Прохвост

Пролог

Артём смотрел поверх дула на своего сына.

Шурик, похожий на каменное изваяние, сидел на мусорной куче, посреди битого кирпича и ржавой арматуры. Мальчик сейчас совершенно не походил на его сына. Поджатые к груди ноги, поникшие плечи, уставившиеся в пустоту глаза – просто оболочка без внутреннего содержания.

Как же болела голова! Разбитое лицо саднило, а внутрь черепа словно накидали мельчайших бутылочных осколков, которые при каждой мысли впивались в мозг. Логические цепочки в голове никак не хотели выстраиваться. Плотный туман безразличия пытался окутать сознание.

Артём пошевелился, стараясь принять удобную позицию. Захрустела каменная крошка, больно впиваясь в кожу.

Он только сейчас понял, что вцепился в цевьё до ломоты в пальцах. В груди всё трепетало от возбуждения. Он еле сдерживался. Он хотел выстрелить. Хотел узнать, что произойдёт. Потренироваться перед тем, как начнётся игра.

Артём навёл оружие на точку между бровями ребёнка. Палец, лежащий на спусковом крючке, подрагивал.

Выстрел, боль, и всё. Ничего сложного.

Сзади раздался голос:

– Стреляй.

Глава 1

Артём скучал. Он вяло ковырял вилкой в салате и улыбался. Он чувствовал себя не в своей тарелке, и поэтому улыбка давалась нелегко. Больше всего Артём сейчас хотел оказаться дома, налить в бокал виски, хорошенько засыпать его льдом и подкрасить «Кока-Колой», затем взять «Молодых львов» и на пару часиков уйти в воображаемый мир Ирвина Шоу. Но он был виновником торжества, а потому – приходилось держаться.

Инициатором вечера в ресторане был главный редактор отдела фантастики “Ex Libris” Максим Максимович Родзянко. Это он ввёл традицию отмечать каждую новую книгу Артёма, начиная с третьей – «Гематомы», когда стало понятно, что Артемий Павлович Белозёров выделяется на фоне безликой толпы писателей хоррора и мистики. Тиражи росли, распродавались и допечатывались, а стало быть, повод для небольшого празднества имелся.

На этот раз отмечали успех пятого романа – «Кукловод», который уже вовсю расхватывали в магазинах. Максим Максимович, которого из-за имени, отчества и полковничьей внешности за глаза называли Штирлицем, рассказывал, как Артемий Павлович попал к ним в издательство в качестве молодого неоперившегося графомана.

– Вот вы думаете, он, скромняга, лишнего слова не скажет? Как в том анекдоте про мальчика, который заговорил только в шесть лет, попросил у мамы солонку. Мама в шоке, спрашивает: «Сынок, почему же ты всё время молчал?» А сынок, значит, и говорит: «Да как-то сказать было нечего!»

Главный редактор заржал, словно сам не слышал ничего смешнее. Компания заулыбалась, но скорее не из-за анекдота, а из-за довольного вида главреда. Артём усилием воли удерживал губы в приподнятом состоянии, раздражённо костеря про себя солдафона Родзянко за то, что тот постоянно ставит его в неудобное положение.

– Так что, думаете, он такой? Хрен вам.

Максим Максимович никогда не лез в карман за красивым и эстетичным словцом, а рубил прямолинейно, по-полковничьи грубо.

– После его звонков у меня уши горели от трубки. Он выяснил все, понимаете, все номера, по которым меня можно достать, и, поверьте, он меня действительно достал.

Компания сидела за круглым столом в углу полупустого ресторана. Ленивыми медузами перемещались по паркету вишнёвого цвета официанты, словно решившие немного отдохнуть перед пятничным авралом. Из-под потолка на обшитые деревянными панелями стены разливали мягкий жёлтый свет массивные люстры. С репродукций на стенах, если бы нарисованное вдруг ожило, вылилось бы, наверное, целое море. Боголюбов, Гриценко и, конечно же, Айвазовский – владельцы ресторана явно были под впечатлением от работ русских маринистов. Всё здесь неспешно текло, переливалось и скользило, создавая ощущение уюта. Но Артём чувствовал лишь раздражение и скуку. Он бы с удовольствием променял здешнюю умиротворённость на покой своей игровой комнаты.

Рядом с Артёмом по левую руку сидела его жена Лиза. Элегантное чёрное вечернее платье, прямая спина, лёгкая улыбка на губах – она была создана для походов в ресторан. Возле неё тарелка, вилки и ножи послушно занимали свои места, не позволяя себе внести хотя бы малейший хаос.

Справа от Артёма сидел художник Святослав Иванов. Слава, как его чаще называли, проиллюстрировал все пять книг Артёма, и Артём ни разу не видел в Сети ни одного отрицательного отзыва по иллюстрациям – низшей категорией было «нормально». Обычно живой и весёлый, сегодня Слава был как в воду опущен. За весь вечер не произнёс и двух предложений. Бледные щёки впали, заострив черты лица. Тёмные круги под глазами и небрежная щетина придавали ему сходство с этаким гиком-интровертом. Глаза, всегда смотрящие на людей с весёлым, дружелюбным прищуром, округлились и остекленели. Он глядел на Максима Максимовича и в то же время как будто сквозь него. Артём несколько раз порывался спросить Славу, в чём дело, но болтливый главред не оставлял ни единого шанса на посторонние разговоры.

Место между Лизой и Максимом Максимовичем занял репортёр журнала «Интерлит» Широков Вениамин Михайлович, институтский друг Штирлица. Это был пухлый, но довольно юркий в своих движениях, коротышка. Его одутловатое красное лицо и лысина покрывала плёнка пота. Толстяк поминутно обтирал круглую, как шар для боулинга, голову огромным платком, но всё равно сидел, словно обмазанный толстым слоем жира. Артём даже невольно скривился от отвращения, представив, как обнажённое тело Широкова намазывают топлёным свиным жиром две пожилые суровые дамы в кожаных обтягивающих платьях из арсенала садо-мазохистов. Образ тошнотворный, но прилипчивый, как вредная привычка. Витамин Михалыч (как его называл главред, не стесняясь говорить это в лицо) провёл днём большое интервью с Артёмом, пытаясь выудить из немногословного писателя хоть какую-то информацию. Его напористость и нагловатая, высокомерная манера задавать вопросы выбивали Артёма из колеи, вынуждая давать сухие, односложные ответы. Теперь же, успешно выполнив свою работу, Широков имел полное право расслабиться, но духота в зале и повышенная потливость не позволяли ему всецело отдаться неге.

Посередине стола, глядя обложкой в потолок, лежал «Кукловод». Принести в ресторан книгу тоже придумал Максим Максимович. Артём подозревал, что все эти маленькие элементы, из которых состояла церемония, главред продумал уже давно, составив в своей голове некий устав. И всё, что выбивалось из его регламента, должно было считаться «неуставняком». Хорошо ещё, думал Артём, что Штирлиц не устраивал литературных чтений, которые в его исполнении больше бы походили на политинформацию. На обложке десятки чёрно-белых людей спешили по своим чёрно-белым делам по чёрно-белой улице. Пустые лица, опущенные головы, от каждой из которых вверх уходила еле видимая нить. Выше, за чёрно-белыми «высотками», сверкал свежей артериальной кровью закат. Среди облаков прятались два огромных глаза со зрачками, частично спрятанными под веком, и блестящими белками склер. В глазах угадывалась ухмылка. Артёму казалось, что невидимый кукловод смотрит с книги на сидящую за столом компанию, как бы показывая: «Ваши головы тоже привязаны к моей ваге». Глупость, конечно, но это не отменяло того факта, что обложка в подобном стиле явно не гармонировала с мирной окружающей обстановкой ресторана. По крайней мере, для Артёма.

