Плац. Том 3

© Альберт Байкалов, 2025

ISBN 978-5-0067-6358-6 (т. 3)

ISBN 978-5-0067-3309-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Когда Милюков вошёл в услужливо открытую перед ним дверь, чрезвычайный и полномочный посол Великобритании в России Джордж Уйльям Бьюкенен сидел за массивным письменным столом из дуба, и что-то торопливо писал. Весь вид дипломата говорил о том, что если его и предупредили о визите, он к нему не совсем готов по причине какого-то важного и незавершенного дела. Разве могло быть так, если бы к нему вошло лицо, прибывшее с официальным визитом? Нет, он не мог себе позволить такое обращение с ним. Однако, Милюков относился к другой категории людей. Бьюкенен про себя называл их «Робеспьерами». Они были во всех слоях населения России, разных специальностей и оттенков, составившие себе положение, или простые труженики, мужчины и женщины, старики и молодые, но всех их объединяло осуждение политики Престола и уверенность в том, что лишь они знают, как управлять этой страной. Для «Робеспьеров» у дипломата была разработана иная, отличительная ото всех правил и протоколов, манера общения. Иногда перед встречей с ними разыгрывались целые спектакли, чтобы они чувствовали себя в стенах британского посольства более свободно и комфортно и их умышленно не обременяли рамками разного рода этикета и условностями. Такой подход с порога располагал к непринуждённой, почти дружеской и доверительной беседе и сокращал сроки принятия разного рода решений. Вот и сейчас, Милюков наверняка должен был испытать вместе с чувством вины перед послом, который принимает его даже в момент исключительной занятости или в процессе решения неотложных задач, ещё и гордость от значимости своей персоны. А это сейчас важно. Россия, набравшая в мировой войне мощь и обеспечившая союзникам неизбежность разгрома Германии, стала не нужна в том виде, в котором она сейчас, а уж тем более её никто не желал видеть в числе победителей. От одной мысли, что по итогам этой войны ей доставались Босфор и Дарданелы, Бьюкенен потерял сон. Теперь он приложит максимум усилий, чтобы сокрушить эту страну изнутри, руками самих же русских…

Оклеенную обоями с замысловатым рисунком стену позади дипломата помпезно украшала картина в золочёной раме. Изображённый на ней природный пейзаж был нейтральным к политике и разговорам, которые проходили в этих стенах. Впрочем, как и весь интерьер в целом. Неординарный подход здесь и к расстановке мебели. Тыльной частью к письменному столу, вплотную, стояли диван и кресло. Бьюкенен считал, что в противном случае даже вид его рабочего места может стеснять собеседника. Поэтому, когда хозяин кабинета вдруг предлагал гостю сесть, тот оказывался спиной к атрибутам бюрократической канцелярии.

При появлении гостя, Бьюкенен отложил перо, поднялся из-за стола и вышел навстречу.

