Средь бесконечной череды созвездий. Книга 5.3. Захпур
Пролог
Триумфальным мое возвращение в училище я бы не назвала. Да и желание въехать в двери альма-матер на белом коне отсутствовало. Я б даже сказала, что оно отсутствовало напрочь. Поскольку от одной только мысли о неминуемой встрече с начальником этого прекрасного заведения мне как-то сразу хотелось: а) шустро соскользнув со спины упомянутого всуе фантазийного жеребчика, затихнуть, спрятавшись…
(Не знаю, правда, где?
Ну-у, хотя бы у него под брюхом. Если больше будет негде.
«Под брюхом» в смысле у жеребчика, а не у Красноголового.
Хотя спрятаться под сенью того, чего нет, будет несколько сложновато.
И именно в этом и состояла малюсенькая, но проблемка.)
Поэтому в плане и имелся пункт «б».
Который звучал так: при невыполнении пункта «а» пытаться претворить в жизнь пункт «б». А именно: б) при виде Гэхэджа – убежать подальше.
Но и тут вновь возникала некая загвоздка.
Поскольку, ну, насколько мне было известно – далеко от этого типа (начальника, а не придуманного коняшки) никому еще убежать не удавалось. Как «вообще», так тем более в рамках его заведения.
И в верности этих слухов у меня сомнений не возникало – вот ни разу за все время нашего с ним знакомства.
В общем, подходя к училищу и провожая глазами идущие на посадку звездные корабли, я чувствовала себя несколько смущенной. А в голову лезли всякие глупости.
И не то чтобы я провалила практику.
Как раз нет. Прошла ее, и успешно.
Но вот воспоминания о прошедшем учебном годе… Вернее, о моем поведении в данный период…
Короче говоря, при мысли о возвращении на место прежнего разгула и погрома мои и без того вишневого цвета щеки от некоторой доли стыда начинали полыхать ярким пламенем.
А мысль о неминуемой мести ассана за все пережитое им и его училищем в этот период времени вызывала во мне горячее желание просто взвыть от мысли о предстоящей расплате за все содеянное. И за то, чему он свершиться все же сумел не дать, но точно помнил о моих попытках ввести его детище в полный хаос.
Поскольку уж в чем в чем, но вот в его мстительности не сомневался никто – и уже очень давно. А тем более я, зная о его теплом отношении лично к моей персоне.
В общем, чуть притормозив перед входной дверью в училище, я поморщилась.
Да ладно. Признаю. Мою физиономию просто перекосило.
Гримаса называлась: я жую лимон, густо сдобренный жгучим перцем, хреном и горчицей.
Щеки жгло от смущения.
И было неловко за собственное поведение когда-то.
Плюс слегка озадачивала предстоящая встреча с жертвами моего произвола.
Как вести себя с ними?
Вроде и раскаяния организм не испытывал.
Но вроде как и жалко их.
И плюсом ко всему вызывала чувство неуверенности личность Красноголового как таковая.
(Нечитаемый, с точки зрения психологии, был товарищ.)
Да и сама неминуемость шанса так или иначе, но в итоге с ним столкнуться (словно с роком) бодрости духа моему организму не добавляла.
На счет последнего мне даже хотелось, чтобы сия знаменательная встреча произошла побыстрее.
Как известно: чем раньше, тем лучше.
(Пережить бурю сразу, так сказать.)
Хотя – я, зная его…
К тому же, учитывая интенсивность движения звездолетов в точке расположения данного заведения, говорящую то ли о каком-то совещании в его стенах, то ли еще о каком сборище…
Я подумала о том, что, может быть, все не так уж плохо. И что Гэхэдж растянет удовольствие по линчеванию моей персоны. И надолго.
Ибо сразу ему будет не до меня. Да и скучно шельмовать сразу. Наверное.
Но все это не точно.
Эх…
Тяжело вздохнув и решительно дернув ручку тяжелой двери на себя, я с сопением и пыхтением, несколько мешковато, ввалилась внутрь.
Глава 1. В родную гавань возвратясь…
Шагнув на порог, я стрельнула глазами по сторонам, отыскивая предмет не своего вожделения, но своих опасений.
Однако отыскался вовсе не он.
Справа от дверей, на старинном стуле, больше похожем на кресло, тихонечко, опершись подбородком о скрещенные ладони рук, сидел инженер.
Я остановилась, застыв на пороге и оглядывая того с определенной долей как радостного облегчения, так и тревоги.
Крупные, с выступающими венами ладони подполковника опирались на резную платиновую ручку толстой трости, изготовленной из скрученного ствола коричнево- красного дерева с планеты Рипод стоящую у него между ног.
Сама ее ручка была выполнена в виде туловища огромной змеи. И заканчивалась головой с чуть оскаленной пастью, утыканной изрядным количеством острых зубов. Исполненных из фиолетового мусгравита*.
Инженер сидел, как-то тяжело оплыв на стуле. Грузно налегая на палку, почти всей своей массой.
Я посмотрела на его понуро повисшие усы. На тонкие потрескавшиеся губы, тщетно пытающиеся укрыться за ними.
И вновь перевела взгляд на руки. С сожалением глядя на отечные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, ставшими почти бесцветными. На одутловатые, чуть обвисшие щеки бледного кремово-серого лица с расширенными порами кожи. На коричневатые мешки под глазами. На отечные веки. Которые подполковник с трудом открыл, глядя на меня с острым прищуром темно-карих глаз.
У меня же внутри просто все упало, когда я его увидела. А к горлу подкатил ком.
Тут уж к бабке не ходи, ясно как дважды два, что подполковнику недолго осталось.
В груди защемило.
Единственный мой защитник и заступник здесь…
На меня повеяло ветром одиночества и смерти.
Я знала, что скоро останусь одна. И он знал, что ему на этом свете осталось совсем чуть-чуть.
Тот случай, когда открывается дверь в Вечность…
И ты стоишь на чужом пороге и не знаешь, что сказать?
Утешать? Кого? Себя? Его?
Глупо. И излишне.
Все и так все знают и понимают.
Мне очень хотелось опустить голову.
Но я не стала.
И взгляд не отвела.
За несколько лет пребывания в училище я успела привязаться к подполковнику. Он был единственный, к кому я могла прийти за советом. С кем могла просто помолчать, сидя в его кабинете на подоконнике и глядя на звезды.
– Не ссы, мелкая. Прорвешься, – скрипучим надтреснутым голосом, тихо и насмешливо произнес инженер, колко и жестко глядя на меня из-под полуопущенных век.
– Прорвусь, – решительно тряхнув головой, твердо ответила я, глядя тому в глаза.
– То-то, – с трудом растянув губы в улыбке, ворчливо отозвался подполковник.
И, с хрипом втянув в себя воздух, через несколько секунд негромко уточнил:
– Сама-то как?
– В норме, – проанализировав свои ощущения относительно самой себя, твердо ответила я, расплываясь в искренней улыбке.
– Хорошо, – В глазах инженера сверкнули веселые искорки.
Впрочем, они тут же исчезли, скрытые тяжелыми веками.
В холле повисла пауза.
Мой собеседник несколько раз с трудом вздохнул и выдохнул.
Однако минуты через полторы по мне резанул коричневым кинжалом его взгляд. И подполковник еле слышно, но властно произнес:
– Смотри мне. Я в тебя верю.
– Я постараюсь, – спокойно глядя ему в глаза, ответила я.
Отмечая про себя, что добряком-то инженер точно не был. От его тона и взгляда у меня аж волосы на затылке приподнялись. Что не удивительно. Учитывая тот факт, что до подполковника тут немногие дорастали, тем более в инженерных подразделениях. Да и сам факт его долгого существования рядом с Красноголовым и некоторой толикой влияния, которое он на него имел, о многом говорил относительно персоны господина главного инженера.
