Этажерка. Альманах мастерской рассказа. Выпуск 2

Родилась в Улан-Удэ, выросла в Тольятти. Окончила Институт журналистики и литературного творчества в г. Москве. С 2013 г. жила в Саудовской Аравии, в этом году переехала в США. Замужем, две дочери. В «Этажерке» с первого года ее существования.

Для меня «Этажерка» много значит не только как сообщество близких по духу людей, но и как место, где я могу прикасаться к русской литературе: читать, размышлять, обсуждать и еще писать. Как часть моей идентичности, которую мне важно подпитывать, проживая много лет не в России.

Лишние подробности

Солнце влепило луч в окно на углу дома Садовая, пять. Луч расползся по стеклу и вошел в комнату разреженный. С подоконника метнулся узкой полосой вниз, на пол, преодолел шероховатость ковра и лег на диван-кровать. Саня проснулась от солнца. Ощупала одеяло: пуховое в белом пододеяльнике, хрустит. И когда успела заснуть? Всю ночь маялась на неудобном диване, проваливаясь в середину, а откатиться к стене, к бордовому ковру на другую выпуклую половину не могла – одеяло-то одно и потом, тогда бы пришлось отлепиться от… Впрочем, Саня выспалась. Она еще чуть полежала под одеялом, стараясь длить прошедшую ночь, осмотрела комнату. Когда пришли вчера, было не до того, да и темно, а теперь утренний свет все обозначил: занавески, сервант с хрустальным внутри, телевизор, ковер на полу – близнец своего настенного брата, уж его-то Саня за ночь изучила, кресло сбоку с перемешанной одеждой Сани и его: среди джинсов, футболок и худи сияло что-то кружевное Санино. На полу валялись белые носочки – Саня потянулась к ним, надела. Спала она в его большой футболке – голой было непривычно. В ванной она долго смотрела на свое отражение в туалетном зеркале: в этой футболке румяная и растрепанная, как незнакомая!

Саня вчера и представить не могла, что так все обернется! Она прибежала к нему сразу после лекций, негромко постучала в дверь, вошла. В тесном кабинете, почти всегда накуренном, привычно скинула сумку в угол и села его ждать. Он работал в их институте до ночи, приходя туда после другой работы, о которой Саня знала только то, что она у него есть. В тот вечер он был привычно отрешен, сосредоточен, смотрел в экран, стучал по клавишам, на его лицо падал синий свет. «Холодный!» – думала Саня, внутри у нее все горело. Потом она ходила по опустевшим темным коридорам института с кружкой – к кулеру и обратно, ставила перед ним на стол чай, он легким кивком принимал. Да и с Саней, с ее собачьи-преданной любовью тоже не спорил: пришла, сидит, не против.

А Сане этого хватало!

В тот вечер они пошли не в метро, а по бульварам. Он все молчал, курил. Саня подкидывала носком ботинка листья. Вдруг пришли на вокзал, и Саня поняла – они едут к нему! Он взял ее с собой, как много раз в шутку обещал. В электричке слушали плеер, поделив наушники, мелькали огни домов, разрывающих тьму пригорода. Саня пылала, как солнце.

На станции взяли такси. Долго рулили по улицам, фары шарили по мокрому асфальту. Остановились во дворе уже ночью. Он захлопнул за ней дверцу такси, повернулся и впервые за весь вечер, глядя в глаза, спросил: «Что ты обычно ешь на завтрак?»

И Саня поняла: все точно будет. Пусть не навсегда и, вероятно, ненадолго, но сегодня – да!

Они зашли в ночной ларек двора. Там синий больничный свет подробно освещал прилавок, пышную продавщицу в переднике с нелепыми рюшами поверх свитера с горлом. Казалось, продавщица все про них знает и смотрит насмешливо и нагло. А Саня трепещет, с усилием всматривается в витрину и, сколько ни старается, не может в ней ничего увидеть. Взяли два йогурта. Пока он забирал сдачу, а продавщица что-то ему говорила, смеясь, Саня вышла на улицу. Как хорошо светят фонари: желтым, мягким, спокойным.

В пятом классе Сане выписали очки. Впервые их надев, она изумилась: как все подробно! На кофточке мамы можно все петли сосчитать и разглядеть мельчайшее пятно от кофе. Мама улыбалась: «Саня, теперь тебе хорошо? Все видно?» Саня сняла очки, кивнула и закрыла футляр с серой тряпочкой для линз. Все равно она ходила без очков – щурилась, всматривалась. Надевала очки только для мамы перед входной дверью дома. «Саня, ну кого ты обманываешь? В очках же ничего стыдного!» – мама думала, Саня стеснялась. Но это было не оно. Саня не хотела видеть подробно: угловато, четко, определенно. Ей хорошо было там, где все плыло: аквариумные фонари, изгибы, чистые цветовые пятна. Там все видоизменялось и в любой момент могло стать всем. Вот и сейчас она смотрела на фонари, на квадратики светящихся окон многоэтажки, за которыми происходила обычная жизнь. «Несчастные! – думала Саня. – А у меня тут такое!»

– Пошли? – он вышел из ларька с пакетом. Саня взяла его под руку, за пышный рукав куртки, впервые так смело прижалась всем плечом и щекой к мокрой ткани. Пошли.

Он жил на первом. В подъезде не горел свет, она держала пакет, светила ему фонариком от телефона. Он копался в рюкзаке. Саня смеялась, он шикал: «Тише ты! Услышат!» Но Саня не могла думать о ком-то, так счастливо было все: она с ним здесь, они вместе, и дверь сейчас откроется, а там целая ночь, наполняющая до краев квартиру.

После подъездной темноты в квартире было светло без света. В окно спальни, напротив прихожей, заглядывал фонарь, наклонившись. Но лишние подробности все же попали в прожектор не выключенного Саней фонарика: обувная полка, чьи-то ботинки. Чьи они? У него нога намного меньше… да и с ключами возился, открывал замок, как чужой… Саня выключила фонарик – мучиться и увязывать – это не сейчас. Это еще потом, через целую ночь.

Они толпились в коридоре, разуваясь. Саня волновалась, что вот сейчас должно начаться, но никак. Он взял ее пуховик и по-домашнему повесил на крючок, кинул на пол тапки.

– Я так, – отрешилась от них Саня в белых носочках (в ночи они светились синим). Она глянула на домашние красные тапочки в клетку: «Такие обычные?» – хотелось спросить их. – Не люблю!

– Ну смотри! – сказал он и пошел внутрь комнаты.

Сане стало страшно – вдруг ничего не будет? Вдруг она зайдет, сядет на табуретку сбоку, пока он займется чем-то своим, а все это пылающее так и останется в ней неразделенным? Саня не решалась двинуться. Он вышел к ней сам, обнял. Саня покачнулась, тяжелая, как мраморная, покачнулась еще раз и провалилась в темную ночь целиком.