– Раз приветствовать вас! – с этими словами, сказанными на немецком языке, дипломат совсем по-приятельски распростёр руки, всем своим видом давая понять, что рад визиту и тепло улыбнулся. Со стороны могло показаться, будто в кабинет посла вошёл старый и закадычный друг. Однако Милюков возглавлял партию кадетов и был членом государственной думы, следствием чего эту встречу можно было считать одним из эпизодов кропотливой работы дипломата, ставившей своей целью возможность влияния на внутреннюю политику и устои этого государства. Милюков несколько месяцев пребывал за границей, и Бьюкенен был уверен, что эта поездка повлияла на планы и график его работы в России. Она и затеяна была исключительно с этой целью. Теперь послу не терпелось узнать, каков её конечный результат, а заодно понять, готов ли русский оппозиционер морально к тому, чтобы выступить в думе со своей обличительной речью? Милюков даже не подозревал, что его визави наиподробнейшим образом проинформирован не только о всей той работе, которую проделали с ним за границей, но и о планах, которыми он там делился. Для этих целей посол задействовал все новшества современной эпохи, и кроме дипломатической почты, активно пользовал телефон и телеграф. Пришлось на славу потрудиться и шифровальщикам, которые переделывали его доклады, справки и предложения в беззаботную болтовню о погоде, русском балете, ценах на продукты, женщинах и болезнях. Однако, в свою очередь Милюков не мог не подозревать, что вся та информация, которую ему преподносили в среде русских эмигрантов и подсовывали в тамошней прессе, требует хорошей цензуры. Он прекрасно знал, что она основана не на фактах, а, в лучшем случае, на слухах, если же и вовсе не является обыкновенным враньём озлобленных на Россию беспринципных и неразборчивых в средствах для достижения своих целей европейских политиков. Однако он всё ещё находился в том состоянии, когда эмоции и жажда каких-то действий, притупляет то чувство опасности, которую несёт переполняющая его энергия и юношеский задор реформатора. Возможно, где-то в глубине души и не совсем может быть осознано, Милюков всё же уповал на то, что Бьюкенен, на правах покровителя и, своего рода, куратора, отговорит его от предстоящего выступления. Возможно, он даже надеялся, что дипломат приведёт какие-то свои, более весомые аргументы, которые могут повлиять на его демарш. Но у Бьюкенена не было таких намерений. Нет, конечно, если Милюков заведёт об том речь, он сделает вид, будто обеспокоен за последствия, которые могут стать результатом выступления, но не более. В какой-то момент он непременно уступит. Бьюкенен был хороший актёр и превосходный психолог. Ему придётся сейчас пройтись по самой кромке обрыва, играя на патриотических чувствах Милюкова. Он будет создавать вид, будто против всякого давления на трон, однако умело подтолкнёт к действиям. Ему приходилось каждый день примерять на себя чью-то роль, зачастую вопреки желанию, независимо от состояния души и тела. Бьюкенен умел делать это виртуозно. Он с лёгкостью мог изображать из себя скорбящего по кому-то человека и наоборот, пребывая в скверном настроении, правдоподобно изображать весёлость. Как он однажды оговорился, политика сродни проституции, а хороший дипломат должен обладать качествами, что и леди древнейшей профессии. Такова его работа, ставшая смыслом жизни. Человек без нервов и симпатий, признающий только интересы британской короны. Пребывая в России, он обзавёлся ещё одной способностью и где-то в глубине души уже стал считать себя дрессировщиком. Человеком, который не понимает языка своих подопечных зверей, их переживаний и загадочных душ, но знает, за какие нити инстинктов дёргать, чтобы управлять и принуждать их делать то, что он хочет. При этом делать всё так, чтобы номер нравился зрителям. Даром что потомственный дипломат и все эти качества у него в роду передавались как у породистых собак или скакунов, с кровью.

– Надеюсь, я не заставил вас ждать? – спросил, так же на немецком Милюков и улыбнулся в ответ своей странной и непонятной улыбкой, часто никак не выдававшей его реального настроения и переживаний. Хотя, как раз сейчас, русский политик не скрывал своих эмоций и выглядел взволнованно-насторожено, словно собирался сообщить нечто важное. Серый, слегка мешковатый костюм скрывал угловатую фигуру. Широкое, дряблое лицо и странная седина редких волос почему-то наводили на мысль, что он ночью выполняет какую-то тяжёлую работу и оттого выглядит всегда уставшим. Редкие усы скрывали верхнюю бесцветную губу, которая при разговоре выдавала несколько золотых зубов. Он вставил их, находясь в Америке, и этим частенько хвастал. Милюков не любил встречаться в посольстве, однако сегодня с охотою и безо всяких оговорок принял условия и даже не стал уточнять время.

– Не стоит беспокоиться, – заверил Бьюкенен, отвечая на рукопожатие. – Скорее, это я отрываю вас от дел. За время вашего отсутствия наверняка их накопилось много?

– Вы правы. – Милюков сокрушённо вздохнул и подтвердил опасения Бьюкенена: – К тому же поездка дала мне новый импульс и сильно повлияла на планы, в том числе внесла коррективы в мою речь на ближайшем заседании думы.

