Патология страсти

ЧАСТЬ I: НЕБЫТИЕ

ГЛАВА 1

По ту сторону халата.

Сид

Мой скальпель гудит, срезая последние волокна. Я чувствую, как игла скользит, завязывая нити вокруг артерии. Под ярким, безжалостным светом операционной лампы, внутренности пациента, освещенные и открытые, кажутся почти инопланетными. Я все еще студент, но мои руки двигаются с точностью старого хирурга, отточенной сотнями часов работы в этой клинике. Я знаю каждый изгиб человеческого тела лучше, чем карты родного города, который остался где-то далеко в прошлом.

– Почка. Чистая, – говорю я, и мой голос звучит глухо сквозь маску. Ассистент, крепкий парень, тут же протягивает специальный контейнер. Я бережно, почти нежно, поднимаю влажную, пульсирующую почку, отсеченную от тела, и опускаю её в ледяной раствор. Она выглядит почти живой, фиолетово-красная, идеально сохранившаяся. Бесценный товар.

– Зашивайте, – бросаю я своей второй ассистентке, уже отходя от стола. Она кивает, её глаза устало моргают над маской. Знаю, что справится. Они оба работают на меня уже больше года, заучив каждый мой жест. Пациент, мужчина лет сорока, всё ещё под наркозом, будет жить. Это не смертный приговор, просто… обмен.

Я сбрасываю окровавленные перчатки в контейнер для биоотходов, затем стягиваю маску. Воздух здесь всегда пахнет хлоркой, кровью и чем-то неуловимо металлическим. Я устал. Последние восемь часов я провел на ногах, сосредоточенный на каждом движении. В стенах «Хирон Клиник» время течет по-особенному: оно либо ползет, когда ты ждешь, либо пролетает в бешеном ритме операций.

Я выхожу из операционной. Автоматические двери с шипением закрываются за моей спиной, отрезая меня от яркого света и запаха свежей крови. Коридор «Хирон Клиник» – это совсем другое дело. Приглушенный, почти мрачный свет тусклых ламп, обшарпанные стены, которые когда-то были белыми, но теперь приобрели неопределенный серый оттенок. Никаких табличек, никаких указателей. Только я и бесконечная череда дверей, за которыми происходят вещи, о которых не спрашивают.

Они ждут меня. Двое. Господин Лопес, одетый в дорогой костюм, идеально сидящий на его невысокой, но крепкой фигуре. Его спутник, огромный мужчина с каменным лицом и шрамом над бровью, стоит чуть позади, как тень. Лопес – посредник, лицо местной мафии, занимающийся «логистикой» для своих клиентов. Он всегда пунктуален.

– Доктор, – произносит Лопес, его голос тих, но в нем слышна стальная нотка. Он не улыбается. Никто здесь не улыбается.

Я просто киваю, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Чувствую тяжесть в плечах, но стараюсь выглядеть равнодушно. Это важно.

– Как обычно? – спрашивает Лопес, его глаза-бусинки изучают меня.

– Чистая. Без осложнений, – отвечаю я, избегая смотреть ему в глаза. Я не чувствую ничего. Ни сожаления, ни гордости. Просто констатация факта. Моя работа сделана.

Лопес достает из внутреннего кармана пиджака плотный конверт. Неожиданно толстый. Он протягивает его мне. Я беру. Тяжелый. Сотни, тысячи евро, упакованные так туго, что бумага похрустывает. Большая часть этой суммы уйдет владельцу клиники, но моя доля… моей доли хватит, чтобы продолжать учебу в медицинском университете днем, чтобы оплачивать проживание в квартире в центре города, чтобы покупать дорогие книги и инструменты.

– Благодарю, доктор, – говорит Лопес. Его взгляд скользит по моим рукам, как будто он оценивает их заново. В его словах нет теплоты, только холодное деловое удовлетворение.

Я киваю в ответ, уже поворачиваясь, чтобы идти к своей крохотной комнате отдыха. Мне нужен душ, еда и хотя бы несколько часов сна, прежде чем я снова надену белую рубашку и пойду на лекции по кардиологии.