Этой ночью она не могла заснуть. Пришлось бы отделиться от него во сне, она не могла так неразумно истратить это время. Когда он заснул, мерно задышал, чуть поскрипывая сомкнутыми зубами (такого движения, как и беззащитного, почти детского выражения лица днем у него никогда не бывало), она боялась сменить положение, чтобы он не отнял руку, увесисто лежащую у нее на спине. Сначала изучила его лицо – заметила веснушки, иголочки светлых ресниц, – но не пристально, чтобы не разбудить. Изгиб шеи, плеча. Счастье ощущалось весом с кота, незримо лежащего у них где-то в ногах. Нога жутко затекла, и Саня терпела, пока могла, но, наконец, решилась. Приподняла его тяжелую руку, вытянула ногу из-под него, перевернулась на другой бок, руку уложила сверху, замерла – не проснулся. Незримый кот сбежал, но лег неподалеку, его присутствие Саня ощущала.

На этой стороне ее принялся занимать настенный ковер. Он показывал ей то оленей, скрестивших рога, то цветы на лужайке. Саня отыскивала еще что-то, но ковер ей больше показать не мог – он был геометричен. Тогда Саня обратилась к стене, на ней бледно цвели цветы, сбиваясь к стыкам обойных листов. Там цветы наползали друг на друга, теснились. Стена пару раз окатывалась золотым светом ночных фар. Тикали часы. Они действовали сообразно дыханию Сани и его мерному сну, только раз напугав и вдруг выдав в двенадцать неожиданную смесь курантов с боем – Саня перестала дышать и прослушала оглушительный водопад до конца. Часы пришли в себя и затикали тише прежнего. «Все живое, я живая, – думала Саня, видя движение воздуха в спальне. – Вот как бывает». И мир за окном был большим и неважным.

Она нашла его на кухне. Разложив ноутбук, он смотрел в экран – нога на ногу, локти на коленях, подпирают подбородок – обычная его поза при работе. «А ты думала, будет как-то иначе?» – Саня почувствовала озноб и как, вся разомлевшая, счастливая, она вдруг снова начинает каменеть.

– Привет, – голос Сане не поддался, она прокашлялась и повторила: – Привет!

Он кинул быстрый взгляд на Саню, просканировал на ней свою футболку, что-то отметил себе, кивнул:

– Проснулась?

Саня села за угол стола напротив него, напротив окна с тюлевой занавеской. Увидела йогурт, стоящий перед ним, перед ней, вот подготовился! Ждал! Такая крошечная забота ее умилила. – А ложку где взять? – Саня спросила так робко, что разозлилась. Все не так! Все не так!

Он подскочил, как на пружине, резко дернул шкафчик, там горой лежали некрасивые вилки и ложки – зачем так много? Саня выбрала две симпатичные, украдкой протерев их краем футболки, положила себе и ему. Он снова утонул в экране. Саня вернула его вопросом:

– А чай пить будем?

Он посмотрел на нее с раздражением.

– Я обычно беру кофе по дороге, но если ты хочешь… – вздохнул. Отставил ноутбук на подоконник, повернулся к ней спиной. Он был в джинсах, без футболки, Саня засмотрелась на его голую спину, мысленно провела пальцем вдоль ровного позвоночника, по плечу и шее. Он, будто почувствовав движение, дернул плечом и нервно почесал лопатку. Защелкал выключатель газовой плиты, пыхнула конфорка, струйки голубого пламени охватили дно серебристого чайника, как лапками. Саня смотрела на чайник и огонь как на возлюбленных – почему разные материи могут быть сейчас вместе, а они уже нет? Он хлопал дверцей посудного шкафа, искал чашку.

«О! Только не эту с бурыми цветами!» – думала Саня. Именно ее он поставил перед ней, на каемке коричневое – протереть бы содой! Кинул чайный пакетик. Почему все не так?

Вчера, когда он ее обнял, все было так, во всех подробностях, которые потом Саня множество раз реконструировала в голове: вот он ее за руку ведет в комнату, вот она садится к нему на колени, опускает голову, а он гладит ей щеку, улыбается, и время медленно разворачивается перед ними. Все так, будто прописано заранее. Откуда она знала, что так нужно обнять, так повернуть голову, так ответить на поцелуй? Часы тикают в глубине спальни: «Так! Так! Так!»

Чайник обреченно засвистел – сначала протяжно, тихо, но набрать мощь не успел, щелкнул выключатель. Он плеснул в кружку Сане кипяток. Она посмотрела снизу вверх на его лицо: «Как все теперь будет?» Лицо оставалось непроницаемым, и страшная догадка испугала ее: «Так же?»

Саня обняла ладонями кружку – подушечки пальцев жгло, было больно. «Терпи, терпи, не чувствуй!»

Он смотрел в окно. Потом в экран, машинально открыл йогурт, ел.

Саня тоже сняла крышечку, оттянула пленку, заставила себя попробовать, но есть не хотелось и, копнув два раза в мисочке, отставила йогурт.

– Я поеду домой, – сказала после паузы. Ну зачем? – Я тебя провожу.

Стали собираться. Саня отыскала мятые джинсы, надела свою футболку, серую сложила ровно на кресле. Выходя из комнаты, тронула настенный ковер, он мягко погладил ей руку в ответ.

На станции стояли напротив друг друга. Дул ветер, последние листья облетали с деревьев, шел снег, первый за эту осень. Снег менял все вокруг.

Он посмотрел на Саню:

– Ну, доедешь?

Она ухмыльнулась в ответ:

– Так далеко?

Он стоял на расстоянии вытянутой руки. Две снежинки упали на воротник его куртки. Саня хотела протянуть руку, чтобы смахнуть или схватить их, – ей показалось это ужасно важным. Будто, успей она это сделать, то будет хороший знак. Саня протянула руку, он качнулся в сторону, чуть заметно, и Саня махнула рукой, будто так и задумывала. Снежинки превратились в капли.

Мой отец – ворон

Мой отец походил на ворона. Он прилетал чаще по ночам: худой, стремительный, высокий. Целовал меня, спящего, касаясь холодным носом щеки, отчего я сразу просыпался, но продолжал лежать, будто сплю. Отец хлопал по карманам черного кожаного плаща – там звенели мелочь и ключи – и, снимая плащ, уходил в желтый прорез коридора.

Этот плащ всегда пугал меня в прихожей, когда я, проснувшись окончательно, бежал к туалету. Я старался идти по дуге и смотрел на бледные стены обоев напротив, нашаривая холодную ручку двери. Но плащ был огромен. Негнущийся, он отбрасывал от тусклой лампочки зловещую тень, так, что на стене, на бледных обойных цветах вырастала жуткая гора. В те ночи я долго не мог уснуть, и когда, наконец, мне это удавалось, снилось неясное, темное, огромное.