Эти мысли несколько отвлекли меня от грустной реальности.
А вернуться к ней заставил раздавшийся с лестницы сверху голос начальника училища, раздраженно поинтересовавшийся (видимо, у нас):
– Опять самодеятельность?
За сим на ступенях возник и сам обладатель сего чудного тембра.
(Ну да. Кто бы сомневался?
Писец всегда подкрадывается незаметно.
И избежать встречи с ним еще никому не удавалось.
А тем более мне. С моим-то талантом к попадалову.)
Я замерла, вытягиваясь по стойке смирно и готовясь открыть рот для доклада. Но чуть брезгливая отмашка полковника прервала мой служебный позыв, заставив заглотить слова обратно, прям на выдохе.
(Хорошо не поперхнулась.)
Мрачно оглядев меня с головы до ног, ассан хмуро поинтересовался, обращаясь (скорее всего) к инженеру:
– И что эта особь готовит нам на этот раз? Мне ее сразу к себе волочь?
(Не, ну зачем же так сразу-то?!)
– Нет, Гэх, ну вот чего девочку сразу волочь-то? Ты же, ее постоянно на себе таская, совсем спину сорвешь. Она же тяжелая. А тебе беречь себя надо. Ты нам нужен, – чуть суетливо на одном хриплом выдохе изрек инженер.
При этом глядя на приятеля с неприкрытой насмешкой.
Брови Красноголового взлетели вверх от удивления. Он пораженно уставился на подполковника.
Но увидев веселые искры, пляшущие у того в глазах, лишь рукой махнул.
И, резко повернув голову в мою сторону, жестко прошипел:
– А ты – все. Марш к себе. Через полчаса на занятия.
Повторять дважды мне было не нужно.
Я шустро взвилась с места и рванула в кубрик, успев, однако, по ходу движения чмокнуть инженера в щечку.
И ухмыльнуться, услышав за спиной возмущенное Красноголового:
– Нет. Вот чему ты радуешься, старый дурень? Она же тебя, не успеешь оглянуться, совратит и в ЗАГС утащит. Ты даже усом дернуть не успеешь. Совсем ее распустил.
– Не переживайте, сэр. Он непокобелим. Я ручаюсь, – выглядывая из-за угла, с трагическим вздохом и скорбью на лице поведала я начальнику училища, не дожидаясь ответа подполковника на ремарку Гэхэджа в его адрес.
Что ж, у мальчиков наступила немая сцена, окончание которой я не досмотрела, рванув от них прочь со всей возможной скоростью.
Впрочем, тихий прерывистый смех одного и раздраженное шипение другого за своей спиной я услышать все же успела.
________________________________________________
* Мусгравит – драгоценный камень.
Глава 2. На пороге
– Вот пусть только появится на пороге… Я сразу все расставлю по своим местам, – басовито прогудел грасс.
И нервно прошелся вдоль капсул, искоса поглядывая на сидящих напротив него в позе примерных учеников, чоки и эльфара.
Те дружно и бодро кивнули ему в знак согласия.
Почувствовав их поддержку, Сергей, гордо тряхнув белобрысой челкой, вновь нервно продефилировал по проходу каюты, почти упершись носом в ее закрытую дверь.
Чуть смутившись от собственной неловкости, он развернулся, застыв на месте и вновь повторяя как мантру:
– Явится, и я ей все скажу. Пусть только появится. Мы не какие-то там первоклашки, чтобы над нами издеваться. Так?
Он скосил глаза на своих немногочисленных слушателей, внемлющих ему со всем возможным вниманием.
Те вновь синхронно закивали в знак поддержки всего вышеизложенного их соседом.
– Пусть только явится, – умоляюще произнес грасс, кидая просящий взгляд на закрытую дверь.
Эльфар и чоки тяжело вздохнули.
И, не нарушая синхронности, вслед за товарищем робко поглядели на остающуюся неподвижной дверь каюты.
Сергей тем временем, гордо задрав подбородок и свирепо нахмурив брови, вновь угрожающе пообещал:
– Так ей и заявлю. Мол, Рафика, даже думать не смей. Я тебе не мальчик. У меня достоинство есть.
Роб и Азариэль опять дружно и несколько нервно затрясли головами, то ли поддерживая его в запланированном начинании, то ли радуясь факту все еще присутствия у них достоинства.
Грасс задумчиво покосился на соседей по рубке, пытаясь понять: это сотрясание? Оно у них нервное или как?
В принципе, у него и самого слегка подергивались оба глаза. Так что он не исключал и у этих двоих наличие нервного тика.
«Ничего страшного, это вполне себе лечится», – успокаивая сам себя, решил Сергей.
И, гордо распрямляя спину, патетично, со срывом на высокие ноты, изрек:
– Вот так. Никому не позволено!.. Пусть только явится! И я ей…
Дверь каюты с едва различимым шумом начала отползать в сторону.
***
…Замерев на пороге, я с удивлением прислушалась к затихающим шорохам внутри нашего кубрика.
Тихо стукнули, захлопываясь, ящики для хранения оборудования, встроенные в капсулы эльфарыша и чоки. Что-то едва слышно зашуршало в районе банного комплекса…
Ума не приложу, как грасс с его габаритами умудряется поместиться за стиральной машинкой? Да так ловко.
Вот уж воистину кошачьи гены.
Пусть и полукровка. Но вот же ж – проснулись. Порода. Куда от нее денешься?
Вопрос был риторический.
Настроение благодушное.
И я, забрасывая рюкзак к себе на кровать и поглядывая на места почти постоянного обитания своих соседей в этом году, открыла было рот сообщить им, что хороняки могут вылезать из своих убежищ. Не трону. Я вообще добрая. По крайней мере, на сей момент и… в глубине души.
Но не успела…
Дверь каюты резко рванула в сторону, явив на своем пороге господина начальника училища собственной персоной.
Мрачно оглядев почти пустое помещение своими черными глазищами, Красноголовый сквозь стиснутые зубы прошипел:
– Курсант… Не вы ли утверждали, что в норме? И что происходящее в минувшем учебном году больше не повторится?
– Так точно, сэр, – вытягиваясь по стойке смирно и глядя на полковника наичестнейшими глазами, подтвердила я.
Тут же добавляя нежнейшим голоском:
– Но, сэр, мне просто еще не выпал шанс продемонстрировать им свое миролюбие. Я еще не успела никого отыскать. Видимо, мальчики решили поиграть со мной в прятки, не ведая о моих благих намерениях в их адрес. А возможно, это у них выработался безусловный рефлекс, сэр. Как у подопытных кролей, сэр. И жертвы моего произвола просто еще не в курсе того, что гормональный фон моего организма нормализовался, сэр. Они просто не успели еще в этом убедиться, сэр, – взмахнув ресницами и скромно потупив глаза, застенчиво окончила я свой монолог-объяснение ассану.
Гэхэдж стоял, чуть раздвинув ноги.
При этом его левая нога, косолапя, находилась чуть впереди правой.
Начальник училища молча глядел на меня с непередаваемым выражением антрацитовых глаз, своим блеском выделяющихся на ставшей чуть ли не каменной физиономии.
Он замер на пороге, заложив руки в карманы так, что большой палец торчал наружу.
Стоял. Монотонно и задумчиво, покачиваясь на носках берцев.