Запах денег смешивается с остаточными запахами операционной на моей одежде. Я иду по коридору, чувствуя вес конверта в руке. Это моя современность. Мой выбор. И я не жалею. Пока.

Дзынькает телефон. Вибрирует прямо в кармане брюк, в который я только что сунул конверт. Неудобно. Я вытаскиваю его, одновременно пытаясь удержать пачку денег. Экран светится, высвечивая номер без имени – только «Начальство». У меня всегда так записаны контакты, от которых можно ждать чего угодно.

Новое сообщение.

«Нужен новый ассистент. У тебя есть 72 часа, чтобы найти подходящего. Старый… больше не работает».

Я замираю посреди коридора. Мои пальцы непроизвольно сжимают конверт. «Не работает». Это эвфемизм, который означает все, что угодно, кроме нормального увольнения. У нас здесь никто не увольняется.

Я набираю сообщение в ответ, стараясь, чтобы мой тон был нейтральным.

«Что случилось со старым ассистентом?»

Через несколько секунд приходит ответ, короткий и рубленый, как удар ножом.

«Тебя это интересовать не должно».

Я не удивляюсь. Ни капли. Просто легкое, привычное чувство пустоты в груди. Так всегда бывает. Ты либо принимаешь правила игры, либо… перестаешь «работать». Я кладу телефон обратно в карман. Еще одна пустота в моей жизни, которую надо чем-то заполнить, каким-то человеком, который займет место рядом со мной в операционной, пока его тоже не сотрут.

Я добираюсь до своей крошечной комнаты отдыха. Это скорее будка: койка, шкафчик, раковина. Я бросаю конверт на смятую простынь. Надо будет потом разложить и пересчитать. Сейчас не до этого.

Телефон снова вибрирует. Другое сообщение, на этот раз от «Кайла», моей временной девушки. Медсестра из этой же клиники, но из «официального» отделения, дневного. Наши отношения – это не про чувства, а про необходимость. Необходимость хоть иногда забыться, почувствовать себя живым.

«Жду тебя в «Амплуа» к десяти. Не опаздывай».

«Амплуа» – ночной клуб в центре, место, где громкая музыка заглушает мысли, а яркий свет слепит глаза, чтобы не видеть правды. Она ждет меня. И я пойду. Нужно заглушить этот привкус хлорки и крови, заглушить мысли о пропавшем ассистенте, о следующем, который займет его место.

Я иду в душ. Горячая вода смывает усталость и остатки чужой крови с моей кожи. Я трусь жесткой мочалкой, почти до боли, пытаясь избавиться от запаха клиники, который, кажется, въелся в мои поры. Надеваю чистую одежду – темные джинсы, простую черную футболку, кожаную куртку. Никаких намеков на мою ночную профессию. Я хочу быть просто студентом-медиком, который вышел расслабиться в клубе.

Выхожу из клиники. Воздух ночного города холоден. Пахнет бензином и сигаретами. Я сажусь в свою машину, мотор заводится с неохотным рыком. Фары выхватывают из темноты редких прохожих. Город спит, но в его подполье кипит жизнь, а в его ночных клубах кипит суррогатная радость.

Я еду в клуб. Завтра утром я снова буду надевать белый халат, учиться спасать жизни. Но сейчас… сейчас я еду заглушить тени.

Нэнси

Зеркало отбрасывает идеальное отражение. Черное короткое платье облегает фигуру, спина полностью открыта, и я чувствую холод по позвоночнику. Мои черные, как смоль, волосы, что обычно лежат на лопатках, сегодня намертво зализаны назад гелем, открывая лоб и скулы. Глаза подчеркнуты жирной черной линией, делающей их выразительными и чуть хищными.

Я поправляю бретельку, чувствуя, как адреналин начинает гудеть в венах. Подруги уже ждут.

– Амели! – Донесся с первого этажа знакомый, натянутый голос. – Ты куда-то собралась?

Я стискиваю зубы. Конечно, собралась. Куда еще можно собираться в десять вечера в пятницу, надев такое платье? На ужин с бабушкой?

– Да, мам! – Кричу в ответ, стараясь придать голосу максимально нейтральный тон.