Папа был редким гостем. Я помню его сидящим на кухне в облаке сигаретного дыма, в черной водолазке. Распахнутая форточка за его спиной – как запасной выход. Будто только мама вспылит, он вылетит и растворится в ночном небе. Как и мне хотелось так уметь!

Он появлялся по неведомому нам календарю. И хозяйничал в нашей квартире, как у себя, нарушая все правила: наполнял кухню дымом, включал иностранные песни, несмотря на соседей и ночь. Пах он улицей и дождем.

Мама отца любила, но не удерживала, не упрекала, а лишь была страшно счастлива в дни его налетов.

Я отца боялся, как плаща, как кошмаров, что приходили ко мне после его быстрого поцелуя. Я боялся, что однажды он придет и останется жить, и непременно дожидался хлопка двери, застежки замка, щеколды форточного шпингалета – вот он ушел, совсем точно. Насовсем, на сегодня. За этими звуками следовал еще один – шум воды в душе, а в нем – неясное, то ли плач, то ли смех мамы, но думать об этом было слишком тревожно, и я, уставший, наконец проваливался в сон.

А в остальном наша жизнь была обычной. Мама отводила меня в школу, домой из нее я шел сам. В школе, как ни странно, часто напоминали об отце: устраивали праздник пап. «Ну, а твой отец придет?» – учительница поднимала свои крошечные, за толстыми линзами круглых очков, глаза. Она целый месяц нам рассказывала, какие веселые конкурсы придумала к этому дню: отжимание на счет или кто лучше вычистит картошку. Учительница знала, что я вру. Я разглядывал цветы на ее коричневой блузе, совсем как наши обойные, со скучными пуговицами они наводили тоску. Я невнятно отвечал: «Он не может, очень занят».

У меня горели уши, и я мечтал, чтобы папа нагрянул и сделал что-то бандитское или геройское, поражающее всех, как гром. Я представлял, как папа влетает, выбивая огромное школьное окно, не спеша идет по рядам класса, с плеч его осыпаются осколки. Он находит глазами меня, и мы киваем друг другу так, будто давно о чем-то условились, будто у нас есть тайный план и нужно срочно его исполнить. Папа говорит низким голосом: «Добрый день, Вера Васильевна. Прошу прощения за внезапный визит, – папа очень вежлив, – мне нужно забрать Тимофея Воронина, вы не будете против?» Глаза Веры Васильевны становятся огромными, так уж старается она папе угодить. Она торопливо отвечает, нервно поправляя кофточку у ворота: «Что Вы! Что Вы! Конечно, забирайте. Мы понимаем – у вас важные дела! И за окно не волнуйтесь. Я вызову плотника – он все починит». Папа без лишних разговоров, времени у нас в обрез, закидывает мой рюкзак на плечо, мы идем к распахнутому окну. Одновременно становимся на подоконник – папа обхватывает меня, и мы выходим в прохладный серый день…

Иногда пап просили прийти в школу вечером после уроков помогать с декорациями к спектаклю, и Вера Васильевна снова спрашивала, как там у моего отца с работой на этот раз. Она назойливо теребила шариковую ручку двумя пальцами – это раздражало. Я театрально вздыхал и обреченно выдавливал: «Папа занят! Простите, но в среду вечером снова никак». И с декорациями к спектаклю шел помогать усатый плотник дядя Вова в свое неурочное от работы в школе время. Он был коренастым мужичком с ровным рядком пшеничных усов и папой нашей хорошистки Леночки Власовой. У Леночки всегда были заплетены две тугие косы с голубыми лентами. Говорили, эти ленты ей завязывал дядя Вова сам – мать от них ушла много лет назад. Мне сложно было поверить, как он так выучился делать это своими широченными руками.

А еще Вера Васильевна любила называть всех по отчеству в момент сильного гнева. Губы у нее белели и сжимались, она цедила, отделяя каждое слово: «Тимофей. Артемьевич. Немедленно. Сядьте!» Я садился и смотрел в унылое школьное окно. Там тянулась сизая осень – все небо было залеплено тяжелыми тучами. Вороны устраивали гам на облысевшей березе. «Где там мой отец?» – я смотрел на острые кончики елок леса за дорогой. И внутри меня сжимался ком, в такие моменты я страстно хотел отца увидеть.

Так случилось – я поселил его в лесу за школой. Мне представлялось, как он сидит и слушает свои песни на магнитофоне, вокруг туман и мокрая трава, он курит. Оттуда отец меня не пугал. Он улыбался самыми уголками губ, вроде ухмылки. Оттуда он видит меня повсюду. Как я стою на сцене и забываю дурацкий стих, и пауза тянется бесконечно долго, как я не дал сдачи Говрюеву, а заплакал и ушел, и об этом узнали все пацаны нашей школы, как поскользнулся и не донес до дома десяток яиц, те, что мама велела мне быстренько купить в магазине внизу. Он видит меня, но особенно зорко смотрит во время моих неудач. Он молча курит и ухмыляется – и я никак не могу понять, что это значит.

Единственная моя прогулка с отцом была в тот самый лес. Однажды он приехал днем. Я учил стихотворение перед зеркалом трюмо в коридоре, как советовала мама. На деле же положил раскрытый учебник на полку страницами вниз, припал к зеркалу и рассматривал свой глаз: ресницы на нижнем веке, волоски бровей… На зеркале запотевал овал – я бесцельно водил по нему пальцем. Услышав трель звонка, я чуть не закричал, кинулся к глазку. Спешно оттянул задвижку замка и отступил назад. Дверь распахнулась, будто порывом ветра он шагнул внутрь. «У Тимы санки есть?» – без приветствия, с порога громогласно спросил маму – внутрь всех наших комнат сразу. Я съежился, испытывая это странное чувство, когда обо мне говорят, как будто меня нет. Пришлось украдкой глянуть в зеркало и убедиться: я все еще здесь – в полосатой футболке со значком, волосы торчат в разные стороны, как перья. Визит отца был столь нереальным, что привычное отражение скорее удивило.

За мной все еще держались наши обойные, хоть и слегка поникшие, цветы. На зеркале постепенно таял запотевший островок.

– В подвале! Еще не доставали с лета, – мама вытирала руки полотенцем, выглядывая из кухни. Она будто и не удивилась совсем. Я же не мог пошевелиться.

– Собирайтесь. Ключ от подвала взял, жду вас внизу – дверь захлопнулась.

Я еще толком не осознал, что случилось, как мама велела надеть болоньевые штаны – быстро! Я их терпеть не мог, но не спорил. В голове бессмысленно болталось четверостишие: «Я толкнул окно с решеткой, – тотчас важною походкой из-за ставней вышел Ворон…» – так и не прилепленное ни к какому целому стихотворению.