Не желая испытывать терпение начальства, я, придав физиономии искренности, а глазам честности, душевно произнесла успокаивающим тоном мамочки:
– Но сейчас, господин полковник… Пару секунд, сэр. Сейчас все будет. Они мигом все поймут. Проникнутся. И больше так себя вести не будут, – мило улыбнувшись, заверила я Красноголового.
И взвыла, властно приказав затаившимся:
– Слышь, падлы?! А ну-ка! Мигом вытараканились из своих щелей! Быстро!
Тут же приветливо, почти мурлыкая, кокетливо взмахнула ресницами и, поедая начальство глазами истинного служаки, добавила к сказанному:
– Вы расстраиваете господина полковника.
Начальство, в свою очередь, слегка отстраняясь, начало посматривать на меня как-то искоса.
Мне даже показалось, что у него слегка дернулся глаз.
Ну или он мне подмигнул.
Тем не менее дважды повторять свое требование мне не пришлось.
(Вот что значит выучка! Ну или дрессировка. Тут уж с какой стороны посмотреть.).
Ящики, дернувшись, с глухим стуком приоткрылись.
Явив миру и полковнику две перепуганные физиономии моих бывших одноклассников.
А затем что-то зашуршало и за стиральной машиной.
После чего дверь в банный комплекс чуть отворилась.
И в образовавшуюся щель выглянул перепуганный глаз грасса. Нервно моргнувший в сторону Красноголового белесыми ресницами.
– Ну вот они, сэр. Живы и здоровы. Сама их первый раз вижу с момента моего прибытия со штурманской практики, сэр.
Красноголовый тяжело вздохнул.
И, обращаясь к моим соседям по кубрику, почти сочувственно произнес:
– Вылезайте. Док говорит, что ее гормоны в норме. И она обещала никого не обижать.
На слове «обещала» ассан сердито сверкнул на меня глазами. А фразу «не обижать» почти прорычал.
Я, чуть втянув голову в плечи, приподняла руки.
Демонстрируя ему раскрытые ладони и всем своим видом показывая: а я что?
Я ничего. Я вообще зайка.
Гэхэдж, утомленно полуприкрыл глаза своими густыми ресницами. И, глубоко вздохнув, молча удалился.
Оставив наконец меня спокойно разбирать вещи.
А то «ходют» тут всякие…
Мне и местных хватает.
Я покосилась на сидящих напротив рядком парней, равнодушно произнеся:
– Ладно. Живите спокойно. Не трону почем зря. Я уже в норме.
Те радостно закивали. Только что не зааплодировали стоя.
Мне же и самой полегчало.
Год и так обещал быть непростым. Как, впрочем, и все предыдущие. Тут не до гормонального токсикоза. Как бы без него со всем да справиться?
Глава 3. Мы совсем не из стали…
«Мы совсем не из стали –
Нам страшно и больно.
Ноет сердце в груди от потери ребят.
Раздвигая пространства привычки оковы,
Поминальных свечей
Пламя шепчет, дыханию в такт.
Мы совсем не из стали.
Но смелее и крепче.
Воет вьюга осколков в степи, словно зверь.
У костра
Нас теперь не пятнадцать, а трое –
Единение душ, разлученье сердец.
Кровь на землю падет,
Прорастая цветами.
Новой жизни даря
Нам надежду на встречи.
Жизнь, с ладоней скользя,
Улетит в бесконечности Неба.
Горным эхом ночным ускользнет,
На земле возродясь эдельвейсом.
Боль в глазах,
Дымом скрыв поминальных огней,
Мы уходим во тьму, возвращаясь к Звезде
И рассветам.
Исчезаем живыми и прочь…
От иных берегов.
Словно пепел кострищ –
Подхваченный бурными реками мести.
Вновь наступит рассвет.
И ветрами летим…
Пряча слезы и злость
За оковами памяти,
Мающей душу.
Рваною шалью тумана
Прикрыв ежедневность забот,
Мы по-прежнему ждем,
Тех –
Ушедших за кромку Посмертья.
Мы совсем не из стали
Нам страшно и больно.
Ноет сердце в груди от потери ребят.
Раздвигая пространства привычки оковы,
Поминальных свечей
Пламя шепчет и плачет,
Дыханию в такт,», – вертелось в моей голове.
Простенькие слова застольно-прощальной песни.
Когда-то ее пели в моем доме, на Кате.
Пели, собравшись вместе, родители и родственники. В память о погибших. Песней выплескивая обиду, горечь и злость от их потери.
Потом впору было петь ее мне, поминая их.
Но было мне тогда совсем не до песен. И даже не до воспоминаний.
Я в тот период просто пыталась выжить.
И вот теперь, на Захпуре, уставившись в потолок, я мысленно повторяла (снова и снова), слова этой немудреной песни, вспоминая…
***
Начавшаяся как обычно ночь ничего не обещала.
И я, как обычно, еле доползя до кровати, провалилась в блаженный сон без сновидений.
Это было такое счастье – просто вытянуть ноги. Просто закрыть глаза. Чтобы, расслабляясь и нежась, улететь в желанную бесконечность сна.
Так и было где-то до середины ночи. Спокойно и кайфово.
Неожиданно белое полотно моего сна дрогнуло, разбиваясь посередине и идя глубокой черной трещиной.
Я чуть напряглась, впрочем, не просыпаясь и не лишая себя драгоценного отдыха.
Пространство сна тем временем начало заполняться поднимающимся из образовавшейся в его сфере трещины сероватым туманом. Наполняющим зону сна, с каждой секундой все больше и больше.
Серое марево просачивалось из щели: сначала тонкими нитями, а затем – клубами, словно дым от сырых поленьев.
Я смотрела на эту мглу, отмечая, что она неоднородна. И что состоит из множества нитей. Где в серый цвет основной части вплетались и черные, и белые, и даже алые волокна. Да и собственно серая палитра не была единой. Ее гамма варьировалась от светло-серого до темно-серого тонов.
Впрочем, это было не главное.
Главным был подполковник.
Это стало очевидным и неприятным фактом, когда оттуда – из черной глубины, расколовшей мой сон расщелины, – показалась фигура инженера училища, одетая в черную форму космического спецназа. И не спеша двинулась мне навстречу.
Краем сознания я обратила внимание на то, что шел подполковник бодро. Перестав хромать.
Шагнув на порог моей сферы внимания, инженер коротко и грустно усмехнулся, усаживаясь прямо передо мной. Я бы сказала, на пол. Но был ли то пол?
Подполковник тем временем уселся, подогнув под себя ноги, и внимательно посмотрел на меня.
Выглядел он моложе, нежели в жизни. И здоровее.
Это я тоже заметила. Как и погоны инженерной службы на его плечах.
Мы встретились глазами.
Брови инженера сошлись на переносице, но взгляд ярко-голубых глаз был совсем не злым. И смотрел подполковник на меня с грустной нежностью.
– Я не смог. Хотел дождаться окончания твоей учебы. И не смог. Устал. Не выдержал. – Он невесело усмехнулся.
Я глянула на его спокойно лежащие на коленях руки и вновь посмотрела подполковнику в глаза.
Васильковые льдинки словно растаяли. И теперь глядели на меня совсем не испытывающее – отстраненно, как обычно бывало, несмотря на демонстрируемое подполковником расположение к моей персоне. Сейчас в них застыла тщательно скрываемая усталость и глубокая печаль.
– Ничего, – по возможности бодро ответила я ему. – Вы же знаете, я живучая и везучая.
Я попыталась улыбнуться. А хотелось заплакать.
Инженер вновь горько усмехнулся, с теплотой и чуть рассеянно глядя на меня и одновременно как бы вглубь собственной души.
