мама каким-то образом оказалась не в курсе.

– Спущусь через пару минут. – Я показываю ей «окей» и возвращаюсь взглядом к экрану.

Спенсера нет в сети. Сообщение не прочитано. Не знаю причину, но почему-то меня это раздражает. Думаю позвонить ему, но понимаю, что с вероятностью в 99% процентов могу показаться слишком навязчивой.

Так и не дождавшись ответного сообщения Спенсера, сползаю с кровати и отправляюсь ужинать.

– Вся семья в сборе! – звонко оповещает мама, расставляя бокалы.

Папа стоит у бара, разглядывая бутылки игристого, и, проследив за взглядом матери, оборачивается и тянет ко мне руки, чтобы стиснуть в крепких отцовских объятиях. Тех самых, что я не получала от Серхио последние лет пятнадцать. А может, и никогда. Я так плохо помню то время, когда он жил с нами. Мой настоящий, хоть и не генетически правильный отец смог затмить собой не только плохие воспоминания о Серхио, но и то немногочисленное хорошее, что в них было.

– Знал бы, что ты будешь приезжать так редко, растягивал бы с ремонтом как мог, – возмущается он по-доброму.

– Рано или поздно я бы все равно от вас упорхнула. – Я хлопаю его по спине, показывая, что объятия затянулись и я рискую вот-вот задохнуться.

Мы с папой подходим к столу, он одновременно отодвигает два стула и приглашает меня сесть.

Через секунду ко второму стулу подходит мама.

– Спасибо, Нестор. – Целует его в короткую щетину и улыбается так же ярко, как в первые дни знакомства.

В который раз я восхищаюсь тому, что даже спустя столько лет их отношения не меняются.

Так и должно быть, когда человек, пусть и не идеальный, но твой. Недостающий кусочек мозаики твоей жизни. Тот, кого для тебя создала Вселенная.

Встречу ли я такого же? Не уверена, что смогла бы вообще строить отношения без помощи специалиста, если бы мама не познакомилась с Нестором.

Я сломалась в том возрасте, когда дети должны расцветать. Стала сразу взрослее на несколько лет. Мне нравилось детство. Я хотела остаться ребенком как можно дольше, но разве кто-нибудь меня спрашивал?

Я с аппетитом уплетаю стряпню мамы, с тоской вспоминая, что в моем холодильнике нет ничего, кроме трупов позавчерашней доставки. За годы жизни в родительском доме я привыкла к роли любимой единственной дочери, до шестнадцати лет не подходившей к раковине, чтобы помыть за собой посуду. Что тут говорить о еде. И в самое трудное время, когда отец только-только ушел от нас и мама, едва выписавшись из больницы, уговорила бабушку переехать жить с нами, чтобы самой устроиться на работу, я ела все самое вкусное, не прилагая ни грамма усилий.

– Ты встречалась с Серхио?

Вперив в маму задумчивый взгляд, я застываю с вилкой у рта.

Маятником перевожу взгляд от мамы к отцу, понимаю, что в курсе оба и вся эта ситуация кажется странной одной только мне.

– Вы знали? – Вилка со стуком ложится на стол. Меня не беспокоит ни то, что кусок индейки запачкает белоснежную скатерть, ни то, что застрявший в горле комок не даст мне спокойно и с удовольствием поесть.

Я понимаю, чем закончится этот ужин. Вижу по лицам родителей, для чего мы на самом деле здесь собрались.

Годовщина. Ну конечно…

Только сейчас в голове появляется четкое воспоминание их свадьбы. Жених и невеста у алтаря, куча гостей, прогулка по красной дорожке.

Дорожке, усыпанной снегом.

И как я забыла эту деталь?

Едва ли такой снегопад мог выпасть в конце лета. Да, Новой Англии далеко до климата Калифорнии, но даже для этих широт снегопад в сентябре – экзотика.

Выходит, ей нужен был повод, чтобы обсудить со мной встречу с Серхио, и в голову не пришло ничего лучше годовщины свадьбы?

Сама-то она ее помнит?

– Это ты подсказала ему, как связаться со мной?

– Он нашел бы и без моей помощи. Но посчитал, что разумнее спросить у меня разрешения.

– Правда? С чего бы? – не выдержав, рявкаю я. – Я вроде три года как совершеннолетняя. Может, он и раньше по этой причине со мной не общался? Боялся, что ты не дашь разрешения?

Папа, закончив жевать индейку, неспешно вытирает рот, складывает перед собой руки и слушает, но на его лице читается мысленная дилемма: вмешиваться в конфликт или понаблюдать со стороны. Я сделала бы второе на его месте.

– Твой отец болен, – мама старается сохранять нейтральность, но в голосе слышится дрожь.

– Мой отец сидит здесь. Жив и здоров. Никаких других отцов я не знаю.