– Опять в клуб? – Голос матери становится выше, в нем слышится тонкая, но стальная нотка тревоги и неодобрения, которую я знаю наизусть. – Амели, ты знаешь, что я об этом думаю. Это небезопасно. У тебя экзамены на носу.

Я хватаю со столика маленький клатч, сую в него телефон, карточки и помаду. Каждое ее слово – это шип, цепляющийся за мою кожу, пытаясь остановить, удержать, подчинить. Семь лет назад, когда отец просто исчез, не оставив ни записки, ни прощального взгляда, она стала такой. Ее гиперопека и нездоровая тревога – это ее способ бороться с собственным страхом потери, но я не хочу быть заложницей ее травмы.

Я спускаюсь по лестнице. Она уже стоит внизу, у подножия, скрестив руки на груди. Ее глаза пробегают по мне сверху вниз, задерживаясь на открытой спине, на длине платья. В ее взгляде – целая гамма эмоций: страх, осуждение, искорка отчаяния.

– Это слишком коротко, Амели. И слишком открыто. Там опасно. Алкоголь. Мужчины…

– Мам, мне двадцать один. Я взрослый человек, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие, но мои нервы натянуты до предела.

– Ты моя дочь! – Выпаливает она, делая шаг ко мне. – И я несу за тебя ответственность. Как ты можешь так себя вести? После всего, что…

Она не договаривает, но я знаю, что она имеет в виду. «После всего, что произошло с твоим отцом». Как будто его исчезновение – это мой грех, моя вина, и теперь я должна расплачиваться своей свободой.

– Ты никуда не пойдешь, если ты не переоденешься, – ее голос становится жестким, абсолютным. Она смотрит на меня так, будто я еще ребенок, которого можно запереть в комнате.

В этот момент что-то лопается внутри меня. Все годы запретов, удушающей заботы, невысказанного обвинения, страха – все это вскипает. Я смотрю на нее, на ее лицо, искаженное тревогой, и мне становится противно. Не от нее. От себя. За то, что я позволяла этому продолжаться так долго. За то, что не могла дышать.

– Знаешь что, мам? – Мой голос звучит неожиданно холодно и твердо. Я делаю шаг назад, инстинктивно увеличивая дистанцию. – Иди к черту.

Ее глаза расширяются. Она никогда не слышала от меня такого. Ни разу. Ее рот приоткрывается, чтобы что-то сказать, но слова застревают.

Я разворачиваюсь, чувствуя, как мое сердце колотится в груди, но впервые за долгое время – не от страха, а от силы. Хватаю ключи со столика в прихожей.

– Я ухожу. И не жди меня, – бросаю через плечо, не оборачиваясь.

Звук закрывающейся двери грохочет в тишине дома. Я выбегаю на улицу, и прохладный ночной воздух бьет в лицо, лаская открытую спину. Чувствую прилив свободы – чистой, острой, почти болезненной. И где-то в глубине души – легкий укол вины, но он быстро тонет в шуме собственного бунтующего сердца. Сегодня я танцую. Сегодня я дышу.

Я буквально врываюсь в клуб, и волна басов тут же обрушивается на меня, заглушая все мысли о маме и ее истерике. Вот он, воздух свободы. Не клубок из вины и страха, а чистое, пульсирующее возбуждение. Я пробираюсь сквозь толпу, ищу глазами знакомое лицо. Вон она, Элара! Стоит у бара, ее волосы цвета воронова крыла сияют в свете стробоскопов, а на губах играет предвкушающая улыбка. Она уже ждет меня.

– Амели! – кричит она, перекрывая музыку, когда я подхожу. Она обнимает меня так крепко, что я чувствую, как легкие сжимаются, но это приятное ощущение. – Наконец-то! Что будем пить?

– Самое крепкое, что у них есть, – отвечаю я, пытаясь перекричать диджея, и бросаю взгляд на ее уже полупустой бокал с чем-то ярко-голубым.