– Не отказывайся от того, что я тебе оставляю, – неожиданно твердо, почти жестко сказал (да нет, приказал) он.
Взгляд подполковника стал властным, твердым.
Теперь он посмотрел на меня чуть ли не яростно.
Его глаза сверкнули, превращая глубокие синее озера в бледно-голубые торосы северных льдов.
– Обещай взять то, что я тебе оставляю, – мрачно сдвинув густые брови, отрывисто произнес подполковник.
– Красноголового, что ли? – чуть потерявшись от этого неистового давления и ледяного взгляда, растерянно пробормотала я ему в ответ.
Мой визави довольно ехидно ухмыльнулся.
(Какой-то бандитской, зловещей и разухабистой ухмылкой, должна сказать.)
Взгляд его был очень суровым, а тон почти злым:
– Ха-ха… Очень смешно, – почти по слогам сварливо произнес главный инженер, тут же добавляя: – Обещай. У меня совсем мало времени. Ну! – сквозь зубы сердито потребовал подполковник.
Я видела, вернее, скорее чувствовала, что этот разговор дается инженеру непросто. Он словно истончается. А взгляд синих глаз становится все более грустным.
– Хорошо, хорошо. Обещаю, – быстро протараторила я, кивая.
Мой ночной гость кивнул в ответ, молча вставая с места и чуть рассеянно тронув рукой белоснежную шевелюру.
После чего, повернувшись ко мне спиной, больше ни слова и не произнеся, отправился обратно.
Туда, где сквозь разверзшуюся основу шара моего внимания вилась, выплескиваясь в мой сон, густая чернота межсферья сновидений.
Однако на самом пороге ворот сновидения полковник все же обернулся. Его губы тронула легкая невеселая улыбка. С нежностью и болью посмотрев на меня, он тихо и горько произнес:
– Просто пусть с тобой все будет хорошо. Ладно, ребенок?
– Я постараюсь, – чуть потерянно ответила я.
– Да. Ты везучая, живучая, и колючая. Я помню. – Инженер вновь ухмыльнулся и уже шагнув вперед, добавил, не оборачиваясь: – А твоя шутка про Гэхэджа, пожалуй, не такая уж и шутка. Ясно, малек?
На этих словах подполковник хохотнул, исчезая в тут же начавшем затягиваться провале.
Я похлопала ему вслед ресницами, не до конца понимая: к чему это он?
И тут же вылетела из сна. Резко. Почти с криком.
Лежала, не моргая глядя в потолок. Чувствуя бисеренки холодного пота на лбу. И не чувствуя горячие дорожки слез на щеках.
***
Начальник училища сидел, склонив голову, у кровати главного инженера училища в реанимационном отделении медблока, опираясь согнутым локтем о ее край и устало подпирая кулаком лоб.
Его кроваво-красные волосы растрепались, прядями свисая на лицо.
Рядом колдовал док, проверяя поступление в организм больного лекарств и вычисляя еще хоть какие-то варианты что-то сделать.
Движения врача были выверены, а лицо абсолютно бесстрастно. Он и сам сейчас походил на машину. Холодную и бесчувственную. Зато мыслящую и знающую свое дело.
Неожиданно беспомощно лежащий на постели подполковник вздохнул чуть глубже, чем приборы фиксировали до этого, и с трудом открыл глаза.
Полковник тут же встрепенулся, со скрытым волнением и теплотой глядя на друга.
– Ну наконец-то, – с видимым облегчением выдавил док, продолжая заниматься поступающими в организм пациента растворами.
И тут же с укором добавил:
– Ну нельзя же так. Вот где ты был?
Красноголовый молча и пристально с минуту всматривался в темно-коричневое, с впалыми щеками и с серыми тенями вокруг глаз, словно перечеркнутое шрамом от ожога, лицо подполковника. После чего со вздохом почти скорбно изрек:
– По бабам он бегал, дурень старый. На смертном одре, а туда же.
Инженер вымученно, с трудом улыбнулся, скосив на него усталые глаза. И еле слышно прошептал:
– Я поручил девочке присматривать за тобой. А то мало ли, без меня натворишь тут еще чего-нибудь.
Эта речь утомила подполковника, и он вновь прикрыл глаза истонченными веками.
– Чего? Чего ты ей поручил?! – аж подскочив на месте, изумленным шепотом переспросил у него ассан, пораженно переваривая услышанное.
В ответ подполковник лишь тонко улыбнулся, не открывая глаз и напряженно, с хрипом дыша.
– Совсем с ума сошел с этой своей девчонкой! – продолжил шипеть Красноголовый, беспокойно поглядывая на друга.
– А ты ее не обижай. Она и по твоей вине круглой сиротой оказалась. Понял? – резко подняв тяжелые веки, неожиданно жестко и твердо даже не ответил, а приказал ему подполковник.
Док замер, зябко поежившись…
***
Первая лекция едва началась, а я уже знала, о чем объявит полковник, едва вспыхнул висящий под потолком аудитории гала-экран смарт-системы, высвечивая его лицо.
Внутри все съежилось, сжавшись в комок. В висках застучало. Кровь прилила к щекам, заставив их гореть.
Мы вскочили со своих мест, вытягиваясь по стойке смирно.
– Господа курсанты, довожу до вашего сведения, что сегодня в четыре часа утра в больничном блоке скончался главный инженер нашего училища, подполковник… – спокойно объявил ассан.
Я почувствовала, как пытаются дрожать мои колени. И очень захотелось опуститься на стул.
Но, сжав кулаки, я лишь еще больше выпрямилась, вытягиваясь в тугую струну. И очень постаралась сделать так, чтобы ни один мускул не дрогнул на моем лице.
Стояла. Гордо задрав подбородок, прямо глядя на Красноголового и не обращая внимания на сочувственно косящихся на меня однокашников.
Все слезы я выплакала ночью, когда в черничной мгле по ту сторону своей сферы сновидений увидела крестом расползающийся вход в туннель Смерти. И фигуру инженера, идущего Ей навстречу.
Подполковник сделал выбор. И это было его право.
Но почему-то мне стало совсем одиноко.
Такой пустоты я не ощущала даже после гибели родных.
Возможно, мне просто было не до этого.
Когда грань между жизнью и смертью встает перед тобой лезвием бритвы, тогда не до переживаний. Ты просто спасаешь свою жизнь.
Но здесь и сейчас такой острой ситуации не наблюдалось. Поэтому и почувствовать боль потери, ощутить ее я смогла в полной мере.
Да. Конечно. Я видела смерти.
И душу щемило, когда гибли товарищи.
Но они не были мне по-человечески близки настолько, насколько был дорог инженер. Как друг, учитель, заступник.
Курс склонил голову, скорбно замирая в минуте молчанья…
Глава 4. Приглашение
В помещении музея было: тихо, темно и пусто.
Лишь посадочные огни немногих прибывающих на космодром училища лайнеров да его сигнальные огни освещали ночную тьму, то прорезая, то подсвечивая ночной мрак, царящий в этот период года на Захпуре.
Что касается меня, то мое внутреннее состояние вполне отражала сегодняшняя ночь. На душе было как в музее – тихо и пусто, а темнота успокаивала, давая возможность расслабиться и войти в норму.
Зная Красноголового, много времени на душевное восстановление он мне не даст. А на «погрустить» в данном учебном заведении оно вообще не выделялось. Все следовало производить поистине с космической скоростью, в том числе и обретение морального и нервного равновесия.
Но я не парилась по этому поводу.
Сей скоростной режим изначально был для меня нормой.
Мне вообще ни разу Судьбой не давалось возможности спокойно погрустить, поплакать, помянуть погибших. Всегда надо было срочно выживать, не копаясь в собственных переживаниях.