– Оно запланировано на завтра? – уточнил зачем-то Бьюкенен, прекрасно зная, что первого ноября будет заседание.

– Вы не ошиблись, – подтвердил Милюков, с заговорщицким видом потирая руки. – Именно так. Несомненно, оно может стать историческим! Если всё пойдёт так, как задумано мною и моими единомышленниками, это заседание станет поворотным в истории России.

– И этот поворот осуществите несомненно вы? – уточнил, с доброй иронией в голосе, Бьюкенен.

– Не забегая вперёд, могу сказать, что при моём большом участии, – подтвердил Милюков, не без гордости.

Признаваясь в этом, он неожиданно покраснел. Стало заметно волнение. Милюков неторопливо расстегнул френч и сел на услужливо указанное ему место на диванчике.

Бьюкенен опустился рядом и развернулся к нему в пол-оборота.

– Вы меня интригуете, – признался он, продолжая делать вид, будто не понимает, о чём речь.

– Наступило время открыть глаза народу, что он имеет дело с предательством и глупостью правительства, – сказал Милюков, следя за реакцией собеседника.

Бьюкенену нужна была пауза, чтобы подумать. Накануне ему удалось заполучить свежий отчёт петроградской полиции за сентябрь месяц. Всё говорило о том, что ситуация в России накалена до предела. С другой стороны, нынешнее правительство не устраивало и Бьюкенена. Однако, нужно было всё взвесить и сделать так, чтобы Милюков не переусердствовал.

– Может, желаете выпить? – спохватился Бьюкенен и посмотрел вслед прислуге, скрывшейся за дверями. – Мне прислали из Лондона партию хорошего вина. Там знают, как я страдаю от его отсутствия…

– Не изволите беспокоиться! – Милюков заволновался. – Не до того.

– Как я понимаю с ваших слов, завтра вы собираетесь сделать какое-то заявление? – справился Бьюкенен, осторожно возвращаясь к главной теме разговора.

– Так и есть, – подтвердил Милюков. – Я завтра расскажу правду с трибуны думы…

– Вы должны понимать, что в условиях войны, на вас лежит очень большая ответственность в связи с подобными заявлениями, – осторожно заговорил Бьюкенен. – Ситуация очень напряжённая. У меня есть связи, и я получил возможность изучить отчёт полицейского департамента за сентябрь. Они утверждают, что идёт дезорганизация тыла, и это явление приняло хронический характер. Сейчас она достигла такой стадии, что уже угрожает результатам, достигнутым на фронте. Ваша речь может ввергнуть страну в разрушительный хаос.

– Вы предлагаете продолжать наблюдать за всем этим? – спросил Милюков и возразил: – Нет уж!

– Систематическая дезорганизация транспорта, грабежи и аферы со стороны теневых дельцов, глупые распоряжения представителей государственной и местной администрации, которые как правило исключают друг друга или вовсе, противоречат, безудержный рост цен и отсутствие продуктов первой необходимости, показывают, что Россия и так находится в глубоком кризисе. Моё правительство глубоко озабочено тем, что этот кризис грозит разрешиться в том или ином направлении. Да что там говорить? – задался вслух вопросом Бьюкенен. – Просто на бытовом уровне люди стали злыми. На улицах в очередях постоянные стычки и склоки. Общество накалено до предела. Вы не боитесь, что поднесёте спичку к пороху? Ведь любая смута сейчас на руку Германии.

– Смею спросить, слышали ли вы что-либо о французской жёлтой книге? – спросил Милюков живо, словно упоминание страны – врага напомнило ему что-то важное. – Там описаны способы, как дезорганизовать неприятельскую страну, как устроить в ней беспорядки и волнения. Так вот самое интересное, что именно по этому пути и идёт наше правительство. Поэтому ничего нет удивительного в докладе полиции, который оказался у вас.

– И всё же я бы с осторожностью относился к информации, которую вам предоставили там, – предостерёг Бьюкенен, на самом деле довольный стремлением Милюкова довести начатое дело до конца.