Мы заказываем. Я беру себе Лонг-Айленд, Элара – еще один какой-то космический коктейль. Бармен, высокий парень с пирсингом, ловко смешивает напитки, и вот уже два бокала стоят перед нами. Я хватаю свой, делаю большой глоток. Жидкость обжигает горло, но тут же растекается теплом по венам, смывая остатки напряжения. Это не просто выпивка, это нектар моей бунтующей души. Элара тоже быстро осушает свой бокал, и мы переглядываемся. В ее глазах пляшут озорные огоньки.

– На танцпол! – кричит она, и я киваю, уже чувствуя, как музыка проникает под кожу.

Она хватает меня за руку, и мы ныряем в гущу танцующих тел. Здесь царит своя атмосфера – смешение пота, парфюма и какой-то дикой, первобытной энергии. Я закрываю глаза, позволяя ритму поглотить себя. Мое тело двигается само по себе, отбрасывая прочь все мысли, все запреты. На секунду я забываю обо всем на свете.

Когда я открываю глаза, мой взгляд скользит по лицам в толпе, и тут я его вижу. Он стоит чуть поодаль, на границе света и тени, высокий, с темными волосами, которые падают на лоб, и острым, пронзительным взглядом. Это Маркус. Тот самый Маркус, что на пару курсов старше меня. Он всегда был недосягаемым, каким-то отстраненным. И сейчас он смотрит прямо на меня. Или мне так кажется.

Мое сердце делает кульбит. Он идеален. Идеален, чтобы доказать маме, что я взрослая. Идеален, чтобы доказать себе, что я могу быть кем угодно.

Я начинаю двигаться медленнее, изящнее, направляясь в его сторону. Мои бедра покачиваются в такт музыке, мои глаза не отрываются от его. Он замечает это. Уголок его губ чуть приподнимается в легкой, почти незаметной усмешке. Вызов принят.

Я подхожу ближе. Наши тела почти соприкасаются в этой толпе. Я приподнимаюсь на носочки, чтобы шепнуть ему на ухо, мой голос – низкий, хриплый от музыки:

– Не думала, что увижу тебя здесь, Маркус.

Он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей щеке. Его взгляд скользит по моему платью, по открытой спине. Я ловлю этот взгляд, чувствуя прилив уверенности.

– Мир тесен, Амели, – говорит он, и его голос глубокий, спокойный.

Я улыбаюсь, прижимаюсь ближе, позволяя своей руке на секунду коснуться его предплечья. Электрический разряд. Я поднимаю глаза, смотрю прямо в его.

– Хочешь потанцевать? – спрашиваю, пытаясь придать голосу максимально соблазнительный тон.

Он смотрит на меня. Долгая, секунды три, пауза, которая кажется вечностью. Затем он чуть заметно качает головой. Его глаза ледяные.

– Нет, спасибо, – сухо произносит он и, не говоря больше ни слова, отворачивается. Он делает шаг в сторону, к другой девушке, что стоит рядом, блондинке с длинными волосами, которая улыбается ему легко и беззаботно. Он берет ее за руку, и они растворяются в толпе.

Мой мир рушится. Горячая волна стыда и ярости захлестывает меня. Как он мог? Кто он такой, чтобы так меня отшить? Мое сердце бешено колотится, а кровь вскипает. Это уже не просто вечеринка. Это личное. Маркус, моя мать, весь мир – они все против меня.

Я не могу дышать. Ярость обжигает изнутри. Мне плевать на Элару, на музыку, на кого угодно. Я разворачиваюсь и, расталкивая людей, буквально вылетаю из клуба. Мне нужен воздух. Мне нужно уйти отсюда.

Я вырываюсь на ночную улицу. Прохладный воздух бьет в лицо, но не остужает моего пыла. Руки дрожат. Я запускаю руку в клатч, нащупываю пачку сигарет, которую взяла назло маме. Достаю одну, сую в рот. Руки немного дрожат, когда я достаю зажигалку. Щелк, еще щелчок. Огонек вспыхивает, почти касаясь кончика сигареты.

В этот момент я чувствую резкое движение. Быстрая рука, как змея, выхватывает сигарету прямо у меня изо рта.

Я замираю, глаза широко распахиваются от шока. Огонек зажигалки дрожит в моей руке, освещая пустое пространство, где только что была сигарета. Я поднимаю взгляд, чтобы посмотреть, кто посмел… но все слова возмущения застревают в горле.