– Мой редактор, – продолжал Максим Максимович, – прочитал синопсис, прочитал немного текста и отписался, что роман нам не подходит. Не подходит, знаете ли, ни к одной серии, да и самостоятельно слабовато. В общем, красивыми словами сообщил, что роман – дерьмо. Ну дерьмо и дерьмо. Таких сотни в день мимо нас протекают. Один дерьмовей другого. Но наш сегодняшний герой, – Максим Максимович снисходительно перевёл на секунду внимание на Артёма, и тут же вернул его к себе, – буквально осадил меня. Хуже того, он не только выяснил мой личный сотовый, но и узнал, в каком кабинете я сижу и во сколько меня легче там отловить. В общем, получается целая агентурная сеть в лице одного графомана.

Он рассмеялся.

– И представьте себе теперь нашего скромного гения, который стеснительно выясняет, прочитал ли я его роман или нет, и не собирается меня отпускать живым. В конце концов, я сдался. А что бы вы сделали?

Главред обвёл взглядом публику, словно приглашая ответить на его вопрос. Но Артём знал, что Максим Максимович сейчас, во время своего монолога, не планировал выслушивать кого-то ещё кроме себя любимого. Знали это и все остальные присутствующие, поэтому они даже не попытались вставить ни единого слова.

– Вот-вот, – согласился главред с ответами, которых не было. – О чём я и говорю. Пришлось читать рукопись назойливого бумагомараки. И знаете, что? Первые двадцать страниц, кстати, действительно оказались посредственными. Задумка интересная, но исполнение… словно бы писал маленький шкет, который ещё не совсем подружился с русским языком. А дальше… дальше я уже не смог оторваться до самой последней буквы. Я так запойно не читал с института, когда мне подсунули ещё самиздатовскую «Москву-Петушки». Буквально до трёх часов ночи. С утра я вызвал того редактора, очкастого задохлика, и спросил его, мол, внимательно ли он читал эту работу. А тот даже не вспомнил, что это за рукопись, представляете? В общем, я потом уволил этого разгильдяя. А начало романа Артём переписал, естественно. Он у нас личность на всю голову творческая, и правкой занимается только под давлением.

Максим Максимович остановился, медленно, словно питон Каа, обвёл взглядом своих слушателей и, удовлетворённо кивнув, провозгласил:

– Давайте ж поднимем бокалы за человека, который несёт нам прекрасные романы, которые мы превращаем в чудесные книги, которые, в свою очередь, превращаются в безликие цифры на счетах издательства!

Раздался лёгкий перезвон бокалов. Главред наконец-то сел и занялся закуской, гремя вилкой так, словно избивал ей тарелку. Все остальные тоже сосредоточились на угощениях.

Артём подцепил лист рукколы и принялся задумчиво пережёвывать его. Знал бы Родзянко, что источник, из которого “Ex Libris” черпал материал для «чудесных книг», пересох около трёх месяцев назад. Привыкший к безостановочно работающему механизму фантазии Белозёрова Артемия Павловича главред сильно бы удивился и взволновался. Он регулярно спрашивал Артёма, как идёт разработка нового романа, и тому приходилось каждый раз…

– А? – рассеянно проговорил Артём, повернувшись к Лизе.

– Я говорю, он всегда так забавно рассказывает, – прошептала она, – хоть и грубо.

Она опять для чего-то решила вернуться к их периодическим беседам о том, кто таков главный редактор Максим Максимович – добродушный остряк или базарный хам. Артём придерживался второй точки зрения, хоть и понимал, что Родзянко был, в первую очередь, профессионалом. А вот жена всегда умудрялась находить в речах главреда что-то добродушное. То ли она действительно так считала, то ли старалась представить Максима Максимовича в более выгодном свете, понимая его важность для Артёма.

– Угу, – неопределённо проговорил он, поглядывая на Святослава, который вдруг начал взволновано водить взглядом по поверхности стола, уставленной тарелками. Лицо его при этом побледнело ещё больше. После выхода «Гематомы» несколько лет назад Слава и Артём довольно быстро нашли общий язык. Нет, точнее Слава нашёл подход к нему, потому что сам Артём обладал коммуникационными навыками на уровне социофоба. Так, по крайней мере, он сам считал. Он получал удовольствие от общения со Славой и радовался возможности пообщаться, при этом сам никогда не инициировал совместное времяпрепровождение. Это походило на игру в бадминтон одной ракеткой – бил всегда один игрок, не получая ответного удара. Славу это устраивало – по крайней мере, Артём хотел в это верить. Он частенько думал, можно ли считать Славу другом, но каждый раз приходил к неутешительному выводу – человек, с которым не можешь поделиться всем, что у тебя на душе, – хороший знакомый, товарищ, приятель, но – не друг.

– Хорошо, что мы сегодня Сашку отвезли маме с папой, можем вечерком немного посидеть. Шампанского дома завались.

Артём отвёл взгляд от Славы и рассеяно улыбнулся Лизе:

– Тебе завтра разве не нужно на работу?

– Не раньше обеда, – прошептала она, игриво улыбнувшись в ответ.

Раздался наигранный кашель. Артём повернулся. Звук получился на удивление звонким и чётким, он словно разбил монотонное гудение тихих разрозненных разговоров за соседними столиками и негромкой музыки.

Человеком, привлекшим общее внимание, оказался Святослав Иванов. Артём отметил, как у его друга… нет, приятеля… дрожат руки.

– Слава, ты в порядке?.. – начал, было, он, но Святослав поднял руку, призывая его замолчать.

Все взгляды были обращены на художника. Вениамин Михайлович выглядел испуганным – рука, сжимавшая платок, замерла у шеи. Лиза крепко схватила Артёма за локоть, впившись ногтями в кожу.

Максим Максимович, повернув грузное тело в сторону художника, осмотрел последнего и громко (как и всё, что он делал) проговорил:

– Славик, ты, по-моему, либо перепил, либо недопил. Выглядишь хреново.

Он усмехнулся, но, заметив, что никто его не поддержал, подавил смешок.

– Заткнись, – внезапно проговорил Святослав. Он произнёс это слово с трудом, будто что-то мешало звукам выходить из его рта. Челюсть ходила ходуном, а в глазах явственно читался страх.

Главред моментально замолчал. Прошло несколько тягучих, словно ириска, секунд, во время которых можно было услышать дыхание сидевших за столом. Кто-то сглотнул.

Святослав встал. Он слегка покачивался, словно действительно был пьян.

– Я прошу прощения, отрываю вас… от ваших блюд. Я ненадолго, и вы сможете продолжить… если будет желание.

Он невпопад хихикнул, при этом в глазах всё так же отчётливо различался страх. У Артёма появилось странное ощущение, что рот Славы произносил слова самостоятельно, не спрашивая разрешения у мозга.

– Вы – люди образованные, и наверняка читали… «Идиот» Достоевского. Хотя книга в школьной программе, поэтому, может быть, тогда вы и читали в последний раз.