До леса папа нес санки одной рукой. Мама поправляла платок, завязанный наспех, неровно – он постоянно сползал ей на лицо. От быстрого шага отца мы утомились. Показался лес. Отец перешел дорогу, не глядя по сторонам. Машины тормозили, разбрызгивая грязь. Мы следовали за отцом, а все вокруг проплывало мимо – незнакомое и новое. Даже школа стояла, как пришвартованный корабль со зловещими окнами.

К лесу тропа была не утоптана – снег валил всю ночь, и таранить путь к деревьям нам пришлось самим. Отец поднял санки над головой и шел первый – за ним оставался рыхлый след.

За отцом шла мама, я последним. И это все было так буднично и странно.

В лесу папа поставил санки, приказал сесть. Я сел – он повез. Плащ хлопал его по ботинкам, когда отец разгонялся и бежал, и от подошв с глубокими протекторами отваливались ровные кусочки снега. Мама бежала легкой рысцой рядом с нами, все поправляя платок. Она что-то говорила и смеялась. Деревья мелькали. Было так хорошо, что хотелось плакать и умереть. Или застыть, как жук. Есть у меня коллекция жуков – мама покупала с журналами, жук вплавлен в прозрачную смолу, и ни раскусить, ни распилить его нельзя. Так он там лежит в полном спокойствии. Так и я лежал в санках. Сосны проплывали то медленно, то быстро, каждая охапка их высоких веток была укрыта снежной шапкой, а у отца шапки не было, только шарф и перчатки черные. Счастье длилось не знаю сколько. Мы прошли весь лес насквозь, показалась река. Я никогда не видел ее такой – от берега до берега, одна большая льдина, по верху которой, точно сахарная пудра, искрилась дымка снега.

Отец оставил нас наверху, сошел по крутому спуску вниз. Со спрятанными в карманы руками и втянутой в плечи головой, силуэт отца был птичьим на белом фоне. Походив внизу, он вернулся и повел нас вдоль обрыва до укатанного места. Там поставил санки, и я снова послушно сел. «Держись, Тима, крепко», – он тронул мои руки своими большими, проверил, хорошо ли я взялся, и столкнул. Я полетел. Живот затрепыхал, дыхание перехватило. Я ухнул в яму и чуть было не выпал из санок, но удержался и полетел ниже. Санки ткнулись носом в лед реки, но чудом выправились и выкатились на гладкое. Проехав по ровному льду, санки встали. Я откинулся вбок и лег на снег. Мама с отцом кричали сверху – у меня не было сил отвечать и даже шевелиться. Так счастлив был я, так тяжело и весомо было это чувство. Я представил себя жуком в ледяном ящичке – прозрачном, не тающем – вот бы лежать так вечно.

Я видел родителей – отец докурил и бросил сигарету в снег. Он поправил полы плаща и сел на них у края горы. Отец сгреб маму, они покатились. Издалека долетал мамин смех. Они не проехали дальше первой ямы, завалились в сугроб. В снегу они какое-то время не двигались – теперь этот миг мне хотелось поймать и спрятать в ледяной, не тающий ящичек.

Но вот они поднялись. Мама стянула перчатку и отряхивала ею отца. Папа вынимал снег из-за ворота маминой шубы.

«Ну что, Тима, стоишь? – мама подошла ко мне, ее щеки пылали, изо рта шел пар. – Пойди наверх, еще скатись!» Я повез санки к горе. Но тащиться вверх одному не хотелось. Я сел на санки и смотрел. Река была абсолютно белой. Я пошебуршил ногой, расчистил кусочек льда. В мутно-зеленой глубине застыли пузыри воздуха, иголка сосны, несколько листьев. Мне хотелось быть впаянным в этот лед. И проспать до весны, а к лету оттаять и поехать с бабушкой в санаторий.

«Ти-ма! Ти-ма!» – мама махала мне издали, я подхватил веревку от санок. Санки бежали легко, как послушная собачонка. Мы вместе дошли до середины реки – здесь не было никого. Поднялась легкая метель. Белое заслонило лед и небо. Показалось, что мы уже там, в ледяном ящичке – втроем, навсегда.

Домой мы вернулись, когда стемнело. Отец на ужин не остался, покурил на кухне, вышел в прихожую. Я был готов сказать ему: «Останься», но видел, что он уже уходил, и не сказал.

Прошло лето и еще одно. Школьный год тянется ужасно долго – я устаю смотреть на лес за окнами класса. Образ отца, живущего там, в лесу – бледнеет, я реже думаю о нем, сидящем на поляне с магнитофоном.

Зимний день на реке, как я его ни берегу, постепенно тает в моих воспоминаниях.

После прогулки в лесу отец появился лишь раз – ночью. Я тогда заболел гриппом и не проснулся, только помню его холодный поцелуй сквозь сон. Больше отец никогда не приезжал.

Снежинка

В подворотне нас ждет маньяк, Хочет нас посадить на крючок.

Красавицы уже лишились своих чар, Машины в парк, и все гангстеры спят.

Мы звали его Снежинка. В наш класс он приходил к концу урока и некоторое время смотрел, как мы домучиваем натюрморт: глиняную вазу с сухоцветами, драпированную бордовую ткань со складками. Эти складки на заднем фоне, на столе между вазой и парафиновыми муляжными яблоками со следами чьих-то зубов мы особенно не любили. Именно за правдоподобие складок, света и тени ставили приличную оценку по живописи. Нам всем хотелось приличную, и мы мешали бордовую гуашь с коричневым и серым, прописывая внутри, с белым и розовым, обозначая снаружи. Стрелки на часах плавно ползли, монотонно гудела лампа под высоким потолком. И хоть конец занятия не обозначался ни звонком, ни щелчком стрелки часов, – ровно в пять кто-то первый хлопал крышкой мольберта – конец! Вслед за ним раздавались другие хлопки – класс оживал. Снять с кнопок мокрые работы, разложить на полу, оттащить упирающийся мольберт в угол и идти выливать грязную воду. В узкий, как тамбур поезда, коридор набивалась толпа. Очередь тянулась к умывальнику. За раковиной росла гора мокрых ведерок – как для песочницы, неразличимых по цвету из-за густого налета бурой краски.

Еще одно мучение – закрывать гуашь. Хорошо акварель – хлоп и все, а тут на каждую баночку накрутить крышку, все переставить в коробку и мыть руки потом под холодной водой. Горячей никогда не было.

К этому времени Снежинка исчезал, буквально таял, но если мне приходилось выйти минут за десять до конца занятия, я встречала его под аркой между коридором и классом. Снежинка был болезненно застенчив, и это забавляло наших девчонок.

В нашем классе было три невозможных: Аня, Сабина и Ксюша. Они строили всех! А мне отравили жизнь тем, что прозвали Мышью. Правда, к концу истории эта кличка сползла с меня и перешла к отличнице в сером свитере. Даже наш молодой учитель Сергей Владимирович был перед ними бессилен.