– Какого черта?! – вырывается из меня и мои глаза расширяются, но не от шока, а от узнавания. Передо мной стоит он. Молодой мужчина, лет двадцати шести, с короткими каштановыми волосами, которые сейчас чуть растрепаны, и глубокими карими глазами, что смотрят на меня с какой-то странной смесью недовольства и чего-то еще, что я не могу разобрать. Его губы сжаты в тонкую линию. Он держит мою сигарету, которую только что выхватил.

Я его не знаю. Никогда не видела. Но его лицо… оно до странности знакомо. Это вызывает новый приступ раздражения. Кто он? И почему его черты кажутся мне такими… отчетливыми?

Его карие глаза, до этого устремленные на сигарету, поднимаются на меня. В них нет ни злости, ни осуждения, просто какая-то странная серьезность. И он произносит, не повышая голоса, спокойным, ровным тоном, который только распаляет мою ярость:

– Что ты здесь делаешь?

Моя челюсть сжимается. От бешенства перехватывает дыхание. Да кто он такой?! Незнакомец, который только что выхватил у меня сигарету, смеет задавать мне вопросы?

– Пошел к черту! – мой голос дрожит от злости.

Мои слова, кажется, не производят на него никакого впечатления. Он не хмурится, не злится в ответ. Просто смотрит на меня своими карими глазами, и я жду, когда он начнет огрызаться, но он не произносит моего имени, не говорит ничего из того, что я ожидаю.

Вместо этого он чуть наклоняет голову и спокойно говорит:

– Я видел тебя в университете.

Что?! Я прищуриваюсь, пытаясь понять, шутит он или нет. Университет? Я его точно не помню. Лицо знакомое, но вот откуда…

– Как тебя зовут? – вырывается у меня, тон совершенно неприязненный. Мне нужно имя, чтобы привязать его к какой-то памяти, к какому-то контексту.

– Джеймс, – отвечает он. Просто Джеймс.

И прежде чем я успеваю сообразить, что с этим делать, Джеймс делает шаг ко мне, слишком быстрый, слишком неожиданный. Его рука скользит по моей щеке, и его губы накрывают мои. Это происходит так внезапно, что я не успеваю даже охнуть.

Шок. Вот что я чувствую. Шок и ярость. Незнакомец, который только что выхватил сигарету и упомянул университет, целует меня?! Это верх наглости. Мое тело реагирует инстинктивно, прежде чем я успеваю подумать. Руки взлетают вверх. Я отталкиваю его изо всех сил, и тут же, не задумываясь, замахиваюсь и бью. Кулак встречается с его лицом с глухим, неприятным звуком.

Он отшатывается, чуть спотыкается. Я вижу, как его рука машинально поднимается к носу, и в свете вывески клуба блестит алая струйка. Мои внутренности закипают. Адреналин взрывается в венах, яркий, обжигающий. Вид крови на его лице не вызывает отвращения, нет. Наоборот. Это как… триггер. Что-то дикое, первобытное просыпается во мне.

Гнев, который минуту назад рвал меня на части, смешивается с этим новым, мощным приливом энергии, и… и я хочу его. Прямо сейчас. Эта ярость, это насилие, этот вид крови на его лице, которое я не знаю, но которое теперь точно не забуду, это… это возбуждает меня так, как ничто другое.

Джеймс еще не успел опомниться, как я сама делаю шаг вперед. Я хватаю его за ворот куртки и притягиваю его к себе. Мои губы жадно впиваются в его. Вкус крови, смешанный со вкусом его кожи, только усиливает безумие. Я целую его, теперь уже сама, совершенно забыв о том, что еще минуту назад хотела его уничтожить.

ГЛАВА 2

Её хаос.

Нэнси

Его губы горят на моих, такие требовательные, такие… чужие и одновременно такие правильные. Я чувствую его руки на своей талии, притягивающие ближе, и отвечаю на поцелуй с такой же отчаянной силой. Воздух между нами исчезает, есть только этот жар, этот напор. Но потом появляется вкус. Вкус чего-то терпкого, металлического.