Он говорил отрывисто и сбивчиво, не очень связно строя предложения, глотая слова и делая нелогичные паузы, словно забывая, о чём говорит.

– Там такой герой… Ипполит, чахоточный. Он умирает, всех ненавидит и всем завидует. Помните?

Все промолчали.

Артём, прекрасно помнивший роман, машинально кивнул. Святослав заметил движение, пристально посмотрел в глаза Артёму и больше от них не отрывался. Сам Артём заворожено смотрел в глаза Святослава и пытался понять то, что в них творится.

– Хорошо… Так вот, этот самый чахоточный, он пришёл к князю…князю…

– Мышкину, – подсказал Артём.

Слава кивнул:

– Мышкину. На день рождения. Там собрались все эти Иволгины, Лебедев, Ферд…Ферд…

– Фердыщенко, – вновь помог Артём.

– Да он…все. Он написал им записку…прочитал её вслух. Помнишь, Артём?

Святослав обращался теперь исключительно к Артёму, но тот почти не обратил внимания. Он вспоминал этот эпизод. Он пытался понять, зачем эту сцену вспоминает сейчас Святослав. И почему у него в глазах застыло отчаяние, словно всё, что он делает, он не хочет делать.

– Он рассказывает, что… не хочет доживать те…недели, что остались. Он хочет…по своей воле.

Артём услышал, как Слава выдавил слова «по своей воле», – словно выплюнул протухший склизкий кусок мяса. И ещё он услышал кое-что в этих словах. Зависть. Какую-то странную, будто вывернутую наизнанку и перевёрнутую вверх ногами, зависть.

– И под конец он хочет…застрелиться. Напоказ, перед всеми. А может, не хочет, – Слава выделил голосом «не хочет», словно переступил через препятствие, попавшееся на пути, – но пистолет у него с собой.

Речь Святослава, казалась, полилась ровнее. На лице застыло новое выражение – смесь злости и обречённости. Артём с удивлением смотрел на эти метаморфозы. Внезапно он похолодел. Он понял, зачем Слава рассказывает этот эпизод. Это походило на бред, который казался ещё более невозможным здесь, в тихом ресторанчике в компании, произносящей весёлые тосты и вспоминающей разные забавные истории. То, о чём подумал Артём, моментально наложило какой-то фантасмагорический отпечаток на окружающую обстановку.

– Слава, ты уверен?.. – начал, было, он, но Святослав продолжил, постепенно увеличивая темп и выстреливая словами, словно боялся, что Артём сможет помешать.

–Над ним и его письмом все смеются, а он… он достаёт пистолет и выстреливает себе в висок. Но выстрела нет. Он забыл положить капсюль. Или нарочно это сделал. И опозорился. Перед ними всеми…

– Слава… – громче, но как-то стесняясь, произнёс Артём. У него было чувство, которое возникает, когда нужно сделать что-то непривычное в привычной ситуации. Вроде бы это правильный поступок, и нет других вариантов, но существует мизерный шанс (который кажется в такой момент самым вероятным), что всё это ошибка, и ты просто выставишь себя дураком, и над тобой просто-напросто посмеются или, ещё хуже, промолчат, но за спиной будут слышаться шёпот и насмешки.

– Я – нет, – проговорил Слава, не слушая Артёма, но тому показалось, что Святослав сказал эти два слова именно ему. «Я – нет».

Дальше всё происходило быстро. Слава засунул правую руку во внутренний карман пиджака (он всегда носил пиджак и брюки не по размеру, словно постоянно менял вес то в одну, то в другую сторону) и вынул чёрный предмет, в котором Артём не сразу признал пистолет. Артём раскрыл рот, но вновь это ощущение, что он выставит себя дураком перед всей компанией, сковало горло. Вдруг это какой-то смешной розыгрыш, чтобы скрасить унылый вечер четверга.

Артём видел глаза Славы в этот момент. Они вновь изменились. Теперь в них горела мольба, дикая, необузданная, и готовность сделать всё, что угодно: отдать все свои деньги, украсть пенсию у старушки, убить ребёнка, лишь бы получить контроль над распоясавшимся телом.

Святослав Иванов (главред всегда смеялся над тем, какое благородное и возвышенное имя выбрал для сына отец Святослава при такой-то незатейливой фамилии) приподнял подбородок, упёр ствол в изгиб шеи чуть выше выступающего адамова яблока и, после секундной паузы, нажал на спусковой крючок. В эти мгновения до выстрела Артём успел подумать: «Может, он всё же забыл капсюль».

Раздался оглушительный выстрел, который моментально обрубил все остальные, второстепенные, звуки. Даже музыка, казалось, выключилась сама собой. Святослав с откинутой, словно он внезапно решил посмотреть на потолок, головой опрокинул стул и рухнул на пол. Раздался негромкий, но отчётливый щелчок – это на паркет упал пистолет. Кровь на тёмно-вишнёвом полу мимикрировала, выдавая себя лишь жирным отблеском света люстр.

На несколько секунд всё замерло, словно задетая ваза в точке невозврата. Компания, только что смеявшаяся над историей Максима Максимовича, не издавала ни звука. Лицо Витамин Михалыча, бледнея на глазах, оплывало, словно воск, превращая натуженную улыбку, с которой он слушал непонятный монолог Иванова, в гримасу отвращения. Сам Максим Максимович сидел ровный, как струна, всё ещё держа на своём лице самодовольное и глуповатое выражение, которое он принял после грубого высказывания Славы. Лиза вжалась в Артёма и только тихо не то постанывала, не то попискивала.

Ваза упала.

Крик молоденькой официантки запустил движение. Люди, очнувшись, принялись вскакивать, кричать, звонить, фотографировать, и где-то за спиной (Артём с трудом мог в это поверить) даже раздался смех, пусть и звучал он так, словно автор этого звука выбрал его случайным образом, не учитывая сложившуюся ситуацию. Лиза, наконец, вышла из ступора и закричала. «Вот она не стесняется показаться смешной», – почему-то пришло в голову Артёму.

– Что тут происходит? – медленно, голосом человека, которого прервали на каком-то важном слове, проговорил Родзянко.

Артём, который чувствовал себя сейчас вполне спокойно, размеренно проговорил:

– Слава застрелился. Нужно вызывать врача.

Он достал телефон и, обратив внимание на то, что руки не дрожат, набрал «112». Когда оператор ответил, Артём вкратце объяснил суть дела. Затем, ответив на несколько вопросов, прервал вызов.

– Едут, – проговорил он, про себя отметив, что ведёт себя чересчур спокойно.

Максим Максимович кивнул.

Вениамин Михайлович вскочил со стула и подбежал к телу Святослава.

– Может быть, он жив? Может, жив? Слав, а, Слав?

Его голос срывался на фальцет, а руки ходили ходуном.

– Как проверить пульс? Как проверить?.. – голос окончательно сорвался.

Артём, чувствуя, что в состоянии управлять своими действиями, подошёл и присел рядом с толстяком. Он сам себе сейчас казался воспитателем рядом с несмышлёными ясельниками.

– Запястье, Вениамин Михайлович, нужно проверить запястье.

Он сам взял левую руку Славы и приложил указательный и средний пальцы к артерии. В этот момент он увидел входное отверстие от пули, обрамлённое чёрным кольцом порохового ожога. «Пульса не будет», – решил он. И оказался прав.