И в данном случае я все сделала как обычно – быстро и качественно. Не оставляя в закромах собственной психики как не отработанного, так и не переработанного ею материала. Подходящего в периоды душевного слома для индульгирования как самой себя, так и для игры на оном кого-нибудь еще.
Мои нервы не гитара. На них не поиграешь.
Оседать в душе эмоциям и чувствам в виде комплексов я не позволяла.
Слишком дорого это могло обойтись в будущем. Проклюнувшись в самый неподходящий момент нервным срывом или болевой точкой, на которую можно надавить.
Не, были, конечно, в системе психологи с их блокировками. Но любой блок можно сломать.
Поэтому, если таковой блок на что-либо им придется тебе поставить, то и годность к службе будет прописана с кучей ограничений.
По уже озвученным выше причинам.
А уж если ты женщина, то на военной карьере вообще сразу можно ставить крест.
Так что лучше, не размазывая сопли по столу, все переварить самой.
Представ затем пред ясными очами медиков в психологической чистоте и норме.
А неврозы – оставить мальчикам. К ним военные медики чуть более снисходительны.
Я улыбнулась, поуютней усаживаясь на подоконнике и всматриваясь в темноту безлунной ночи.
Психологи были сродни искушению. В тяжелые моменты о них постоянно вспоминали. Тем более что душевная боль переносилась гораздо хуже физической. И каждый раз приходилось делать выбор: служба или плач Ярославны?*
Я оторвала взгляд от окна, всматриваясь в темноту музея.
В голову пришла мысль о том, что первая встреча с Инженером у меня состоялась именно на его пороге. Ну, или почти на пороге…
И о том, что прилетевших на его похороны было не так уж много.
Никого из родных у подполковника не осталось. Прилетел батя Волкодавов, Верховный Лорд, главный инженер «Зари», Посол диких и неизвестный мне тип. Ну и так, присутствовали и местные…
Прощание должно было состояться через три дня. А пока друзьям надлежало три ночи провести рядом с телом покойного. Оставляя около него для дежурства днем почетный караул из курсантов училища. Потом следовало произвести кремацию и захоронение согласно воле покойного или решению его близких или друзей.
Таков был обычай. Если смерть наступала не в Космосе.
Хотя о ночных бдениях друзей я узнала именно в училище и именно в связи с кончиной подполковника.
Сейчас на ночное дежурство они и заступали – друзья покойного. Хотя, исходя из его возраста, собственно друг как таковой среди них был только один. Остальные относились либо к его ученикам и сослуживцам, либо к его начальству.
Впрочем, это не удивительно.
Инженер прожил долгую жизнь. Что мало кому удавалось среди военных. Даже учитывая всеобщее долголетие и живучесть местного населения данной галактики.
Я задумчиво почесала нос. И чуть повернула голову на звук открывающейся двери.
(??)
Я никого не ждала.
Друзья моего заступника должны были начать ночное дежурство у его гроба. А мои «приятели» прекрасно понимали, что мне надо побыть одной. Спокойно помянуть ушедшего и чуть морально выдохнуть. Это относилось и к Ясу.
Поэтому-то еле слышный шорох открываемой двери меня чуть насторожил.
Я никого не ждала в эту ночь.
До отбоя еще час.
Хотя, может, кому-то просто пришло на ум посетить музей? Мне же в свое время стукнула в голову эта идея.
Дилемма быстро разрешилась вместе с появлением на фоне бело-голубого отсвета дверного проема черной фигуры начальника училища, так и замершей на пороге музея.
Полковник стоял, небрежно прислонившись к косяку. Одной рукой аккуратно держась за ручку приоткрытой двери. А локтем второй подпирал дверной косяк, по его мнению, видимо, сильно нуждающийся в опоре, а также поддерживал ее ладонью и свою буйну голову.
Я с интересом пригляделась к нему.
И, чуть склонив голову на бок, окинула взглядом возникшую композицию.
Вид у Красноголового был слегка отстраненный.
Тонкие пальцы изящной начальственной длани задумчиво шевелились, легко барабаня по виску и изображая что-то типа игры на рояле.
Постояв молча застывшим изваянием самому себе минуты три, Гэхэдж наконец нехотя и равнодушно изрек, почти не разжимая губ и ни к кому как бы конкретно и не обращаясь:
– Пошли. Я знаю, что он бы хотел тебя видеть рядом. Я – нет. Но он бы хотел.
– Ладно. К вам я тогда не пойду. Только к нему. Уговорили, – покладисто согласилась я, быстро спрыгивая с подоконника и направляясь к двери.
Пошла. Прямо в лапы Красноголового!
А тот взирал на меня крайне задумчиво. Так, что у меня прям холодок проскальзывал между лопаток и волосы шевелились на затылке.
Однако на сей момент все обошлось.
И, молча развернувшись, ассан первым двинулся по тускло освещенному коридору в сторону Поминальной.
Что ж, Училище готовилось ко сну. А я – к ночному бдению.
***
В сенях перед комнатой Помина нас уже ждали остальные из участвующих в данном ритуале.
Сени, честно говоря, таковыми с научной точки зрения вовсе и не являлись.
Да и Поминальная не стояла отдельным строением, а занимала пару помещений в подвале училища.
Использовалась она редко.
Поскольку, если происходило прощание с кем-то из курсантов, то гроб ставился в конференц-зале. А с преподавателями на моей памяти вообще прощались впервые.
Их убить было весьма затруднительно.
Тем не менее Поминальный блок имел место в любом военном заведении.
Войдя в комнату, обитую коричневым деревом, я замерла, оглядываясь.
Выглядело данное помещение аскетично.
Попросту говоря, там было почти пусто.
Из мебели имелась алая завеса на другом конце комнаты, видимо, прикрывающая низенький вход в собственно Поминальню. И столб, стоящий посередине комнаты.
Все.
В остальном…
Коричневые стены. Деревянные. Без затейливых украшений. Высокий сводчатый потолок из дерева, на тон светлее стен.
Факелы, висящие на стенах и образующие круг.
Их свет и отблеск на дереве стен, потолке и на полу – это было все имеющееся освещение.
Под ногами плитами лежал каменный пол, сложенный из грубо выделанного мрамора цвета капучино.
И уже упомянутый мною серый каменный столб, стоящий посередине. Выполненный из почти необработанного гранита.
Он стоял, одиноко возвышаясь в центре круглой комнаты без окон. Освещаемой лишь отблеском факелов.
Этакий центр Вселенной.
Я пригляделась к этому пупу.
Сам столб имел достаточно широкое навершие из зеленого малахита. И такое же основание. Был невысок. Метра полтора, не больше. Но широк. Шириной около метра.
Сверху на венчающей его площадке стояла резная широкая деревянная чаша овальной формы, выполненная из красного дерева.
А рядом с ней приютилась маленькая. Такой же формы. Из розового кварца.
Гэхэдж тогда первым вошел в приоткрытую дверь сеней, изготовленную из темного дерева. Высокую, но простую. Без украшений.
Я осторожно, мелкими шажками, почти на цыпочках просеменила за ним.
И по взглядам собравшихся, тут же обращенным в нашу сторону, поняла, что вот нас-то они все и ждали.
Гости стояли тесным кружком.
Может, о чем-то и переговариваясь? Не знаю.
Я увидела лишь молчком повернувшиеся в нашу сторону головы. И не более.