Кровь.

Вязкая, теплая. Я резко отрываюсь от него, мои легкие жадно хватают воздух. Джеймс стоит напротив, его глаза, еще мутные от поцелуя, широко открыты. Алая капля из его ноздри медленно стекает вниз, прокладывая себе дорожку и пачкая подбородок. Это выглядит… странно, почти жутко в тусклом свете уличных фонарей. Он проводит языком по губам, явно ощущая привкус, который только что был и на моих.

– Что это было? – его голос звучит хрипло, растерянно. Он протягивает руку, словно хочет прикоснуться к моему лицу, но я уже отшатываюсь.

Что это было? Я сама не знаю. Мое сердце стучит дико, словно пытается вырваться из груди. Вся эта интенсивность, этот момент, он слишком настоящий, слишком… много. Мне нужен воздух, или, вернее, мне нужно исчезнуть.

Я делаю резкий поворот на каблуках, не глядя ему в глаза. Слепящий свет стробоскопов из дверного проема клуба манит меня, обещает спасительную тьму и толпу. Я врываюсь обратно, сквозь пьяные смешки и густой запах алкоголя и пота. Ритм проникает под кожу, заглушая все мысли. Я толкаюсь, прокладывая себе путь, не оглядываясь. Анонимность дарит забвение. Вкус крови все еще на языке, как проклятие. Его вопрос эхом отдается в грохоте басов.

Но я просто растворяюсь в толпе. Здесь нет Джеймса. Здесь нет вопросов.

Голова кружится, словно маятник, раскачиваясь в такт оглушительному басу. Ноги уже не держат, а тело расплывается в каком-то липком мареве. Сколько я выпила? Слишком много. Кажется, ссора с матерью и тот неожиданный, идиотский поцелуй с Джеймсом – все это смешалось в один огромный, противный ком в желудке.

Я пытаюсь сфокусироваться, ищу Элару. Она где-то здесь была, минуту назад. Или полчаса? Или целую вечность? Вспышки света выхватывают из темноты чужие лица, чужие улыбки, но ее нет. Чувствую, как во мне поднимается паника. Элара испарилась. Опять.

С трудом качаясь из стороны в сторону, выхожу из клуба и вдыхаю свежий ночной воздух.

Лезу рукой в клатч и нащупываю телефон. Мне нужно домой. Срочно. Пальцы едва слушаются, пытаясь разблокировать экран. Я открываю приложение такси, но иконки танцуют, сливаясь в неразличимые пятна.

– Черт… – шиплю я, пытаясь попасть по кнопке. – Тупой телефон… не работает!

Я тыкаю пальцем наугад, промахиваюсь, снова и снова. Экран просто светится в ответ, не реагируя. Волна ярости поднимается внутри.

– Да пошло оно все! Пошло! – Я швыряю телефон обратно в сумочку, едва не роняя ее.

Дрожащими руками достаю измятую пачку сигарет, беру одну, подношу к губам. Зажигалка со второго раза выдает пламя. Терпкий дым заполняет легкие, обжигает, но приносит какое-то странное облегчение.

– К черту все.

Я бреду по тротуару, каблуки предательски скользят. Голова все так же кружится, а улицы кажутся бесконечными тоннелями. Мне холодно. Очень холодно. Внезапно рядом со мной замедляется машина. Темный седан, окно водителя опускается.

За рулем сидит девушка. Ее розовые волосы выглядят дико в свете фонарей. Она улыбается, и ее улыбка кажется дружелюбной.

– Эй, – окликает она, и ее голос звучит слишком громко в тишине улицы. – Тебе куда? Подвезти? Ты одна?

Мой пьяный мозг обрабатывает информацию с трудом. Домой. Да, домой. Такси не работает. Она предлагает подвезти. Что в этом такого?

– Да… домой, – с трудом выговариваю я, кивая слишком энергично.

Я уже делаю шаг к пассажирской двери, моя рука тянется к ручке. И вдруг сильная рука на моем предплечье. Грубая, резкая, она дергает меня назад, от машины. Я вскрикиваю, теряю равновесие, чуть не падаю.