– Милли, поговори с матерью, – все-таки вмешивается папа.

– А ты как мог знать и смотреть на это сквозь пальцы? – Я хватаю салфетку и сминаю ее в руках.

– Ты ведешь себя как капризный ребенок, – сокрушается мать.

– Ребенок? Случайно, не тот, которого Серхио бросил? Семилетка, слишком рано узнавшая, что значит быть взрослой.

Когда-то любое упоминание об отце будило во мне приступ дрожи от воспоминаний.

Я никогда не мечтала о детях. Хоть и не отношу себя к ярым противникам, но не делаю из семьи и детей смысл существования.

Но было время, когда из-за ухода отца я воспринимала детей как проблему. Как маятник, способный пошатнуть порядок любой устоявшейся семьи. Как показатель, определяющий достойна ли ты любви и счастья с мужчиной, которому вдруг стало недостаточно только тебя. В нашем с матерью случае, недостаточно было еще и меня.

Он ушел из семьи, когда мне было чуть больше семи. Оставил нас с мамой за то, что она не смогла подарить ему сына. Бросил прямо в палате больницы, узнав, что она потеряла возможность родить вместе с ребенком, который не выжил.

Я была семилетним ребенком, и тогда уже многое понимала, но фраза отца, которую я услышала, стоя у приоткрытой двери в палату, так и осталась вне границ моего понимания.

«Ты больше не сможешь родить, Лилиана. Зачем мне вкладывать силы и средства в семью, где женщина не может иметь детей? Сейчас ты как дерево, не способное дать плоды. Подумай сама, для чего мне такое дерево? Чтобы смотреть на твою красоту? Наслаждаться прохладой, прячась в тени, пока сам умираю от голода?»

Серхио всегда говорил, как поэт, но единственное, на что пригодился его непревзойденный талант оратора – это преподавание в местном колледже, занимающем 53 строчку в рейтинге штата. Все, что Серхио Мендес нажил за тридцать шесть лет – однокомнатная квартира на окраине Уотербери и подержанный «Понтиак» 95 года выпуска.

Но и с таким незавидным имуществом он мечтал о наследнике. Мужчине, которому передаст свою скромную недвижимость в придачу с фамилией.

Дерево, не способное дать плоды…

Мама лежала в постели, худая, разбитая, изможденная. Она потеряла ребенка на тридцать восьмой неделе. Говорила с ним, чувствовала под сердцем, успела привыкнуть к мысли, что скоро услышит голос, увидит, как он улыбается.

И кто из них потерял больше?

Как Серхио пришло в голову говорить ей такое?

– Милли, ты уже взрослая девочка. – Мама прячет взгляд в гладкой поверхности пустой тарелки. – Должна понимать, что никто не застрахован от ошибок. И каждый заслуживает шанс на прощение. Особенно, если он болен и…

– Взрослая девочка? – Мой голос звенит, отражается эхом даже в заполненной мебелью комнате. Он не срывается ни на мгновение, но я чувствую, как по лицу бегут слезы. – Ты правда считаешь, что это нормально? Пустить его в нашу жизнь? После всего? Да он же… – мне хочется обозвать его всеми плохими словами, которые знаю и на английском, и на испанском, но, сжав кулаки, я выдаю сдержанное: – Чудовище!

– Я просто хотела, чтобы ты сама могла выбрать, прощать его или нет.

Терпеть не могу истерики на ровном месте. Возможно, если бы кто-то сейчас наблюдал за моим разговором с родителями, он бы назвал меня истеричкой. Но только я знаю, как тяжело нам было оправиться после предательства. Не появись в нашей жизни Нестор Рамирес, не знаю, смогла бы я вновь поверить, в здоровые отношения. Как воспринимала бы само слово «любовь» или «семья».

Я ненавижу Серхио Мендеса. И утром моя забывчивость сыграла со мной злую шутку. Сэм ведь была права, а я, вместо того чтобы слушать ее, сморозила бред, задевший чувства подруги.

– Я пойду.

Не дав никому из присутствующих вставить и слова, я выхожу из столовой и поднимаюсь в комнату. Хлопнув дверью, с разбегу падаю на кровать. Переворачиваюсь на спину и впиваюсь взглядом в экран, где мигают значки непрочитанных сообщений.

«Спенсер: Успокоила…»

«Тогда, может, бахнем фальшивые отношения? Проверим, начнет ли Субин ревновать;)»

«Ты еще здесь?»

Сообщение отправлено двенадцать минут назад.

«Я: Нет».

«Спенсер: А кто тогда отвечает?»

«Мистер Рамирес?»

Я набираю новое сообщение: «Это ответ на “фальшивые отношения”», но стираю его, решив посмотреть, что он напишет дальше.