***

Полиция и «скорая» приехали одновременно. Двое полицейских просили людей расступиться, пока их коллеги пробирались к телу. Медики стояли в стороне – самоубийце они уже не требовались. Только сейчас Артём увидел, что вокруг тела собралась приличных размеров толпа: официанты, посетители внезапно позабыли о том, что должны играть друг перед другом роли, соответствующие их статусу, и удивительным образом слились в монохромное единое целое – в толпу. Оказалось, что ресторан был не так уж и пуст.

– Отойдите, не мешайте работать, – угрюмо проговорил один из полицейских, взял за плечо Артёма и медленно, но настойчиво отодвинул его в сторону.

Артём сделал несколько шагов назад к Лизе и обнял её. Жена как будто только и ждала этого – уткнулась ему в плечо и глухо зарыдала. На высоких каблуках она была выше Артёма, но теперь ему казалось, что она уменьшилась в росте, как будто съёжилась. Затем, взглянув на её ноги, он понял, в чём дело. Сидя за столом и слушая долгие тосты Максима Максимовича, она сняла туфли, чтобы дать отдохнуть ступням, а вот надеть их она уже забыла. Когда Слава вынул пистолет, ей уже было не до обуви.

«Пистолет. Где же пистолет?» – подумал Артём. Удивительно, но про пистолет все как будто и забыли.

Он повернулся и заметил, как полицейский, пухлый и розовощёкий, словно он только что пришёл с мороза, неуклюже присел и разглядывал что-то на полу. Артём чуть вытянул шею, чтобы разглядеть, что именно полицейский изучал, и, увидев, замер в изумлении.

На тёмном, со светлыми проплешинами, паркете, неуместный, как священник в борделе, лежал чёрный пластмассовый детский пистолетик с лампочкой-фонариком на кончике короткого ствола.

Глава 2

Артём смотрел вслед отъезжающему внедорожнику. «Митцубиши» громоздким, неуклюжим динозавром пробирался по гравийной дорожке, унося в своём чреве Лизу.

Артём стоял возле въездных ворот под светом фонаря и смотрел, как задние габаритные огни автомобиля становились всё меньше и меньше, пока вовсе не исчезли в тёплой летней ночи. Он пошёл в дом не сразу. Несколько минут он просто смотрел в ту точку, где растворились огни машины. Голова была совершенно пуста. Все мысли пока ещё сидели взаперти в тёмной клетушке в дальнем уголке его мозга, не смея поднимать волнение.

Он посмотрел на часы. Их подарили ему на прошлый день рождения в издательстве, и носил он их только потому, что Лиза, любившая дорогие штучки, настояла на этом. Минутная и часовая стрелки, слившись вместе, уткнулись своими острыми носами в двойку. Прошло каких-то четыре часа с того момента, как Слава загнал себе пулю в голову. Артёма передёрнуло от отвращения при воспоминании о чёрной дырочке меньше пятикопеечной монеты размером и пороховом ободке, похожем на подводку для глаз. Два часа они провели в отделении, ожидая, пока их опросят. Полицейские совершенно не проявляли энтузиазма, но, в конце концов, записали показания. На вопрос, замечал ли он в последнее время что-то странное в поведении Иванова С.И., Артём ответил: «Нет». На вопрос о том, откуда у Иванова С.И. взялся «пистолет Макарова», он ответил: «Не знаю». Полицейские, не получив от него ровно никакой информации, попросили расписаться в записанных с его слов показаниях. Артём, не читая, поставил подпись привычным, отработанным до автоматизма, движением, и его отпустили. В коридоре отделения его уже ждала Лиза, освободившаяся чуть раньше.

По пути домой она почти всё время плакала. Артёму показалось, что слёзы были слегка наигранными, словно Лиза для себя решила, что в ситуации, когда гибнет лучший друг её мужа, необходимо соответствовать тяжести момента. Его ощущение подтверждало и то, что, несмотря на слёзы, Лиза вела машину по-мужски чётко и размеренно. Приехав домой, она сразу же сказала, что собирается к сыну. Артём, который не хотел сейчас никому ничего объяснять, да и вообще разговаривать, отказался ехать. Лиза позвонила папе, и пока Николай Александрович ехал за ней, Лиза расслабилась, откупорила бутылку «Киндзмараули», и к моменту, когда «Паджеро» с дизельным бухтением подобрался к въездным воротам, уговорила половину.

Сейчас же, глядя, как большая стрелка решила расстаться с маленькой ещё на час и еле заметным движением вырвалась вперёд, Артём констатировал, что подспудное желание Лизы напиться перебралось к нему и плотно обосновалось в голове. Он поднялся по ступенькам на крыльцо и вошёл в дом.

На покупке дома настояла Лиза. Артёма вполне устраивала их «двушка», но жена, когда дела и у него с издательством и у неё с бизнесом пошли вверх, в ультимативной форме сообщила, что их жильё не соответствует их статусу. После полугода поисков нашёлся участок с небольшим, но достаточно новым и опрятным, двухэтажным домом. После двухкомнатной квартиры дом с огромной кухней и четырьмя просторными комнатами показался Артёму просто гигантским. Он ходил по пустым комнатам, слушая эхо от стука ботинок по полу, и безуспешно пытался представить, чем можно заполнить всё это пространство. Постепенно они обжились, превратив пустую коробку в уютное жилище. Лиза настояла на том, что у Артёма должен быть отдельный кабинет, где он мог бы спокойно заниматься писательством, не боясь, что кто-то спугнёт его музу. Артём, несмотря на сопротивление жены, выбрал себе небольшую комнату в полуподвальном помещении. Узкие окошки под потолком, расположенные в полуметре над уровнем земли, почти не пускали солнечный свет. Он ощущал себя булгаковским Мастером в этой уютной комнатушке, только под окнами вместо сиреней, лип и клёнов росла огромная сосна с неизменным ковром из пожелтевшей хвои. Здесь он проводил много времени: писал, читал, дремал, размышлял и играл.

Для игрушек он выделил целую стену. Лиза снисходительно смотрела на эту причуду, лишь изредка отпуская язвительные комментарии, но всегда останавливаясь у той границы, за которой начиналась открытая насмешка. Артём замечал, как трудно ей иногда сдержаться от того, чтобы высказать своё мнение, и мысленно благодарил её за эту сдержанность, при этом умудряясь обижаться на неё за непонимание. Полки для игрушек он купил сам и самостоятельно установил. Для него, человека, который зарабатывал деньги головой и не очень хорошо управлялся со своими руками, это был практически подвиг. Он зарылся в инструкциях, набрал инструмента и на два дня забросил всё: творчество, семью, дела. Выходил из комнаты лишь для того, чтобы поесть и поспать. Лиза несколько раз подходила, пытаясь предложить помощь сборщиков, но Артём лишь отрицательно мотал головой, не дослушивая жену.

В конце концов, к вечеру второго дня мучений он вышел из своей комнаты, уставший, но счастливый, – дело было сделано. Стеллаж стоял на своём месте, а все игрушки оказались расставлены с педантичностью, совершенно чуждой Артёму.