– Эй! – ошарашенно произношу я, оборачиваясь.

Это Джеймс. Тот самый. Его лицо хмурое, в глазах – гнев.

– Ты что делаешь? – почти рычит он, его хватка на моей руке стальная.

Дверь машины закрывается. Девушка с розовыми волосами на секунду замирает, смотрит на нас, а потом резко давит на газ, и машина исчезает за поворотом.

Моя голова кружится еще сильнее от шока и злости. Его прикосновение обжигает.

– А ты что делаешь? Отпусти меня! – я пытаюсь вырваться, но он держит меня слишком крепко.

Я спотыкаюсь, каблуки увязают в невидимых неровностях асфальта.

– Эй! Отпусти! Ты что делаешь?! – Мой голос звучит слишком громко, слишком истерично.

Он продолжает тащить, игнорируя мои попытки вырваться. Я барахтаюсь, выкручиваюсь. Парень молча останавливается перед черной машиной. Джеймс распахивает дверь, собираясь, кажется, просто запихнуть меня внутрь.

Я вырываюсь из его захвата, отскакиваю назад. Мои легкие наполняются воздухом, и я кричу. Громко, натужно, пытаясь привлечь хоть чье-то внимание, хоть кого-то из расходящейся толпы.

– Помогите!

Джеймс замирает. Он смотрит на меня, его взгляд пронзает мой затуманенный разум. Он делает шаг, прижимает меня к холодному металлу своей машины и я ударяюсь затылком о стекло. Чувствую себя пойманной, загнанной в угол. И снова кричу, теперь уже с примесью паники.

– Пусти! Не трогай меня!

И тут раздается громкий шлепок. Резкая, обжигающая боль на щеке. Моя голова отлетает в сторону, а в ушах звенит. Мир переворачивается. Он… он ударил меня? Я поднимаю на него ошарашенный взгляд. Его лицо напряжено, но глаза… в них что-то кроме ярости.

– Успокойся, – произносит он, и его голос на удивление ровный, почти спокойный, но в нем слышится сталь. – Я отвезу тебя домой. Сам.

Внутри меня поднимается волна чистой, жгучей ярости. Моя рука рефлекторно дергается, я хочу ударить его в ответ, хочу стереть эту ухмылку, этот снисходительный тон. Но тело отказывает. Все силы ушли на крики, на попытки вырваться. Алкоголь и усталость берут свое, обволакивая меня тяжелым, ватным одеялом. Буря внутри меня замирает, сменяясь опустошением и горьким бессилием.

Я просто смотрю на него. Долгая, невыносимая секунда, когда я понимаю, что сопротивляться больше нет смысла. Делаю шаг, потом еще один, и просто скольжу на сиденье. Дверь захлопывается, отрезая меня от ночной улицы и мира.

Сид.

Я стою у машины, глубоко вдыхаю дым. Легкие горят, но это даже приятно. Голова немного кружится от адреналина. Только что я держал ее, пытающуюся вырваться, потом запихивал в салон. Она была дикой, испуганной – и это было, черт возьми, завораживающе. Ее удар… да, это было что-то. Резкий, неожиданный, с настоящим, неподдельным отчаянием. В этом было нечто живое.

Мой палец сам тянется к сигарете, а рука дрожит. Тупой конец обжигает губы. Зачем я вообще ввязался? Мог бы просто пройти мимо. Позволить Кайле сделать свое грязное дело.

Телефон вибрирует в кармане. Знаю, кто это. Кайла. Ее имя светится на экране, а за ним – целая стена гневных сообщений.

«Что ты сделал?!»

«Ты мне помешал!»

«Она была идеальной!»

«Какого черта, Джеймс?!»

Я даже не разблокирую экран. Просто смотрю на мигающие уведомления. Она бесится, как и всегда. Это ожидаемо. Кайла относительно недавно в нашей маленькой подпольной империи, но уже считает себя незаменимой. Слетевший донор это, конечно, проблема. И она, конечно же, сразу полезла в базу данных. Просмотрела все анализы, которые проходили наши пациенты, даже те, кто просто приходил на плановый осмотр. Амели. Здорова, без вредных привычек, с чистой историей.