«Спенсер: Надеюсь, вы понимаете, что фальшивые не подразумевают одну постель с вашей дочерью? Клянусь, я ее не трону…»

«Самое большее – поклюю в щеку и пару раз поцелую по-рыбьи».

Я быстро вживаюсь в роль, представив, как мой отец отреагировал бы на сообщение Спенсера.

«Я: По-рыбьи? Как это?»

«Спенсер: Знакомы с дорамами?»

Я тяну руку вверх, чтобы достать подушку и развлечься удобнее.

«Я: Допустим».

«Спенсер: Как думаете, пары, влюбленные по-настоящему, будут так целоваться?»

Я вспоминаю свой личный топ-10 дорамных поцелуев, среди которых нет ни одного рыбьего. И в противовес ему – антитоп. Тех самых, которые ждешь до победного, но, получив, понимаешь, что лучше бы их не было… После таких поцелуев обычно теряется весь интерес к главной паре. В моей фантазии это выглядит куда горячее.

«Я: Никаких фальшивых отношений».

«Спенсер: Боитесь, что влюбится?»

Вопрос ко мне или к папе?

«Я: Боюсь, что придется отстреливать твои яйца».

Какая нелепая фраза… Избитая, как марш Мендельсона на свадьбах.

Но мы ведь общаемся в шутку. Тут можно писать что угодно.

«Спенсер: И много вы видели отцов, отстреливающих яйца ухажерам своих дочерей?»

«Я: Минуту назад ты писал, что отношения фальшивые».

«Спенсер: Вот именно! Это вы зачем-то вспомнили про мои яйца».

«Не беспокойтесь, могу обещать, что без одобрения Милли, там вряд ли появятся ваши будущие внуки».

«А если бы я одобрила?» – внезапно проносится в голове мысль, но, быстро избавившись от нее, я набираю другое:

«Я: Поможешь мне помириться с Сэм?»

Глава 4

Спенсер

Мог ли я отказать ей в такой просьбе? Из всей той информации, что я знаю о дружбе Милли и Сэм, ясно, что это не тот тип отношений, которыми можно разбрасываться. В моем окружении тоже не так много по-настоящему ценных друзей. С которыми в воду, в огонь и на разведку. Да хоть бы и на Амазонку ловить на живца пираний. Правда, пираньи – не та разновидность рыбы, что интересует моего лучшего друга.

На парах я пропускаю мимо ушей большую часть информации, надеясь, что распознаватель речи, скачанный Хорнером мне на смартфон, законспектирует все без моего участия.

Я не уверен, что по окончании универа пойду в сферу строительства. Это была идея родителей слепить из меня инженера или архитектора, раз не сложилось с юристом. Я же пошел у них на поводу, только чтобы сбежать подальше от дома.

Единственный колледж, в котором я проходил по двум хореографическим направлениям, находился в Британии. В Америке же все варианты, куда я мог сунуться, требовали больших вложений. Но тогда родители отказались бы оплатить мне учебу. Пришлось выбирать: хореография, воспринимаемая мной в тот момент как хобби, или… свобода от их постоянной опеки, что обещала мне жизнь за океаном.

Думаю, тут все очевидно.

Приложение исправно работает, радуя высокой точностью распознавания. Изредка я отвлекаюсь на всплывающие в верхней части экрана сообщения.

Куча ненужных оповещений от приложений доставки еды, цветочного магазина, в котором я покупал букет всего один раз, и бесполезное сообщение от банка.

Я смахиваю одно за другим, пока не вижу окошко мессенджера с сообщением от Рамирес.

«Милли: Я хотела поговорить с ней, но, кажется, Сэм сейчас игнорирует всех, кроме лектора…»

«Я: Разберемся!»

К началу второй лекции я вспоминаю, что расписание Джастина Робертса, одного из ребят с секции плавания, брошенной мной еще на втором курсе, по многим предметам совпадает с парами Милли и Сэм.

Быстро строчу ему сообщение, где вкратце рассказываю, какая нужна будет помощь на лекции. Уверен, Джас сможет найти способ сесть Саманте на уши. Пусть и придется придумать нелепую отговорку или затеять спор на пустом месте.

Сам же пишу Милли, чтобы после лекции подождала меня в зале и никуда не отходила.

Пока я иду к залу, мысли возвращаются к Рамирес. Уверен, сама она даже не помнит, как мы впервые встретились на первом курсе.

Первая же неделя учебы, мои усилия влиться в ритм жизни американского кампуса. Такие же неудачные, как и попытка скрыть британский акцент.

У нас с ней была общая лекция. Предмет посещали немногие, и когда один из преподов заболел, нас объединили в один поток.

Было бы сложно ее не заметить, и дело тут вовсе не в том, что Милли пришла с опозданием.