У противоположной от огромного стеллажа стены разместился небольшой стол. Лиза мечтала поставить здесь массивный письменный стол из красного дерева со старомодной тяжеловесной настольной лампой и громоздким органайзером всё из того же красного дерева, но Артём мягко, но непреклонно, остудил пыл жены и вместо всего этого великолепия купил недорогой стол в «Икее», там же прихватил небольшую лампу и простенькое офисное кресло, а от органайзера отказался вовсе – его старый лаптоп позволял вместо целой кипы канцелярских мелочей иметь лишь шариковую ручку, которая, к тому же, постоянно куда-то терялась, а позже находилась в самых неожиданных местах. Рядом со столом приютился небольшой книжный шкаф. Он разительно отличался от того, дорогого и тяжёлого в гостиной комнате, простотой и неприглядностью потрёпанных обложек книг.

Непосредственно возле стеллажа с игрушками стояло ещё одно кресло, на этот раз мягкое, с дутыми подлокотниками и спинкой. Благородная коричневая кожа позволяла этому креслу ощущать себя патрицием среди остальной плебейской мебели. Рядом с креслом расположился стеклянный, на металлических ножках, журнальный столик, разукрашенный коричневыми кольцами следов от чайных кружек.

Сюда, к креслу, и направился Артём, когда проводил жену и тестя, но прежде завернул на кухню: прихватил небольшое ведёрко со льдом и достал с верхней полочки своего книжного шкафа початую бутылку виски и бокал.

Кресло охотно приняло его в свои объятья. Артём нагнулся к столику, нацедил в бокал виски и бросил три кубика льда, прихватил «Молодых львов» и вновь откинулся в кресле, предвкушая предстоящие тихие пару часов чтения. Получалось так, что Святослав, выстрелив себе в голову, почти в точности исполнил мечту, которая одолевала Артёма в ресторане: виски, лёд, Ирвин Шоу. Разве что с «Кока-колой» вышла промашка – Артём не хотел вуалировать горький привкус своего горя.

Артём водил пальцем по строчкам, но проклятые мысли не хотели сосредотачиваться на приключениях Христиана Дистля, постоянно возвращаясь к выстрелу, раздавшемуся в ресторане несколько часов назад. Наконец, он отложил книгу и залпом выпил содержимое бокала. Обжигающе-холодный виски опалил горло и приятным теплом растёкся внутри. Кто-то набросил на его мысли покрывало, но не то, чтобы спрятал, а так – слегка прикрыл. Отставив бокал, Артём встал. Бесцельно походив по комнате, он приблизился к стеллажу, где расположились игрушки, и оглядел своё имущество.

На самой верхней полке заняли место пластмассовые модели самолётов и вертолётов. Чуть ниже в разные стороны тянули свои стволы модели танков, боевых машин и пушек, разбавленные монохромными проплешинами пластмассовых солдатиков. Моделированием Артём увлёкся в семнадцать, и игрушечная техника удачно влилась в его игру, начавшуюся в десятилетнем возрасте.

Следующие две полки занимали войска. Две противоборствующие армии состояли, в основном, из пластилиновых человечков сантиметров пять высотой. Противники различались по цвету: чуть выше – красные человечки, чуть ниже – зелёные. Среди бойцов выделялись офицеры, которые вместо чёрных беретов носили фуражки, а на правом плече имели знак отличия – чёрный пластилиновый шлепок. В каждой армии было не менее сотни бойцов и с десяток офицеров. У каждой из сторон имелась техника: пластмассовые джипы, небольшие металлические грузовички с открывающимися дверями, – всё разного масштаба, но пластилиновых солдат это нисколько не смущало. В каждом автомобиле сидел водитель, отличавшийся от солдат лишь отсутствием какого-либо головного убора. Среди пластилиновых бойцов мелькали и пластмассовые воины, не сильно отличающиеся от первых по высоте: солдатики, монстрики и просто человечки из совершенно разных наборов. Эта разношёрстная братия исполняла роль неких народных ополченцев, неподконтрольных офицерскому составу армий.

Нижняя ступень в своеобразной иерархии была отдана на откуп всем остальным игрушкам, не подходящим под использование в войсках. Только на этой полке можно было наблюдать ребячью небрежность к вещам, которые не нужны их хозяину, но и которые жалко выкинуть.

Артём простоял несколько минут, водя взглядом слева направо и обратно. Строевой смотр всегда успокаивал его. Что бы ни происходило в его жизни, здесь царили порядок и стабильность. Убедившись, что и в этот раз все на своих местах, он сделал себе ещё один незамысловатый коктейль, внеся лишь одно небольшое изменение в рецептуру – поменьше льда, побольше виски. Когда твой друг неожиданно проводит себе оперативное лечение от всех болезней с помощью девятимиллиметровой пули, хочется согреться. Прогнать повеявший могильный сквознячок прочь.

Допив виски, он принялся спускать на плиточный пол технику и «живую» силу. Делал он это неспешно и аккуратно. В одну сторону он ставил «красную» армию, в другую – «зелёную». Закончив с этим, он прошёлся по комнате, собирая всё, что попадалось по пути: табуретку, сумку, пачку чистых листов, флакон с освежителем для рта, книги. Всё это на глазах превращалось в ландшафт. Появлялись здания, горы, реки, леса, овраги. Затем, всё с той же педантичностью, и даже дотошностью, он стал расставлять войска двух противоборствующих сторон по своим позициям. Артём никогда не повторял одну и ту же расстановку, ведь в противном случае битва становилась отчасти предсказуемой, а предсказуемости он хотел меньше всего. Главнокомандующие – два пластилиновых человечка цвета своей армии, но с фуражками на голове, погонами на плечах и орденами на груди, – сами выбирали, как управлять вверенными им войсками, не интересуясь мнением хозяина. Артём понимал, что звучит подобное утверждение, как бред клинического шизофреника, но, тем не менее, так и было – сказать в начале битвы, чьей победой она закончится, он не мог.

Бой начался с танковой атаки. Немецкие, итальянские и русские танки вперемежку двигались по полу, который в глазах Артёма уже выглядел полем боя. Немногочисленная пехота сновала тут и там, но существенного вклада в бой не вносила. Вот подорвался танк, и к нему уже ползёт солдат в красной форме, чтобы добить выживший экипаж. Но меткий выстрел от спрятавшегося за книгой «зелёного» противника останавливает его. А вот Т-34 пробивает жиденькую броню «Панцера», но тут же сам сражён выстрелом из «Фердинанда».

Когда все танки были подбиты, в бой рванула пехота и мотострелковые войска. Постепенно пол в центре комнаты Артёма превращался в игрушечное кладбище пластмассовой техники и пластилиновых людей. Поначалу «красные» побеждали, но внезапно появившаяся артиллерия «зелёных» перевесила чашу весов в другую сторону. В середине поля боя, среди пластилиновых мертвецов, стоял странный обелиск: прозрачный, со светло-коричневой жидкостью внутри, в которой виднелся почти полностью растаявший кусок льда. Время от времени обелиск исчезал, чтобы потом появиться вновь, с каждым разом всё более и более пустым.

Бой остался за «зелёной» армией. Правда победителями можно было назвать всего лишь десяток рядовых, одного офицера и, естественно, главнокомандующего «зелёных». «Красный» же главком был взят в плен. Артём сидел, мерно покачиваясь, словно под ним был не пол, а дно лодки, которую кидает волнами из стороны в сторону. Он построил перед собой оставшихся воинов и заплетающимся голосом поблагодарил их за службу. Устно раздав ордена и медали, он собирался уже убрать всё на свои места на полках, но внезапно схватил лежащий рядом перевёрнутый «КВ-1» и со всего размаху бросил об стену. Танк ударился на несколько сантиметров ниже маленького оконца, за которым уже виднелось светлеющее утреннее небо. Звук удара оказался не громким и не впечатляющим, поэтому Артём, отхлебнув виски, послал вдогонку «Климу Ворошилову» бокал. Вот теперь звук был более чётким и внятным, словно выстрел из пистолета Макарова. На раненной стене образовалось мокрое пятно крови, состоящей из виски и воды, а внизу, на полу, лежал причудливый салат из пластмассовых обломков танка, осколков стекла и маленьких лужиц скотча.