Далее, едва за нами закрылась дверь, отделяя от бренного бытия внешнего мира, каждый из собравшихся начал по очереди подходить к столбу со стоящей на нем чашей с водой. Аккуратно опуская в нее кончики пальцев и затем ополаскивая водой из нее лицо. После чего сразу же запускал пальцы в чашечку поменьше. И, зачерпывая из нее краску, наносил себе на физиономию боевой раскрас.
Каждый рисовал свой орнамент.
Затем, проделав все это, он скрывался за тяжелой бархатной портьерой алого цвета, отгораживающей одну комнату от другой.
Я в очереди к чашам оказалась крайней. Что было вполне ожидаемо.
Творчески подойдя к макияжу, я шустро нанесла себе на личико краску. И, приподняв тяжелый полог, вслед за остальными шагнула в соседнюю комнату.
***
Поминальная имела форму шестиугольника.
В середине, на обитом зеленым бархатом круглом подиуме, на неструганных дощатых стапелях, сложенных крестом, стоял простой деревянный гроб. С покоящимся в нем инженером.
Видно, впрочем, было лишь его лицо. Все остальное тело было окутано белоснежной парчой.
Вокруг подиума, окружая его, стояли уже зажженные огромные черные свечи, чередующиеся с витыми серебряными столбами, увенчанными рубиновыми курильницами.
За ними располагались то ли кресла, то ли стулья, выполненные из натурального фиолетового камня и обитые бордовым плюшем. В которые бдящие в ночи и усаживались, занимая их строго по очереди.
Спокойно и не спеша, двигаясь в этой очередности, против часовой стрелки.
Мне досталось самое крайнее кресло – справа от головы покойного.
Собственно, напротив его макушки, в головах, сел неизвестный мне тип, весьма импозантной наружности. И, судя по всему, очень свирепого нрава.
Я украдкой присмотрелась к соседу.
Густые белоснежные волосы, черные у корней. Такая же белая кожа. Нос горбинкой. Густые черные брови, сросшиеся на переносице. Густые длинные черные ресницы, заходящие аж на виски и несколько оттеняющие недобрый и равнодушный взгляд темно-вишневых глаз незнакомца с тройными окружностями радужек в них.
Прям не глаза, а начертательная геометрия получалась с ее пересечением поверхностей.
И должна сказать, что это придавало незнакомцу харизматичности.
Кроме того, черты лица неизвестного были весьма гармоничны, хотя и резки.
И, судя по сильно выраженным носогубным и межбровным складкам, был данный тип далеко не молод. А вот так называемые «гусиные лапки» в уголках глаз у него не просматривались.
То есть он явно больше хмурился, чем улыбался.
Да и взгляд имел совсем недобрый.
Хотя на меня и предпочитал не пялиться. Что радовало.
К каким родам войск он относился, сказать не могу. Тип был одет в обычный черный джемпер, черные брюки и черные берцы. Но выправка… Несомненно он был военным. И точно из черных мундиров. Притом из действующих.
Но вот ни кто он, ни что он – вопросов я задавать не стала. Я вообще впервые встретила сколь красивое и необычное, столь и недоброе существо.
Это с тем, что я и сама добротой не отличалась и в принципе добреньких здесь не видела. Вот ни разу.
И до сих пор считала самыми неласковыми типажами Верховного… с Красноголовым.
Но нет.
Оказывается, есть пределы совершенству.
Так что этот прям выделялся своей свирепостью, даже на фоне вышеперечисленных персонажей моей жизни.
Поэтому и вопросов я задавать не стала.
Ну его на фиг.
Еще узнает, что я им интересовалась.
А тут, как говорится, не буди лихо – авось пронесет мимо… Но это не точно.
В чем я была уверена, так это в отличной памяти неизвестного. И в том, что он меня приметил, поскольку я слегка выделяюсь на фоне остальных присутствующих.
(Так, слегонца.)
К слову, об остальных…
Напротив меня уселся Верховный Лорд, в ногах покойного – Красноголовый. Между ними приземлился Посол и Волкодавий Папа. А между мной, ассаном и Неизвестным пристроились два каботера: главный инженер «Зари» и наш повар.
Как я уже упоминала – народу было немного.
Руководил ритуалом прощания Неизвестный. Видимо, как самый старший из всех.
Возможно, Инженер был его учеником или подчиненным. А он – его первым командиром или учителем. Не родственником, это точно. Расы разные. Может быть, даже был другом. Не знаю. Я так предположила.
Пока я размышляла, неизвестный (про себя я его окрестила Злюкой) встал, медленно и тяжело склонив голову. И мы почтили память ушедшего минутой молчанья. Затем он же по часовой стрелке обошел курильницы, зажигая их. И, сделав вокруг стоящего на подиуме гроба круг, замкнул его, вновь усевшись на свое место, в головах покойного.
В Поминальной повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей, да странной игрой теней на ее стенах. Еще более черных, чем эбеновое дерево комнаты.
Злюка вольготно откинулся на стуле, прикрыв глаза и вытянув скрещенные ноги вперед.
Полковник из «Гнезда Волкодавов» сидел, не мигая глядя на потолок, закинув ногу на ногу, скрестив руки на груди и покачиваясь на задних ножках стула.
Верховный Лорд, наклоняясь вперед, задумчиво и методично пощелкивал четками.
Каботера располагались на своих местах в позе «кол проглотили», сложив на животах «замком» из мощные ручищи.
Посол просто сидел, не глядя на меня, но не мигая глядя куда-то вперед. Восседал, не облокачиваясь на спинку стула, гордо выпрямив спину и сложив руки на коленях, словно примерный ученик.
Оглядев всю эту картину и немного поерзав на своем месте, я угомонилась, решив повторять за остальными.
И, усевшись на стул, хотя, учитывая мои размеры, его вполне можно было считать даже не креслом – почти софой, подогнула ноги, подтянув их к себе поближе и переплетая.
После чего, повертев головой по сторонам, расслабилась, занявшись созерцанием спокойного лица покойного.
Собственно, ведь за этим мы все здесь и собрались. Повспоминать. Проводить мысленно в последний путь. Так ведь?
На самом деле, это был какой-то внутренний обычай, о котором я ничего не знала. А остальные участники не сочли нужным мне его объяснить. Поэтому я просто тупо все повторяла за ними.
Но прикинула, что как таковыми поминками сие бдение не являлось.
Тогда что? Проводы для своих?
Скорее всего, так и было.
Хотя внутренняя паранойя говорила мне, что здесь наверняка имелись нюансы. Осталось выяснить, в чем собака порылась? Не, ну была бы это Ката – и я бы ждала пробуждения гена зомби. А здесь что? Этого вирусняка у инженера не было. Просто неупокоенный дух? Боятся, что не уйдет? В принципе не оставляют покойного в одиночестве? Но остальные обитатели Содружества свои похороны спокойно в морге ждут. Значит, тут дань уважения и… И, вполне возможно, метания духа покойного. Долг чести, привязки, ответственность, «своих не бросают» – все это, видимо, может помешать умершему перейти в мир иной. И он, рассыпаясь энергетически, теряя связи с этим миром, должен ощущать спокойную поддержку друзей. Понять, что с ними все в норме. Что он может перейти спокойно, не боясь за них, за дело, которое оставляет. Что есть кому продолжить это самое дело.
Наверное, как-то так. У?
Проводить без истерик. Не подпитывая ими умершего и тем самым не привязывая покойника к себе.
В этом суть?
Я сидела, поджав под себя ноги, полуприкрыв глаза и облокотившись на мягкую спинку стула. Мысли текли лениво и спокойно. Было, конечно, грустно и несколько странно, учитывая мое нахождение в данном сообществе и отсутствие объяснений о смысле этих бдений от этого самого общества.