Но пьяная? Черт возьми, Кайла, ты что, совсем с катушек съехала? Она прекрасно знает правила. Донор должен быть трезвым. Должен быть в сознании. Должен дать согласие, а не просто быть подхваченным с улицы, пока еще шатается на ногах. Это самоубийство – и для донора, и для нас. Амели не просто очередная «подошедшая». Она – не очередная жертва.

Я делаю еще одну затяжку. Дым медленно выплывает изо рта, растворяясь в прохладном ночном воздухе. Удар Амели. Она ударила меня. Никто не бил меня уже очень давно. И мне это понравилось. Мне понравилось, как в ее глазах, затуманенных алкоголем и паникой, промелькнула настоящая, чистая ярость. Это было… возбуждающе.

Нет, я не отвечаю Кайле. Пусть бесится. Амели в машине, спит. У нее еще есть шанс. И я, кажется, сам не знаю, почему, но я не позволю Кайле его забрать. Не сегодня.

Я наклоняюсь к ней, осторожно касаясь плеча.

– Эй. Просыпайся.

Она шевелится, сонно мычит, потом резко распахивает глаза. В них мгновенно вспыхивает животный страх, такой чистый, такой непереносимый. Она смотрит на меня, на салон машины, на свои руки – и в её взгляде читается полнейшее непонимание.

И вот тут происходит то, чего я никак не жду. Ее глаза, только что полные ужаса, вдруг расширяются. Она подается вперед, слишком быстро, слишком решительно, и ее губы находят мои. Это не нежный поцелуй, это… нападение. Отчаянное, голодное, с привкусом алкоголя и какой-то дикой, неконтролируемой энергии. Мои мышцы напрягаются.

Прежде чем я успеваю сообразить, она уже на моих коленях. Ноги по обе стороны от меня, ее тело плотно прижато, дышит тяжело. Черт возьми. Она смотрит на меня, и в ее глазах больше нет страха, только вызов, какая-то отчаянная решимость. Она хочет этого, или, по крайней мере, хочет чего-то.

Я соглашаюсь. Мои руки сами собой скользят под подол ее платья. Мягкая ткань, тепло кожи. Это неправильно, но ее близость, ее внезапная, неистовая страсть, буквально вышибает из меня мысли.

И тут она бьет меня.

Резкий, хлесткий удар по щеке. Не очень сильный, но достаточно, чтобы напомнить, кто здесь главный. Мои руки замирают, потом медленно вытягиваются из-под платья.

Она отстраняется, резко сползает с моих коленей на пассажирское сиденье. В ее глазах снова появляется смятение, но уже другое. Не паника, а что-то вроде… стыда?

– Куда угодно, – выдыхает она, прижимаясь к спинке сиденья. Голос осипший, почти шепот. – Только не домой. Пожалуйста, не домой.

Я смотрю на нее, потом на дорогу перед собой. Моя щека горит. Мозги отказываются складывать это в единую картину. Сначала дикий страх, потом отчаянный поцелуй, потом удар, потом мольба. Она непредсказуема, опасна, сломана. И чертовски притягательна в этом своем хаосе.

Вместо того чтобы спорить или задавать вопросы, я просто киваю. Завожу машину. Амели, кажется, сама не знает, куда ей ехать. И почему-то, прямо сейчас, это меня устраивает. Мой дом. Она будет там.

Дверь открывается со скрипом. Мы добираемся до моей квартиры. Амели заходит первой, шатаясь, словно по палубе в шторм. В одной руке она по-прежнему держит свои туфли на каблуках, которые сняла еще в лифте, а другая машинально касается стены, чтобы удержать равновесие. Её взгляд медленно скользит по гостиной – по дивану, по книжным полкам, по окну. Она оценивает, но выражение её лица нечитаемо.

Она не говорит ни слова. Просто продолжает идти, её походка по-прежнему неустойчива, покачивающаяся. Она целенаправленно направляется к дивану, словно он – её единственная цель. Когда до него остается всего пара шагов, она резко бросает туфли на пол, они с глухим стуком приземляются рядом с журнальным столиком.