– Осталось от тебя, Климушка, лишь мокрое место, – проговорил он заплетающимся языком и расхохотался. Он смеялся громко и истерично, на грани слёз, не понимая, зачем это делает, и вскоре уже даже не мог разобрать, смеётся ли он, или, действительно, плачет.

Когда робкие лучики раннего летнего солнца, ещё не жаркого, но уже готовящегося к дневной изнуряющей жаре, проникли в маленькое оконце комнаты, осветив кусок стены напротив, Артём спал, свернувшись калачиком на полу. Вокруг него раскинулось остывающее поле брани, с мёртвыми лилипутами, поубивавшими друг друга по указке пьяного Гулливера.

Глава 3

Артём всегда старался избежать похорон, но проводить Святослава он был обязан. Лиза ни разу не заговорила о смерти Славы, и Артём был ей благодарен за это. Он пытался понять, делала ли она это из врождённого умения молчать в тех местах, где необходимо молчать, либо из собственного нежелания обсуждать тему публичного самоубийства, но так и не сделал для себя окончательного вывода. Да и не всё ли равно, какова причина её такта? Главное, что этот разговор не состоялся. И решение – идти или не идти на похороны, она оставила ему.

Отпевание происходило в небольшой часовенке возле Кузьминского кладбища. Богослужение началось вовремя. Гроб внесли и поставили на подставку ногами к алтарю. Маленький юркий священник, поблёскивая лысиной, едва прикрытой жидкими волосами, споро взялся за дело. Вдова Славы, Марина, милая, но совершенно невыразительная женщина, постоянно всхлипывала, находясь возле линии, за которой начиналась истерика, но священник, не подходя к ней, всё же умудрялся удерживать её на этой грани.

Артём, не понимая и не стараясь понять распевного речитатива священника, всю службу смотрел на бордовую коробку, в которую упрятали Славу. Лишившись души, художник автоматически потерял право на положенные ему на этом свете квадратные метры и километры жизни, а осталось лишь одно койко-место в подземном Кузьминском общежитии. А чтобы усопший не чувствовал себя ущемлённым, добавили оптимистичных обещаний о вечной памяти на траурных лентах и забросали венками. Эрзац-цветы для эрзац-человека.

Артём пытался избавиться от идиотских образов, произвольно возникающих в голове, но без особого успеха. Горшочек варил, и пока каша не превратилась в чёрную гарь по краям, он собирался варить.

Через двадцать минут отпевание закончилось. Четверо незнакомых Артёму мужчин подняли гроб и двинулись к выходу. Марина покорно поплелась следом, всё так же негромко всхлипывая и ежесекундно вытирая платком глаза.

Артём хотел подойти к вдове, но, как всегда в подобных ситуациях, не смог. Он проигрывал в голове возможный диалог, но получалось всё больше какая-то несвязная, набитая штампами, пафосная ерунда. За те годы, что он общался со Славой, он так и не смог начать общение с его женой. Не из-за того, что она ему не нравилась. Нет, напротив, он считал, что выбор Святослав сделал замечательный. Он не общался из-за своего неумения вести разговор. В отличие от героев своих книг, которые знали, о чём говорить, и делали это много и красочно, Артём чаще ограничивался ответами на вопросы, чем сам затевал беседу. Максим Максимович со свойственной ему беспардонностью периодически удивлялся, как Артём вообще смог жениться и завести ребёнка при такой степени социофобии. Штирлиц так и называл его – «социофоб». И вот теперь этот социофоб вынужден был мучиться от своего собственного бессилия до тех пор, пока Лиза не взяла всё в свои руки. Она, дождавшись небольшой заминки у ворот кладбища, взяла Артёма под локоть и подвела к Марине.

– Мариша, мы тебе очень соболезнуем. Слава был чудесным человеком. Если мы что-то можем для тебя сделать, ты обязательно скажи.

Марина подняла покрасневшие, но пока что сухие, глаза на Лизу, затем перевела на Артёма (который внутренне сжался от этого бесцветного, мутного взгляда) и слабо, дёргано улыбнулась. Улыбка подержалась две секунды и тут же поблекла.

– Спасибо, Лизочка, – выговорила она. Артём подумал, что вот сейчас она и расплачется, но нет – глаза так и остались сухими. И такими же опустошёнными, словно функция передачи эмоций в них была отключена за ненадобностью.

Лиза обняла Марину и несколько секунд, ровно столько, сколько нужно, подержала её в объятиях. Потом поцеловала в щёку и прошептала (но так, что Артём всё прекрасно услышал):

– Держись, дорогая, мы с тобой.

Артём неуклюже обнял Марину, так и не произнеся ни слова. Позже он неоднократно обыграет в голове эту сцену, придумает правильные слова, составит разные варианты их диалога и наверняка – когда вдохновение вернётся, и образы в голове вспомнят, как нужно обрастать буквами, – использует этот придуманный разговор в своих работах. Но сейчас он отводил взгляд и стремился поскорее завершить некомфортное общение.

***

Марина потеряла самообладание в тот момент, когда два кладбищенских работника с помощью ремней аккуратно спустили гроб в открытую могилу. Гроб мягко лёг на землю, и могильщики отпустили кончики ремней, которые тут же скользнули вниз. Раздался захлёбывающийся плач, с каждой секундой всё больше походящий на вой. Артём повернулся как раз в тот момент, когда вдова начала медленно заваливаться назад. Её подхватили несколько пар рук, а кто-то шёпотом попросил передать нашатырь. Явно, что близкие Марины подготовились к подобному повороту.

Артём тем временем размышлял, что было бы неплохо, если бы вместо двух могильщиков гроб спускал сингуматор. Он читал о таком приспособлении, когда собирал информацию для своей книги. Мысль была совершенно глупая и неподходящая, но Артём ничего не мог с собой поделать. Он понимал, что должен сейчас скорбеть и думать только о своём мёртвом приятеле, но вместо этого мысли метались от одного к другому, старательно обходя гроб и того, кто был в нём закрыт. Он называл их «одноразовыми мыслями» – то, что не заставляло сосредотачиваться, но, тем не менее, отвлекало. Надуманное быстро стиралось из памяти, как всё, на чём человек не сосредоточен, но свою функцию пледа, под которым тепло и уютно, здесь и сейчас эти мысли выполняли. А иногда и приносили стоящие идеи для будущих рассказов, повестей и романов.

После похорон люди скученно двинулись к арендованному старичку-«ПАЗ»ику со сморщенной кожей бортов, пигментными пятнами ржавчины и надсадным кашлем замученного двигателя. Автобус, который отвозил мёртвых на кладбище, сам уже давно созрел для собственных похорон, но почему-то всё откладывал и откладывал свой последний путь. Сейчас он должен был везти людей на поминки в квартиру Марины и Славы.