Но это была светлая грусть. И пофигизм преобладал над настороженностью.
В общем, все ништяк, а там посмотрим.
Вряд ли собравшиеся здесь дяденьки решат принести меня в жертву. Да? Кровавые обряды, это же не их стезя? Или?
Короче, не знаю. Я тут в первый раз околачиваюсь. Мне не страшно, но как-то немного непонятно. И печально. И неуютно.
Ночь тем временем подошла к своей середине…
__________________________________________________
Плач Ярославны – из «Слова о полку Игореве», пер. Н. Заболоцкого, здесь – сарказм.
Глава 5. Прощание
Я чуть опустила веки, честно пытаясь расслабиться, но при этом не уснуть. Хотя от усталости и эмоционального напряжения глаза сами закрывались. (Хоть спички вставляй!).
Но…
Все же неудобно как-то получится, если я начну громко сопеть прямо над телом если и не своего друга, то учителя и защитника так точно. Кроме того, собравшиеся сие бескультурье и душевную черствость вряд ли оценят. Тем более что эти товарищи и так невысокого мнения о всем населении Вселенной женского рода. Не говоря уж о катанианках. А тут еще я решу заспать момент прощального бдения.
Нехорошо выйдет. Ужас, что получится. Представляю себе их взгляды…
Да и вообще, мало ли что они тут себе планируют?
Так можно и свои похороны проспать. Мало ли…
В общем, я мужалась, пытаясь не задремать. Дабы не посрамить столь неблаговидным поступком честь всего своего вида и всего женского рода, так сказать.
И посему просто расслабилась, впав в полудремотное состояние.
На грани…
Все вижу, все слышу, готова действовать и одновременно отдыхаю.
Тем более что с Инженером я уже как бы и попрощалась предыдущей ночью.
Так? Или есть нюансы?
Короче, я и набиралась сил, и бдела. Все в одном флаконе.
Хотя балансировать на грани было непросто.
Я и устала за день, и спала накануне плохо, и расстроилась, и дым свечей, смешиваясь с благовонием курильниц, расслаблял. И полутьма способствовала релаксу. И тишина, царящая в Поминальной, скорее навевала сон, чем отпугивала его.
Но мы с организмом нашли компромисс, зависнув в пограничном состоянии полусна-полуяви.
Не могу сказать, что я чего-то ждала. Считала это собрание просто обычаем.
Да ближайший час ничего и не происходило.
Вокруг тишина, нарушаемая еле слышным дыханием собравшихся, треском свечей и масла… Темнота, невежливо прерываемая неверным светом свечей и курильниц. Запах, словно дымка тумана, плывущий по комнате…
Полынь, ладан, мирра, мята, воск…
Все смешалось в один клубок пляшущих в углах комнаты теней.
По моим ощущениям было около часа ночи, когда меня неожиданно «вынесло» на просторы…
Не знаю чего: степи, просто поляны?
Я как-то в один миг вдруг осознала себя стоящей у подножья чего-то типа кургана. Где и он, и окружающее его поле сплошь заросли лавандой. Растения которой доходили мне до колен.
Оглядевшись, я увидела, что чуть сбоку врос в землю приличного вида валун.
И, недолго думая, быстро забралась на камень, вновь осматриваясь.
По прикидкам выходило, что это было поле.
Приличных размеров лавандовое поле, с трех сторон окруженное хвойным лесом, а с четвертой оно просто обрывалось, переходя то ли в овраг, то ли в ущелье…
Отсюда было не видно.
Где-то сзади за моей спиной в лесной чаще журчала и плескалась река.
Тишина, царящая вокруг, прерывалась чьим-то воем, доносившимся из леса, да шелестом ветра, качающим лавандовые кусты.
Я подняла голову вверх.
И увидела черный купол неба без единой звездочки на нем.
Вновь повертела головой, но так никого и не обнаружила, и мне пришло на ум сесть на облюбованный мною валун и подождать. Чего? Да чего-нибудь. Раз уж меня сюда занесло, а обратно не выносит.
Что я и проделала.
Шлепнулась на камень и почти уже приняла позу «я – русалка», как неожиданно нащупала под ладонью какую-то мелкую вещицу.
Осмотр показал, что это варган*.
Что ж…
Сыграем.
Надо же было чем-то заняться этой темной беззвездной ночью в ином измерении под вой псов Дикой Охоты, сидя в одиночку на камне, посреди поля?
Я и занялась.
Прихватив зубами обретенный музыкальный инструмент, с чувством ударила указательным пальцем по его струне.
Извлекая звук в приходящем мне на ум темпоритме.
Бренчала таким образом я минут пять.
Пока со стороны леса, что простирался справа за курганом, от деревьев вдруг не отделилась, с трудом расставаясь с царящим там мраком, тень, и не спеша не направилась ко мне.
У меня даже возникло ощущение, что это одна из елей вдруг решила расстаться со своей чащей. А почему нет? Может, это лес дриад?
Но нет.
Перестав играть и приглядевшись, я поняла, что из чащобы все же вышел кто-то человекоподобный, а не темная сторона ёлки.
Гость, словно раздумывая, постоял на краю поляны минуты три, а затем направился ко мне.
Естественно, я слегка напряглась.
Но не сильно.
Ночь располагала к философскому восприятию жизни, а не к метанию икры страха по округе на пустом месте.
Мне лично вообще было интересно: мое тело где? В Поминальной? Или я уже целиком перебралась в мир иной?
Полностью осознаться, чтобы понять это, у меня не получалось.
Но то, что это Мир Посмертья, я знала.
Откуда?
Ниоткуда.
Просто знала.
На животном, на генетическом уровне – знала.
«Дыр – дыр – тррр…» – пел вновь тронутый моею рукой варган.
А темная фигура все приближалась.
И вскоре стало видно, что это господин Инженер собственной персоной.
Подойдя к валуну, он посмотрел на меня мало чего выражающим взглядом и нехотя произнес, опустив голову вниз:
– Я не знаю, куда мне идти.
Взгляд его был пуст и черен. А ветер трепал седые волосы на поникшей голове.
– Садись. Подумай, – прерывая игру, доброжелательно предложила я подполковнику. – А там и надумаешь что-нибудь.
И снова тронула пальцем струну.
Варган вновь зазвучал, вторя вою псов и входя с ним в диссонанс.
Инженер молча кивнул. И чуть отошел от меня в сторону, усаживаясь на краю предполагаемого оврага.
В груди защемило. Мне очень хотелось ему помочь.
Поняв это свое желание, зафиксировав на нем внимание, я в то же мгновение ощутила у себя под вытянутой ногой нечто продолговатое.
А ухватив эту штуковину и рассмотрев, поняла, что это дудук.
Прям подарок.
Что ж…
Я перевела взгляд на ссутулившуюся фигуру подполковника, одиноко сидящего на краю… чего-то там. Поднесла флейту к губам и…
Открыла глаза в Поминальной, растерянно глядя на пламя свечи и чуть испуганно моргая.
Не столько от перехода из полной темноты к хоть какому-то освещению, сколько от пристальных взглядов собравшихся, направленных на меня.
Впрочем, отчитываться перед ними я совершенно не собиралась. Поэтому продолжила сидеть молча. Разве что позу сменила. И теперь восседала на стуле, закинув ногу на ногу.
Остальные тоже помалкивали.
Тем временем, судя по всему, близилось утро. Потому что Злюка подал рукой знак, приглашая всех на выход. А сам начал гасить свечи и курильницы, едва мы поднялись со своих стульев.
Так что выходил он из комнаты последним, если не считать так же притормозившего на выходе Верховного Лорда. Оба задержались на выходе. Оставшись наедине, теперь уже в полной темноте Поминальной.