Больше всех в группе доставалось Сереже. Он был чем-то вроде героя – забирая внимание этих троих на себя, Сережа спасал меня и других. Правда, героизм его состоял в том, что он был не по возрасту доверчив и наивен.

Самым ужасным для меня было столкнуться с кем-то из девочек по пути на остановку.

Аня угловатым лицом напоминала хорька, имела привычку щурить глаза, тогда ее сущность грызуна проступала ярче:

– Все говорят, быть богатой плохо! – мы пересекаем бульвар, Аня щурится, заглядывая мне в лицо, я смотрю на ботинки. Я ничего не говорю, но Аня продолжает:

– А что плохого? Вот, посмотри, какая курточка! Какие штаны! – Аня щиплет ткань на своей серой куртке, оттягивает черные брюки.

Самой богатой из них была Сабина. У Сабины были большие фундучные глаза и утиный нос, который был не только ужасающе длинным, но еще и приплюснутым, и даже чуть раздвоенным в конце. Она носила распущенные волосы ниже плеч, на ровный пробор. Волосы у нее были гладкие и тяжелые, как в рекламе «Пантин Про Ви», и, глядя на эти волосы, я верила, что Сабина сказочно богата. Но если с богатством таких волос дается такой нос – нет, спасибо. Сабину было легко взбесить, пририсовав к ее имени палочку. Тогда вместо сабли – лифт. Из Сабины – Кабина. Мы, серые кардиналы класса, никогда не упускали возможности побесить ее и рисовали палочки на всех подписанных ею мольбертах.

Третья была из обычной семьи, но компенсировала свою заурядность по части богатства лихостью – именно она затевала и проворачивала все самые ужасные делишки. Именно Ксюша закинула мармеладного мишку Харибо Сереже в волосы. Мишка впился насмерть, и Сергей Владимирович его выстригал. Именно Ксюша придумала «есть печеньки» – тайный код, который означал толкнуть машину нашего учителя в перерыве или конце занятия и скрыться при первых завываниях сигнализации. Именно она на пленэре встала на табуреточку и написала синей краской прямо на дорожном знаке: «За просмотр десять рублей». Прокатала все ластики Сережи в прессе для гравюр, сложила плоские ошметки обратно в пенал. Она с хирургической точностью надрезала резаком дерматин Сережиного стула, пока он уходил менять воду, и подкладывала кнопки. Гвоздики из стула торчали, а шапочек не было видно.

Именно Ксюша выдергивала у меня наушник:

– Ну-ка! Что слушают мыши?

– Тише, тише! – говорила она Сабине и Ане, замерев с идиотским лицом. – Там нежнятина!

– Кто, кто там? – тянула другой наушник Аня.

Мой голос не подчинялся, предательски дрожал, я еле слышно блеяла:

– Это Милен Фармер!!!

– Милен Фармер! – громыхала на весь класс Сабина, оглоушивая меня «непонятно за что стыдом» и «Тю-тю-тю!» – перепевала кусок услышанной песни, кривляясь.

Они-то втроем мечтали выйти замуж за Лагутенко.

Того мальчика Снежинкой тоже назвала она, Ксюша:

– Ой, смотрите, какой Снежинка! – Снежинка залился краской, и весь наш класс рассмеялся.

Эта его способность краснеть была удивительной. Снежинка краснел от прямого взгляда, от обычного приветствия, от любой фразы, обращенной к нему, от дуновения ветерка. Имя его я так и не узнала.

Над ним насмехались аккуратно и по-доброму – все же он был старше, из вечерников и немного «не отсюда». Был он высокий, худой, на длинной шее кадык, который дрожал, когда Снежинка собирался говорить.

Мне он нравился. Не так чтобы сильно, как Лагутенко девочкам, но слегка, своей «нездешностью».

И чтобы Снежинка меня заметил, я стала ходить мимо него с ведром, будто иду сменить воду. И проходя, каждый раз смотрела ему в глаза и говорила: «Привет!» Снежинка заливался красным, кадык начинал дрожать, он шалело улыбался, вскидывая светлые брови, и шептал:

«Привет» – голос тоже не всегда слушался Снежинку.

Я думала, если такой взрослый и высокий может краснеть от моего взгляда, значит, я не пустое место. Мое «Привет» всегда звучало убедительно.

Стало тоскливо в те дни, когда Снежинка не приходил или приходил, но мне не удавалось незаметно от девочек выйти из класса. Теперь я бежала в художку с надеждой на встречу, будто закрутила лихой роман, как в кино, и если день не удавался, я направляла силу всех своих надежд на новый день.

Я стала часто думать о Снежинке. Милен Фармер продолжала нежно петь о любви. Натюрморт сменился гипсовым ухом, потом другим натюрмортом с драпировкой зеленого и гипсовым листом позади бутылок. Еще нас стали водить в темный класс с партами, где по слайдам рассказывали историю искусств. Сережа продолжал страдать от выходок Ксюши и Ко, а со мной что-то случилось. Однажды я уходила оплатить художку к директору, вернулась, а Ксюша объявляет: «Предлагаю похлопать Мыши, которая так самоотверженно оплатила себе учебу! Браво!» – класс заржал. Раньше бы я сквозь землю провалилась, а сейчас лишь уши покраснели.

Однажды Снежинка догнал меня в коридоре. Я уже давно поняла, что он меня заметил и теперь, заглядывая в класс, всегда искал глазами. Я отвечала ему коротким прямым взглядом, как маяк в ночи, он улыбался и краснел.

Он сказал:

– Привет, – это было странно. Выходя из класса, мы уже здоровались, и наша норма приветствий была исчерпана на сегодня.

– Привет.

– Как… – Снежинка поискал, что там у него из слов имеется, – ты в целом?

Я переложила ведерко из руки в руку, пожала плечами:

– В целом нормально.

Впервые Снежинка заговорил со мной сам. Теперь он мучился, стараясь задавить смущение. Вдруг в коридор вышла Сабина, я отвернулась и шмыгнула прочь, проклиная медлительность Снежинки и длинный нос Сабины.

Теперь между мной и Снежинкой повисла недосказанность. Я решила некоторое время соблюдать осторожность и мимо него не ходить. И не смотрела на него на случай, если Сабина что-то заподозрила и разболтала. Возможно, девочки выжидают, чтобы подтвердить свои догадки и «оттоптаться» вволю. Снежинка заглядывал в класс, я чувствовала взгляд на себе, но головы не поднимала, внутри же меня все призывало: «Я зде-е-е-есь! Где стынет свет и покой!» – Кипелов вторил в плеере. Я боялась, что Снежинка устанет и больше не придет, но он все приходил.

Однажды я выжидала после урока, чтобы Аня, которая ездила с той же остановки, точно ушла. Наш класс уже вывалил на улицу, привычно завыла сигнализация машины Сергея Владимировича, он зло прошагал мимо, ища в кармане джинсов ключи от машины. На его ровных скулах побелели желваки. За дверью слышались смех разбегающейся толпы, обрывочные звуки задушенной сигнализации. Я перетыкала кнопки заевшего плеера – диск вытащить, дунуть, поставить и – о, чудо, Милен Фармер снова здесь.