«Только Марины», – мысленно поправил себя Артём. Он рефлекторно, не желая того, пытался представить, что будет происходить в голове и сердце бедной вдовы, когда она, проводив всех, останется одна в наполовину осиротевшей квартире. Что будет думать, что вспоминать, о чём плакать, на кого кричать. Как будет считать секунды своей жизни «после Славы», ожидая, как секунды превратятся в минуты, а затем в часы, а затем разгонятся до той скорости, на которой нельзя различить за окном картин прошлого. И это тоже были «одноразовые мысли», из тех, что должны были найти отражение на страницах его романов.

Лиза с Артёмом двинулись к своей «БМВ», когда их нагнал Максим Максимович.

– Артемий Палыч, – громогласно позвал он. – Добросишь?

Его вопрос больше походил на утверждение. Главред не привык спрашивать.

– Конечно, садитесь, Максим Максимович, – ответила за Артёма Лиза, ласково улыбнувшись. Артём совершенно не хотел сейчас ехать под постоянную болтовню главного редактора – его больше бы устроила уютная тишина и мелькающие за окном машины, – но, естественно, промолчал.

Артём сел на переднее пассажирское сидение, а Максим Максимович жирным, неуклюжим пауком втиснулся на заднее. Машина тронулась.

Пару минут они ехали в тишине, если не считать бормотание навигатора, который женским голосом объяснял, как выехать с кладбища. Затем главред открыл рот.

– Представляете, что выкинул? – он не уточнил, кто и что именно выкинул, но в данном случае и так всё было предельно ясно.

– Я такого ещё никогда не видел, – забурлил он, как пузыри в закипающем чайнике, всё быстрее и настырнее. – Видел я сумасшедших, но здесь как всё странно получилось. Тихий, спокойный парень, а выкинул такой фортель, представляете? Никаких ведь намёков, что самое интересное. Под луной голый не бегал, кару с небес не взывал, а взял и снёс себе голову…нет, конечно, не снёс, но… Да ещё и Достоевского примешал сюда. «Читали «Идиот» Достоевского»! Может, и читали, так уже и не помним! А он сам, как идиот…И ведь я же с ним болтал ещё накануне, рассказывал ему что-то… Сейчас уже и не вспомню… А! Вспомнил. Собственно, по обложке «Кукловода». Ты уж извини, но какая-то банальщина получилась. Я так ему и сказал. Но он вроде бы как и не обиделся на меня. Парень без заморочек, нечего сказать. Другие могли бы и губёшку выпятить…

Максим Максимович продолжал говорить, то уходя от темы смерти Славы, то вновь возвращаясь к ней, словно его кидало волной в разные стороны, но неизменно возвращало на то же самое место. Артём некоторое время слушал, но довольно быстро принялся думать о своём, иногда, совершенно автоматически, кивая в подтверждение слов главреда, при этом не понимая, что тот говорит. У него в голове крутился образ пухлого полицейского, раз за разом приседающего, чтобы рассмотреть пистолет. Прозрачный пластик, прикрывающий лампочку, слегка оплавлен и почернел, словно к нему поднесли зажигалку. Полицейский не подаёт вида, что перед ним самое странное орудие самоубийства.

«Потому что для него это обычный пистолет, – рассеянно подумал Артём, глядя, как за стеклом мелькают окна домов. – Для него и для всех это нормальный пистолет, и только для меня – он игрушечный».

Внезапно он услышал что-то интересное, но что именно, упустил. Он посмотрел на свою жену и увидел, как она подняла глаза на зеркало, видимо, пытаясь взглянуть на Максима Максимовича. Тёма изогнулся в кресле так, чтобы было видно лицо главреда.

– Что, Максим Максимович? – тихо спросил он.

«Штирлиц», будто бы ожидающий этого вопроса, взглянул на Тёму с непередаваемым выражением лица, в котором смешалось всё подряд: стремление выдержать театральную паузу и нестерпимое желание открыть рот, самодовольство и некоторая стеснительность, плохо изображённая грусть и плохо скрываемая будоражная весёлость.

– Я говорю, знаете ли вы, что самоубийц нельзя хоронить по православным канонам?

Тёма моргнул:

– Да, но ведь…

Максим Максимович кивнул, и теперь самодовольство явно доминировало на его лице. Он продолжил, не дождавшись, что скажет Тёма:

– Хоронить на кладбище теперь можно. Они же не православные теперь, а общие – для всех желающих.

Тёма не поверил, когда услышал смешок.

– А вот отпевать, класть иконки в гроб, молиться за него – нельзя. И крест сверху не поставишь. Вроде бы как тебе дали крест нести по жизни – неси, а сбросил его – не обессудь, под крестом не похоронят. Представляете? И не один священник не будет проводить все их эти… мероприятия.

– Но ведь, – продолжил Тёма, поймав паузу, – его же только что хоронили по всем правилам. Я почему-то даже и не подумал об этом. А ведь знал же…

– Ты не подумал, а вот вдова, естественно, подумала. И хоть сама не особо верующая, но всё же крещёная и хочет, чтобы всё было, как положено. Вот тут-то и сгодился Максим Максимович. Пришлось поднапрячь знакомого медика, он и родил справочку о том, что Иванов Святослав Сергеевич 1979 года рождения состоит на учёте в психдиспансере номер какой-то там.

Максим Максимович улыбнулся, явно довольный собой.

– Священник на своё усмотрение и под свою, так сказать, ответственность может принять такую справочку и провести всё как с обычным жмуриком.

Тёма заметил, что после последнего слова даже лояльная к главреду Лиза напряглась.

– А этот лысый шибздик, отец Александр, сначала ни в какую не хотел принимать эту справку, но потом, после нашего «теологического» спора, всё же согласился. И теперь наш Славик похоронен по всем православным правилам. И Маринка немного хоть порадуется.

Тёма попытался представить себе вдову на поминках, с радостной улыбкой сообщающую: «Дорогие гости, хочу сообщить вам приятную новость. Мой усопший муж по справке совершенно сумасшедший, а, стало быть, его можно похоронить по-православному». Картина получилась совершенно абсурдной.

– В общем, всё получилось как нельзя лучше.

Навигатор сообщил:

– Поверните налево.

А затем:

– До конца маршрута осталось двести метров.

Тёма с облегчением вздохнул. Машина тихо кралась по заполненному машинами двору. Когда они подъехали к единственному подъезду девятиэтажного дома-«свечки», навигатор доложил:

– Вы прибыли в пункт назначения.

– Вот и приехали, – сказала Лиза, переведя «автомат» в положение «парковки». В её голосе тоже чувствовалось облегчение. Видимо, её терпение по отношению к хабальному главному редактору тоже было не безграничным.

Тёма подумал, услышал ли их незваный попутчик нотки облегчения в голосе Лизы? Или, быть может, их услышал только сам Тёма, потому что хорошо знает её голос и особенности поведения? А может, главред в силу уже своих особенностей услышал, но либо предпочёл не замечать этого, либо не воспринял это на свой счёт. В конце концов, он никогда не отличался особой самокритичностью.

– Вот и спасибо, – прогромыхал Максим Максимович и принялся, кряхтя, неуклюже выбираться через дверь. – Пойдёмте накатим по «соточке» за упокой души усопшего раба Божия Святослава.