Что наверняка их не пугало.
Все же взрослые мальчики. Поэтому и не боятся ни темноты, ни покойников.
(Но это не точно.)
Я про себя ухмыльнулась, глядя на задерживающихся на выходе и чувствуя, что меня может понести…
Поэтому, натянув вожжи собственного ехидства, изобразила на физиономии отстраненную задумчивость, а взгляду придала выражение глубокой кротости и смирения, только что не святости. До нее я пока не дотягивала.
Хотя и с остальным, видимо, переборщила.
Поскольку, посмотрев на меня, Посол аж шарахнулся, хватаясь за голову. Волкодавий Папа насмешливо хмыкнул (вроде ничего другого от меня и не ждал). А каботера просто посмотрели на меня глазами, полными какого-то доверчивого ожидания.
Так поклонники смотрит на занавес в театре перед началом спектакля. В предвкушении выхода любимых актеров.
Красноголовый же сердито шикнул на меня, зашипев рассерженным лесным котом.
Мне даже захотелось проверить: встала ли шерстка дыбом у него на загривке?
Но я воздержалась.
Все же инстинкт самосохранения не спал, в отличие от остального организма. Хотя и я, и он уже более-менее взбодрились.
Вот что вредность святая делает!
К тому же зловредность не только способствовала обретению бодрости, но и помогала не думать об Инженере.
А то мысли про то, как он там, постоянно лезли мне в голову.
Но начинался новый день… И этим тревогам было не место и не время для обитания у меня в черепушке.
Надо было включаться в работу.
***
Вторая ночь поминальных бдений началась по тому же сценарию.
Разве что, обнаружив подполковника в Сером Мире на том же месте и в той же позе, я отправилась в ближайший лесок за дровами.
Валежник нашелся быстро, а вой псов меня не пугал. Я почему-то чувствовала нечто сродни духовной близости с ними. Они были для меня свои. Как и я для них.
Собрав все на костер и разложив его поближе к Инженеру, я отошла прочь, вновь забравшись на валун.
Бывают такие моменты, когда надо побыть одному. Помолчать, подумать. Но одновременно и одиночество нестерпимо. Рядом нужен кто-то, близкий тебе. Чтобы понимал без слов, чтобы можно было просто помолчать, ощущая внутреннее тепло и поддержку. Побыть в итоге не в одиночестве, но наедине с самим собой. Так бывает. Как выяснилось, не только в жизни. Да и когда еще есть столько времени на раздумья, как не в посмертии?
Подполковник посмотрел на меня угольно-черными глазами, подвигаясь поближе к огню.
А я, наигрывая нежную, словно душа ребенка, мелодию на дудуке, подумала о том, что душа инженера расстается со своими привязками. К кому-то и чему-то. Отпуская тех, кто дорог, прощая самому себе так и не сказанные слова, невыполненные дела, непроявленные чувства.
Это всегда трудно, холодно и больно.
Мелодия дудука лилась то нежная и пронзительная, как первая любовь, как первый взгляд ребенка на свою маму, то трепетно печальная, напоминая о несбывшихся надеждах, о несчастной любви, о потере близких. Но не было в ней обреченности, а была щемящая радость пополам со светлой печалью и надежда на что-то далекое, но точно хорошее.
Если варган обрывал привязки, то дудук очищал душу.
Мир, словно калейдоскоп, завертелся в лавандовом танце, и я… вздрогнув, вновь обнаружила себя сидящей на стуле. В легком тумане благовоний, крадущемся вдоль эбеновых стен комнаты.
Наступало утро.
***
Третья ночь подарила мне барабан.
Который я обнаружила на уже полюбившимся мне камушке вместо дудука и варгана.
Вздохнув, я посмотрела в беспросветное небо, на греющего у костра руки инженера. И легонько прошлась пальцами по натянутой мембране инструмента. Пробуя его «на вкус» и выбивая незатейливый ритм.
«Джембе.» – название барабана в виде мыслеформы ветром принесло в мою голову, четким слепком отпечатав в сознании, словно босую ступню ноги на морском песке.
Я вздохнула. Все в нашей жизни временно.
И вновь пробежалась пальцами по поверхности мембраны.
Сегодня в Мире Посмертия было особенно ветрено.
Где-то совсем рядом залаяли псы.
Зафиксировав ногами корпус барабана, я начала отбивать ритм, легко касаясь ладонями рук его туго натянутой кожи.
Играла то, что само лилось в сознание. То чередуя игру пальцами и ладонями, то совмещая их.
Я играла самозабвенно, став частью отбиваемого ритма, не обращая ни на что внимание.
Барабан пел и гудел под моими руками.
Темп становился все басовитей, пока неожиданно не оборвался.
Я подняла глаза и обнаружила звездное небо над головой и стоящего ко мне спиной на краю обрыва подполковника.
Но едва я оборвала ритм, как инженер повернул в мою сторону голову и медленно произнес, глядя на меня черными колодцами глаз:
– Я принял решение, девочка.
Он усмехнулся краешком рта и неожиданно, чуть склонив голову набок, ровным голосом процитировал:
«…Я ведь помню,
Как ветер умеет зализывать раны!
Я ведь помню,
Как из-под копыт летит звёздная пыль.
Я ведь тоже был
От путешествий безумный и пьяный.
Я ведь тоже немало
В далёких мирах наследил…»**
С этими словами подполковник, резко повернувшись ко мне спиной, широко распахнул объятья, подставляя лицо ветру.
И… взмыл в воздух.
Винтом вворачиваясь в покрытое звездами, словно веснушками, черно-синее небо. Кометой, презревшей законы притяжения, исчезая среди этой бриллиантовой россыпи еще недавно скрытых от глаз светил.
А темно-синяя высь сверкала созвездьями!
Словно с высокого Неба сорвали завесу, и теперь звезды вдруг оказались совсем близко и от нас, и от этой лавандовой поляны.
Так близко, что казалось – просто протяни руку…
И я спокойно смогу коснуться нежной вуали туманностей этой Галактики. Бережно держа сотни разноцветных Солнц на ладони, словно стаю светлячков.
Звезды искрились, оседая на лавандовых травах, будто капли росы поутру, словно драгоценные капли долгожданного дождя на томимой жаждой листве.
Сила звенела струной, даря энергию этому месту.
Вот только…
То была некроэнергия. Энергия Смерти.
Почувствовав, что меня начинает буквально уносить в невидимый туннель, протянувшийся нам навстречу из сине-черной бесконечности Вселенной, я перестала барабанить. Пальцами впившись в гранит валуна и изо всех сил стараясь остаться в своем теле. Здесь. На месте. А не рвануть окончательно на тот свет вслед за инженером.
Как-то, по моим ощущениям, рано мне еще было туда…
(Пока что расставание с собственной душой не входило в мои планы.)
– Не сейчас, – прошептали мои губы.
И меня словно отпустило, оставив пушистый комок божественной субстанции, зовущейся душой, на своем месте.
(По моим ощущениям, на анатомическом атласе моей фигуры, место души находилось где-то в глубине солнечного сплетения. Но это не точные координаты объекта…).
Тем не менее проявление собственно воли как намерения помогло.
И водоворот смертной энергии успокоился, позволив моей собственной энергетике заякорить монаду*** в теле.
А когда я, справившись с трудностями, огляделась, то обнаружила отсутствие подполковника.
Вокруг стояла тишина. И царствовала пустота.
Но по-прежнему простиралось лавандовое поле с вновь затягивающимся мглой Небом у меня над головой. Да лаяли псы в деревне Стражей