– Привет, Ася! – я обернулась. Имя-то мое он откуда узнал?

– Я хотел спросить еще тогда… – Снежинка решил без отступлений и снова споткнулся и подвис, пока я ликовала: «Не забыл! Не забыл!», стараясь не подать вида. – Мне надо сдать портрет, я подумал, может, ты мне по… – он снова подвис и после паузы закончил: – поможешь?

– Я портреты писать не умею. Мы только ухо прошли. На следующей неделе начнем нос.

– Я имею в виду, – Снежинка стал просто багровым, – ты посидишь, а я порисую.

Это было невероятное предложение! Одно на всю жизнь! Никогда еще моих портретов не писали!

– Ты когда хочешь? – я придала голосу равнодушный деловой тон.

– Могу прийти за час до твоих уроков в четверг.

– Нет! В мой день не надо! Я приеду в среду, подходит?

Снежинка сходил к директору, буквально проскользнув в щелочку двери всем худым телом, и подтвердил, что в среду в три аудитория свободна.

В «не наш день» художка выглядела необычно. Свет в окна падал иначе, золотым – в наши дни так не светит. Мы сели в проходной аудитории. В той, где занимается обычно мой класс, шел урок другой группы. Они сидели так тихо, что если бы я не заглянула и не увидела их своими глазами, то подумала бы, что аудитория пуста.

Снежинка посадил меня напротив окна, где «хороший свет». Сам сел напротив. Его длинная голова была выше мольберта, и я могла наблюдать, как он наклоняется и смотрит на холст, примеряя композицию. Он взял небольшой формат, квадрат альбомного листа. Сначала наши взгляды спотыкались друг о друга, как у пары, впервые танцующей вместе. Потом Снежинка, устав краснеть, сказал:

– Давай ты будешь смотреть сюда, – и повел карандаш вбок.

Мой взгляд неохотно отполз. С одной стороны, это было облегчением, с другой – мне теперь только боком видно, как Снежинка работал. А это было интересно – с его лица слетела вся застенчивость, он наклонил голову, свел брови, уверенно шуршал карандашом, то и дело бросая короткие точные взгляды на меня. Это были отдельные взгляды на подбородок, шею, ухо – хотелось почесаться. Угол стены, куда пришлось уткнуть взгляд, был весь изучен: гипсовая голова мужчины с кудряшками, кажется, греческого бога, старый натюрморт другого класса: хохломская плошка, кувшин, гроздь пластикового винограда. Серая стена с каплями краски и самое интересное, что случилось там за полчаса, – перемена света, когда солнце выплыло из-за тучи. Свет в комнате налился еще больше золотым, в нем засверкали пылинки, точно блестки в шаре.

Снежинка отпустил меня передохнуть. Сам взял сигарету и вышел на крыльцо. Я походила по длинному пустому коридору туда-сюда. Все же было странно находиться здесь без Ксюши, Сабины, Ани и Сережи. Так тихо и пусто.

Снежинка вернулся порывом ветра с улицы:

– Пойдем. Начну подмалевок, пока свет не ушел.

И мы сидели еще час, а может, и два. Мне было скучно, трепетно и страшно. Хотелось, чтобы я получилась красиво. От жесткой спинки стула сводило шею, Снежинка разрешал мне наклониться и покрутить головой.

– Сегодня не закончим, – говорил мне он, быстро смешивая краску и кладя мазки на холст, кисть издавала шлепающий звук. – Подбородок выше.

Я поднимала подбородок, и взгляд мой бродил по стене: пятно синего, пятно желтого, по кудрям греческого мужчины, по унылому натюрморту. Очень хотелось винограда.

Когда сеанс был закончен, я выдохнула и подпрыгнула:

– Можно посмотреть?

Снежинка покраснел. Он вытирал тряпкой кисти и снова превратился в себя обычного:

– Ну только знаешь, это еще не совсем ты. Здесь ты похожа скорее на бабушку.

Я взглянула на портрет и зависла. На первый взгляд это была правда не я: тень на впалой щеке делала лицо старше, но если вглядеться: мой нос, мое ухо, мой зеленый костюм, моя серая прядь у лица. Портрет был разрознен, все в нем было отдельно, только пятно щеки выходило к живому смотрящему глазу и спускалось к улыбке, остальное лежало через пустоты белого холста. И все же это была я.

Не зная, что сказать, я что-то промычала, голос отказал. Хотелось скорее уйти.

Случилось невероятное – Сабина бросила художку! Видимо, решила, что она слишком богата, чтобы учиться. В отвязном трио образовалась пробоина – класс выжидал.

Однажды в перерыве Ксюша позвала меня с ней в ларек за чипсами. С паприкой остались последние, уступила Ксюше. Себе взяла с беконом, хоть я их и не очень. После перерыва Ксюша подсела с мольбертом рядом:

– Эй, Мышь, хочешь Лагутенко послушать?

Я взяла проводок ее наушника и до того, как вставить себе в ухо, твердо и уверенно сказала:

– Только не зови меня больше Мышь!

Ксюша кивнула, не отрывая взгляда от своего черно-белого карандашного носа на листе. «Утекай!» – пел Лагутенко. С тех пор я с Ксюшей. Аня тоже вроде с нами, но мы с ней не очень. И толкать машину Сергея Владимировича перестали, а вот Сереже достается – уж очень он смешно вопил, когда новый набор ластиков мы прокатали в прессе! Появилась традиция ходить большой группой к остановке и вместе ехать до кинотеатра «Космос», потом придумали выходить на остановку раньше, идти по бульвару и петь «Танцы Минус».

Снежинку я больше не видела. Пару раз он, кажется, заходил, но я сидела спиной, была занята, мы слушали Лагутенко и рисовали губы.

Однажды Аня со своей хорьковой ухмылкой подошла ко мне:

– А я видела твой портрет.

– Где? – встрепенулась я. Аню я больше не боялась. – Покажи!

На выходе из аудитории лежала стопка материалов на палитры: испорченные эскизы, брошенные работы. Аня приподняла стопку с середины, пролистнула, роняя несколько досочек вниз, и вдруг – хоп! В приподнятом клине – портрет. Зеленый костюм – его я больше не ношу, серая прядь, живой глаз, улыбка – разрозненные нос, ухо, пятно щеки. Все беззащитное, оголенное, вывернутое наизнанку мое! Внутри похолодело, будто обожгло, хотелось схватить и спрятать, а потом, может, сжечь. Аня смотрела цепко, внимательно, сощурившись. Я повела плечами: «Ну и что?» – и, не задерживая взгляда на портрете, а глянув вскользь, непроницаемо и равнодушно, прошла мимо.