Глава 4

В феврале Артёма ждало радостное событие: его роман «Кукловод», тиражи которого, начавшись со скромных десяти тысяч экземпляров, быстро подросли до внушительных семидесяти тысяч, включили в лонг-лист премии «Русский бестселлер». По этому поводу Максим Максимович не преминул отметить, что «без талантливого редактора писатель – всего лишь графоман и бумагомарака, а с талантливым редактором, наоборот, гордость всего литературного мира и талантище».

– Так и приходится ходить в серых кардиналах, – сообщил главред, сидя в гостиной у Артёма с Лизой. – Так бы уже учредил кто-нибудь премию «Главред года» и вручил бы её Максиму Максимовичу за такого красивого и талантливого автора.

Лиза рассмеялась, разливая по чашкам чай из упитанного заварочного чайника. Артём лишь стеснительно улыбался, глядя на рассыпающегося в комплиментах самому себе Штирлица. То, что он выходил на новый уровень, его безумно радовало, но он всё же предпочёл не делиться этой радостью с Максимом Максимовичем. Да, главред был тем человеком, который протащил Артёма в мир известности, интервью и автографов, но всё же не хотелось бросать свои чувства на землю перед грязными «кирзачами» шуточек Максима Максимовича. Работа есть работа, а вот в его личной жизни Родзянко был чужеродным элементом, как «косуха» и «гриндеры» на лысеющем пожилом учителе физики.

Максим Максимович сообщил, что шорт-лист появится не позднее начала мая, и что шансы Артёминого «Кукловода» очень высоки.

– А там, глядишь, и премию получишь. Представляешь, открываешь ты «Википедию», а там указано: «Артемий Павлович Белозёров, Лауреат премии такой-то такого-то года». Будешь сидеть в жюри «Бестселлера» в следующем году. Красота! А потом, может, и другие премии подтянутся. В общем, секс, драгз и рокнролл сплошной.

Лиза рассмеялась.

– А всё благодаря кому? – продолжил главред. – Максиму Максимовичу, естественно. Ну, – гипертрофированно скромно проговорил он, – конечно, не только ему. Всё издательство тебя выпестовывало: и редакторы, и корректоры, и бог ещё знает кто.

– И художник, – пробормотал Артём. Его покоробило, что Штирлиц так быстро списал со счетов Святослава, хотя этому он совершенно не удивился.

– А? – вскинул голову Максим Максимович, и в этот момент Артём почувствовал желание взять чайник и обрушить его на голову главреда. Именно за это хабальное и недовольное «А?» Он даже на секунду представил себе картину: Штирлиц заваливается назад от удара, сломанный нос кровоточит, по щекам течёт густая коричнево-красная заварка, в волосах осколки фарфора и разбухшие чайные листья, в глазах – боль и изумление. На секунду ему показалось, что его руки буквально зачесались от желания воплотить эту красочную картинку в жизнь.

Он непроизвольно поскрёб ногтями запястье.

– Я говорю…

– Конечно, Слава тоже очень постарался, – тут же прервал он Артёма. – Не обложка, а ловушка для мух. Читатели так и липнут.

Артём вспомнил, как Максим Максимович отозвался об обложке на похоронах. «Какая-то банальщина». Получив признание в виде хороших продаж, картинка для главреда из посредственности превратилась в ловушку для читателей.

– Слава был молодец, – сообщил Максим Максимович. – Мастер своего дела. Совершенно непонятно, что это на него нашло.

Артём разозлился. Нашло? Он так говорит, словно Слава чересчур много выпил и позволил себе какую-то экстравагантную, но совершенно безобидную, выходку. Громкий хохот, ругань с официантом или, на худой конец, танец на столе.

Воцарилось неуютное молчание. Артём яростно расчёсывал руки, будто под кожей у него завелись насекомые.

– Может, ещё тортику кому отрезать? – попыталась разрядить обстановку Лиза.

Артём в который раз подумал, что Максим Максимович даже не увидел этого накала. Он всегда вёл себя так, словно по определению не мог создавать неудобства и вызывать неприятие своими действиями. Вид «святой непогрешимости», как про себя называл это Артём, и теперь возник на лице главреда.

– С удовольствием, – проговорил он и, ловко подцепив вилкой маленький кусочек, оставшийся на блюдце, передал опустевшую посуду Лизе.

– А что за жюри? – переспросила Лиза, украдкой подмигнув Артёму, отчего тот немного расслабился и улыбнулся. Чесотка тут же стихла.

– Ну как же! Победитель входит в почётное жюри на следующий год. А я уверен, что наш Властелин букв и предложений несомненно победит. Мы сделали всё, чтобы этот роман не просто заметили, а вбили в мозги читателей гвоздями-«сотками». И мы, знаете ли, охватили всё. Телевидение, интернет, журналы, улицы и метро. Если бы наше издательство создавало Адольфу план Барбаросса, будьте уверены, мы все бы сейчас ходили строем и «зиговали» налево и направо.

– Да ладно вам, – отмахнулся Артём. – Какое там жюри. Думаю, они там и без меня обойдутся. Кроме того, я ещё на премию не наработал.

Он густо покраснел. Он не любил, когда его хвалили, всегда ощущая в дифирамбах скрытую издёвку, и не мог правильно отреагировать: не знал, что сказать, как посмотреть и на какой угол изогнуть губы. И краснел сначала от факта похвалы, и затем, ещё гуще, – от своей реакции.

Максим Максимович громко рассмеялся, словно упиваясь Артёмиными мучениями.

– Артемий Палыч, скромность – страшнейший из пороков. Не скромничай. Это фактически одиннадцатая заповедь.

«Ты уж точно её соблюдаешь неукоснительно», – вновь разозлился Артём и почувствовал ещё больший прилив крови к щекам.

– Будет у тебя и эта премия, и жюри в следующем году, и кокаин через стодолларовые купюры!

Теперь смех уже походил на ржание. Тучное тело главреда при этом тряслось, словно через него пропускали заряд в тысячу вольт. Артём даже успел мысленно представить себе главреда на электрическом стуле. И слова невидимого палача: «А вам последнего слова мы не дадим, вы и так слишком уж много сказали за свою жизнь».

– Насчёт последнего я пошутил. Для стодолларовых купюр тиражи должны быть в разы больше.

***

Чутьё не подвело главреда. Пятого мая был объявлен шорт-лист, и у Артёма оказался внушительный отрыв по баллам от остальных номинантов. Но к этому времени премия была последним, о чём он мог думать. Когда перед его домом появилась нежно-зелёная молодая травка, Артём судорожно пытался сохранить остатки своего разума.

Глава 5

Нина Альбертовна сегодня отвратительно себя чувствовала. Снова скакало давление, и таблетки совершенно не помогали. Весь день она пролежала в постели, пытаясь то почитать, то посмотреть какой-нибудь сериал по телевизору, но надолго её не хватало. Сосредотачиваться, когда у тебя едва ли не сто семьдесят на сто, практически невозможно. Голова тут же начинает кружиться, и тошнота подступает к горлу, будто ты махнула в гостях лишнего. Попытки встать и поделать домашние дела тоже довольно быстро прекращались. Ещё днём она позвонила Венечке и продиктовала список лекарств. И сказала, чтобы он как можно быстрее приходил после работы домой. Она точно ему это говорила. Или подумала, что говорила. Чёрт, с этим туманом в голове совершенно невозможно было о чём-то думать.

Она набрала Венечке в семь, но он не поднял трубку. Тогда она повторила звонок в пол