Прическа, одежда, и в большей степени то, как она накрасилась, – казалось, Рамирес сошла прямиком со страниц аниме. Я провожал ее взглядом с того момента, как Милли появилась в лекционном зале, пока не нашла свободное место. По классике, место – прямо перед моим носом в нижнем ряду.

Длинные розовые волосы с подстриженной челкой, короткая юбка, свободная кофта и кеды на абсолютно голых ногах, при виде которых я вспомнил погоду на улице и съежился, чувствуя холод.

Я не умею описывать все эти штуки, которые девушки долгими ритуалами наносят на лицо, но помню, что макияж сделал глаза Рамирес огромными. Подозреваю, что там не обошлось без контактных линз, но, кстати, смотрелись они не так неестественно, как у косплееров.

Когда Милли заняла место и без лишнего шума достала тетрадь, я заметил, как на нее бросают косые взгляды и перешептываются. Почувствовал, как внутри нарастает тревога, и объяснил это излишней эмпатией к людям, сталкивающимся с той или иной формой травли. Уже к тому времени я успел ощутить кое-что на себе.

Однако она, казалось, не замечала или не придавала значения этим взглядам. Легким движением Милли откинула волосы, словно бросая вызов всем, кто осмеливался судить ее по внешности.

Она очаровывала своей твердой решимостью. Чего-то подобного мне иногда в себе не хватало – уверенности в самовыражении – в одежде, нательной живописи, как называл мои татуировки отец, и в образе в целом.

Профессор читал лекцию, студенты переключили внимание, но Милли все все еще занимала мои мысли.

Я заметил, как некоторые студенты продолжали бросать на нее косые взгляды. Она сидела на нижнем ряду, чуть левее, так, что я мог, немного скосив взгляд, наблюдать не только за ее волосами, но и за профилем. Взгляд Милли был сосредоточен на том, что происходило у кафедры. Скрестив руки, она внимательно слушала, не обращая внимания на перешептывание прямо над ней.

Вряд ли она не слышала. Это было так громко, что, выдержав ровно минуту, я развернулся всем корпусом в сторону двух говорливых сплетниц и впился колючим взглядом, заметив который девушки сморщились. И замолчали. Секунд на десять.

Я дал им еще минуту. В конце концов я не выдержал, поднял руку, привлекая внимание преподавателя и, не дожидаясь его отмашки, встал.

– Профессор, я отлучусь ненадолго? Сгоняю за карбофосом.

Кажется, в аудитории не осталось ни одного студента, который бы в эту секунду не обернулся в мою сторону.

– Это так срочно? – Мужчина поправил очки, вскидывая бровь.

– Я не могу слушать лекцию. В зал залетели мухи, и почему-то никак не хотят жужжать где-то подальше от моего места.

Хоть я и смотрел на препода, периферией зрения заметил, как Милли перевела взгляд на сидящих рядом со мной девушек и, отвернувшись, спрятала улыбку.

– А ты не слышал, что мухи летят на дерьмо? – прошипела одна из обиженных «мух», задетых мной за живое.

– Правда? – И такое бывает: иногда люди, решив блеснуть остроумием, сами себе копают могилу. – А я всегда думал, что на сладкое. Но такие как вы, видимо, во всем ищут дерьмо.

Я не смотрел в сторону Милли и так и не узнал, как она отреагировала. С трелью звонка в конце пары, она быстро схватила сумку и, не обращая внимания на окружающих, помчалась на следующую.

Больше мы так и не сталкивались. У нас не было общих лекций, я не видел ее больше недели, а уже на исходе первого месяца мои студенческие будни окрасились в красный цвет.

Ответ Джастина приходит быстрее, чем я успеваю хотя бы разок прокрутить в голове план перемирия Сэм и Милли, где я не придумываю ничего оригинальнее «запереть и заставить поговорить».

«Дори: Я собирался остаться дома и пропустить лекцию».

«Но ради тебя, Немо, пожертвую сном…»

«Я: Видел тебя в кампусе перед началом пар. Не знаю, сном какого из вторников ты собрался жертвовать, но для твоей памяти полагается скидка, поэтому ладно».

«Считай, что я оценил. Расплачусь, если к тому времени ты не забудешь, что я вообще тебе что-то должен».

Возможно, во всем универе, а может и в целом мире нет человека с таким количеством прозвищ, как у меня. Иногда мне кажется, что прозвище – это неотъемлемая часть моего общения с любым человеком.

Так повелось со школы.

Сейчас мне безумно стыдно, когда я вспоминаю, как в школе придумывал клички половине учеников и преподов, и в какой-то момент стал получать ответки.

Я был Клеопатрой для Цезаря, Изюмом для Булки (и нет, меня не за что обвинять в фэтшейминге, потому что Булкой она стала не за аппетитные формы) и Гермионой для Драко (кажется, это был тот самый случай, когда я сам чуть не стал героем фанфиков).