И видела, видела спиной вытянутое лицо Ани. Лагутенко кошачьим голосом пел: «Утекай!»

Усатый пион

1.

Вытянувшись вдоль стены, Таня укрылась одеялом с головой. Жарко. Пусть! Будет лежать так, пока не заснет, и страшное пройдет мимо.

Страшное выглядывало снаружи внутрь комнаты через окно. Таня вжала живот в матрас, почувствовала ребром пружину. Левая нога затекла, и ее закололо от пятки вверх. Пусть страшное думает – это ворох одеял, здесь никого нет, не шевелись! Сон не идет, а ведь только он может подхватить плотик Таниного матраса и, легонько покачивая, унести в далекое и простое бесстрашное.

Шум в коридоре. Таня втянула воздух, нужно быть тихой. Страшное чутко слышит – ни звука! Под одеялом трудно дышать, стена заморозила кончики пальцев, они предательски высунулись. В коридоре шорох, звуки, шаги, все громче, свет, щелчок, откинутое одеяло – на Таню рвануло сквозняком и ярким светом. Рябые частицы слетаются во что-то:

– Мама? – та стоит в плаще, держит ключи, наклоняется:

– Котик, я снова задержалась, прости, – сжатое пространство медленно распадается. Мама кладет руку на лоб, целует, от нее пахнет улицей и больницей. – Ты не плакала? Да ты вся горишь!

Таня смотрит на маму счастливо – она снова спаслась! У мамы мягкий овал лица, светлые кудри, серый шарф, который вдруг сливается с цветом ее глаз. Мама здесь. Синие руки с узловатыми пальцами бесшумно разжали жестяной подоконник, тень отпала от окна. Страшное пошло восвояси на своих огромных трехэтажных ногах. Оставило до поры до времени рассматривать комнату Тани.

Но страшное умеет ждать.

Мама задерживалась часто, и Таня училась с этим быть. Пока светло, дома спокойно: домашка, книги, шумный двор за окном. Но как темнеет, Таня чувствует – подходит. Включала во всей квартире свет, мама замечала с утра за завтраком: «Свет, Танюша, надо выключать. Ты спишь, а счетчик крутит».

Таня стала экономить свет. Оставляла три световых острова на равном удалении по квартире: читальная лампа на мамином столике – выхватывает из темного полдивана, окно с тополем и штору, торшер у кровати Тани – воздушный купол со складочками кругло светит на Танины книжки – и верхний желтый свет в туалете, он льется монотонно и скучно. Тьма плещется у границы световых островов, не в силах захлестнуть и растворить их. По углам тьма сгущается, скатываясь в мохнатые шары, угрожающе зыркает. Если нужно в туалет, Таня терпит. Когда не остается сил, Таня на цыпочках перебегает темное в зале, будто по мокрому, в углы не смотрит. На кухню заходит редко. Там темное обволакивает шумовки, кран от раковины, посуду, угрожающе сверкает. Холодильник тихо дрожит в углу, и боязно оттягивать его намагниченную дверцу, окунаться в клин холодного света. Холодильник вздрагивает вдруг, и Таня бежит, хлопнув дверцей от испуга. Глотнув кухонной темноты, бежит до спальни, не выдыхая, задевая стулья и дверь в зал. От грохота страх разрастается и несется за Таней огромной тенью. У Тани колотится сердце.

Но Танино страшное ждет ее здесь, в окне спальни. Он смотрит внутрь с улицы. Таня не решается повернуть к нему голову. Половина комнаты с окном отмирает и не живет. Таня ложится в кровать лицом к стене, накрывает себя с головой. Но видит его, отвернувшись, укрывшись, спрятавшись, даже с закрытыми глазами она видит его: огромный нос, поджатые губы, удивленный взгляд, бледная кожа. Лицо и шея у него длинные, щеки впалые, подвижный острый кадык, на нем кепка, выцветший синий пиджак из льна, мятые брюки, синяки под глазами. От шебуршит рукой в кармане брюк – будто ищет ключи. Такой будничный и странный, и если бы не его рост – стоит прямо в палисаднике у подъезда, его можно было бы принять за соседа.

Таня отлично помнит, как он появился.

2.

Прошлым летом мы поехали с мамой в Санчелеево. Мама хотела вывезти меня «на воздух», а тетя давно звала на дачу с ночевой.

Мне не хотелось! Вставать рано утром и ехать на электричке в глупой панаме «к черту на куличики»?.. Мама обещала парк. Мама обещала вдвоем. И книгу мне обещала почитать, «хоть я уже и не маленькая». Но парк пришлось отложить, а книжку взять с собой в электричку.

Дальняя тетя была вдовой, но ходила не в черном. «До посинения» любила свою дачу – жила там «безвылазно». Она хорошо относилась к маме. Несколько лет назад мама помогла ее зятю в чем-то по медицинской части, и после этого он стал «почти здоров».

Тетя Ирина, так ее зовут, встретила на станции. Я сразу узнала ее по рыжим волосам. Теперь она стриглась коротко, а раньше носила длинные волосы, завязывая их в умопомрачительно высокую дульку. В нашей маленькой квартире, расхаживая с дулькой и на каблуках, тетя Ира доставала до потолка.

Она стояла на перроне, широко расставив ноги и щурясь, всматривалась сверху вниз в волну, сошедшую с электрички только что. Толпа обтекала ее, как ручей – большое дерево. Увидев нас, она вскинула руку:

– Таня, Марина! Я здесь! – и заулыбалась так, что я подумала: «Все будет еще хуже, чем я представляла».

– Ну, наконец-то доехали! – она быстро подошла, ловко оттеснив с дороги сухонького старичка, я испугалась, что он упадет и разобьется, точно глиняный.

Тетя взяла у мамы сумку:

– Давай, Марин, помогу, – мама не успела ничего ответить, а та уже несла сумку как свою. Я сжала лямки рюкзака, но тетка мой рюкзак не тронула и даже не глянула на меня, а сразу заговорила с мамой. Она повела нас по тропе с высокой травой вдоль унылой рощи. Мы шли за ней с пустыми руками, как маленькие.

Меня тревожило, что мы уменьшились: «Все здесь будет по «тети-Ириному», – с досадой думала я. Хотелось домой, туда, где мы с мамой своих обычных размеров.

– Марин, ты слышишь, как пахнет? – тетя остановилась, прикрыла глаза, шумно втянула воздух. Она закинула голову вверх, там мельтешила листва и качались верхушки деревьев. Мы тоже из вежливости встали, мама глянула на меня коротко и хитро, я потупилась, сдерживая смешок. Глядя на тетю снизу вверх, я подумала, какой она великан, и мне стало нас с мамой жалко. Как легко и глупо мы попались!

Она мне никогда не нравилась. Она вся была ненастоящая и предлагала запахи «слышать». Поддельно смеялась, говорила странным голосом, в некоторые моменты переходя на визг – это совсем не шло ее огромности. Смеясь, она визжала и хрюкала: «хви! хви! хви!» и потом еще долго вся шла волнами от груди к животу, успокаиваясь. Она постоянно говорила про свое, про дочку и зятя, хвалилась ими: «Моя Женя-то, моя Женя-се, а наш Денисочка», маму не слушала, и называла ее по имени Марин, без моей любимой последней «а» «ма-мА Ма-ри-нА»: «Ты, Марин, не поверишь, – говорила маме тетя. – Марин, и знаешь, что он выдумал?» И через слово вставляла «грит»: «Он мне грит, ты баклажанов семена где взяла, я ему грю, так это ж наш Денисочка привез, он грит, даже не знает, где взял, но семена, Марин, отличные! Хви-хви-хви». Кажется, мама тоже жалела, что поехала, лицо у нее было не очень, она кивала и отвечала тете машинально (угу, угу, да) а сама смотрела так, будто думала о другом. Ну вот, честно лучше бы в парк!

Еще до дачи не дошли, а она уже про огород все рассказала и про соседей своих дачных. Что-то у нее там с соседом через два участка было. Она про него все намеками говорила, подмигивая маме, кивая на меня, мол, эта заснет, я тебе все, Марин, расскажу. Их дачный массив за зиму обворовали. Где-то окно разбили, где-то дверь. Но дом тети не тронули, и она все гадала: то ли счастливый случай, то ли умысел какой, то ли «Толя с небес оберегает» – тетя посмотрела на небо, снова встала. И мы с мамой послушно подняли головы, как тетя Ира. Через три верхушки проплывало курчавое облако. Забавно, но мне почему-то и вправду оно напомнило дядю Толю: пышноусого, с красным носом и будто заплаканными глазами и веселым детским вихром выше лба.

Мы проводили облако молча, и тетя продолжила про хлипенькую дверь и типовые домики у всего массива. Наконец мы пришли.

За калиткой с диким виноградом была тропинка. Под яблоней – площадка с овальным пластиковым столом. Тут же крыльцо и вход в маленький, почти игрушечный дом. Я подумала: «Ну ладно мы! Мы с мамой вон какие маленькие, но тетя Ира-то как здесь поместится?» Тетя Ира вынула ключ и покопалась им в замке, распахнула дверь и, наклонившись, вошла.

Внутри пахло сыростью, картошкой из подпола. Вечером тетя, стоя в подполе по шею, подавала мне кастрюлю с картошкой – внизу темно и сумрачно, оттуда веяло холодом. Тетя выбралась по ступеням и хлопнула квадратной дверцей, которая тут же стала просто полом с крашеными досками. Такой вот фокус.

На темной кухне с одним окном дикий виноград оплел всю стену снаружи, и свет сквозь него лил жидкий, зеленый. Мы разобрали сумку с дачной едой: печенье, сыр, свертки с колбасой, сосиски.

Тетя показала комнату, где мы будем спать. Она была странная. Там стояли два старых дивана вдоль двух свободных стен. Из окна спальни, не заплетенного никаким вьюном, открывался простор: тетин огород и часть соседского участка. Все кирпичные стены спальни были обтянуты тканью в коричневый грубый цветок, вроде пиона. Цветы с лепестком и стеблем повторялись на всех четырех стенах от пола до потолка много-много раз.

Ткань держалась на деревянных рейках сверху и снизу.

– Это Толя, царствие ему небесное, прибил! – взвизгнула тетя, когда я провела рукой по выпуклому цветку на ткани. От неожиданности я отдернула руку, и пион вдруг стал похож на грустное лицо дяди Толи с усами.

Здесь пахло влажностью сильнее, и у меня забегали мурашки, только я представила остывший ночью чужой дом с загадочным подполом, влажные простыни с тяжелым, почти мокрым одеялом и эти усатые пионы. Радовало, что мы с мамой здесь будем спать вместе – третьего дивана, к счастью, не было.

Мы переоделись из городского в дачное и стали вовсе не похожи на себя прежних: маме дали соломенную шляпу с вырванным, точно откусанным краем, если бы ей еще палку с узелком – она бы стала похожа на путника дальней дороги из книги про Рэми. Мне выдали фиолетовые сланцы размера на три больше, я в них ходила, высоко поднимая ноги. И повели с экскурсией по огороду, видимо, здесь так принято. Тетя шла впереди и поясняла про все:

– Здесь морковка! – зеленые веники хвостов посажены ровно прямоугольно, мы вежливо киваем, идем дальше.

– А тут капуста, – размашистые листья с крупными бусинами капель уже начали заворачиваться в середине в тугой кулак. Тетя прищурилась, наклонилась к листу, сняла зеленую гусеницу, до этого мне неприметную, и раздавила двумя пальцами на наших глазах.

– А тууут, – тетя открыла той же рукой дверь в стеклянное, – моя теплица! – дыхнуло жарой и влажностью, как в бане. Мама восхитилась баклажанами, что выросли из семян «от Денисочки», и помидорами, огурцами:

– Ну, Ирина, ты просто волшебница.

Тетя улыбнулась кокетливо:

– Теплица-то еще с Толиных времен, а вот полив капельный мы с Денисочкой сделали. Он мне тут все-все помогает после того, как Толя «ушел».

Мне так и представился дядя Толя с лопатой, как он копает ровный прямоугольник земли под морковь, отирает кепкой лоб – да вдруг хвать кепкой об пол: «Надоело!» – разворачивается и уходит не оглядываясь.

Дядю Толю я видела несколько раз, на семейных днях рождениях. Я запомнила его лучше тети. Он со мной играл. Тетя говорила тосты, в крупных бусах с бокалом в руках, пьянела, перебивала всех, а дядя Толя смотрел на нее влюбленно и кротко. Но если он хотел добавить слово, тетя обрывала: «Молчи, Анатолий!» – и он умолкал. Мы с ним играли в хоккей через стол – стаканами, дули трубочкой салфетки, свернутые в шар, – это он придумал. Мне нравилось, что он не там, со взрослыми, а со мной. Он даже как-то успокаивал меня, когда я разбила бокал. Мама была занята, а он помог собрать осколки, забинтовал мне палец и долго подбадривал: «И раненный в жопу Чапаев плывет» – мы с ним смеялись. Но все же дядю Толю отпускали ко мне ненадолго – тетя, утомившись от речей, вдруг вспоминала о нем, звала, и дядя тут же, извиняясь, уходил. Мне было грустно узнать, что он умер вдруг во сне, и странно, что тетя это называла «ушел».

Вот, наконец, показали стоящее: вдоль забора у тети Иры росла малина – крупная, просто огромная. Только зря тетя Ира сказала, что унавоживала землю весной из компостной кучи, а потом свиным и куриным навозом и еще добавила непонятное, от чего мама вдруг покраснела.

Мне разрешили есть �