– В Европе я имел возможность узнать больше о состоянии дел в свой стране, чем находясь в России! – похвастал Милюков со странным пафосом, смешанным с обидой.

– Вы доверяете своим источникам? – поинтересовался Бьюкенен осторожно, размышляя, к чему может привести излишняя активность Милюкова перед решающим наступлением русской армии. То, что оно не за горами, знали все, хотя и делали вид, будто скрывают это.

– Несомненно, – подтвердил Милюков. – Причём они разные.

– Значит, вы вернулись, имея намерения устроить переворот, – констатировал в шутку Бьюкенен, заранее зная, что визит Милюкова в посольство связан именно с тем впечатлением, которое на него произвело общение с находящимися в эмиграции русскими политиками и тамошняя пресса.

– Увы, это правительство не может добиться победы в войне. У нашей власти нет ни знаний, ни талантов, которые могли бы привести к победе. Более того, она, эта самая власть, лелеет мысль о сепаратном мире с Германией. Что произошло в начале войны в европейских правительствах? – задался вопросом Милюков, и сам же стал отвечать: – В них призвали самых опытных политиков и патриотов от всех партий. Что произошло у нас? – он на секунду замолчал, словно давая возможность озвучить Бьюкенену свою версию ответа, и продолжил: – У нас назначен Штрюмер, этот бездарь и шпион вместе со своими помощниками, такими же недо патриотами. Именно об этом я и хочу завтра объявить с трибуны!

Говоря это, Милюков старался выглядеть воинственно. Могло показаться, что своим монологом он подбадривает себя, а на самом деле очень боится завтрашнего поступка. Более того, несомненно, он сейчас пересказал основные тезисы своего предстоящего доклада, чтобы посмотреть на реакцию посла. Отчего-то Бьюкенен неожиданно испытал злость.

«Наверняка, когда подошёл к дому, рыскал взглядом по сторонам, ужасаясь быть узнанным, – подумал вдруг он. – Не исключено, что даже прошёл мимо, а потом вернулся, чтобы сбить с толку слежку, если она есть. Страх хорошее и неизбежное свойство всего живого, но отчего так омерзительно его наблюдать у людей, которые берутся если не вершить историю, то хотя бы пытаться влиять на её ход? – задался про себя вопросом дипломат. – Хотя, у меня нет оснований считать, будто Милюков трус. Скорее, он боится лишь за свою репутацию, но готов за свои взгляды принести в жертву собственное благополучие. Интересно, как далеко он готов зайти? Как можно назвать его деятельность в отношении престола? Не иначе, как предательство. А ещё у него есть скверная черта характера, он относится к такой породе людей, которые всем недовольны. Не пробуя блюда, заранее недовольны поваром, результат работы которого выставляют перед ними в ресторане, уборкой комнаты горничной, громким разговором кучера, шумом вокзала… В конечном итоге уже и правительство не то, и божий помазанник не так правит. Была бы у них воля, они и бога хулить стали. Однако, в большинстве своём, такие попросту не признают его… Даже сейчас, насобирав обыкновенных газетных сплетен, готов вылить ушат грязи на правительство. А не есть ли это особое состояние души и тела человека при психическом расстройстве? – задался он вдруг вопросом. – Действительно, все эти революционеры похожи друг на друга своей нездоровой одержимостью какой-то определённой идеей. Что, если бы все они оказались стразу после рождения в идеальной стране? Без монархии и бедных? Что-то вроде рая? Куда бы дели всю ту энергию, которую сейчас расходуют в этом мире? Они всё равно бы нашли то, что непременно, по их мнению, окажется несовершенным и будет требовать разрушающих усилий в целях реформ. Так или иначе, но и в раю они устроят революцию. Точно!»

Бьюкенен улыбнулся своим мыслям и тепло посмотрел на Милюкова. Совокупность всех этих свойств и качеств в одном человеке очень важна для Бьюкенена. Именно таких он и его помощники выискивают в среде русских политиков, предпринимателей, военных, лидеров воровских шаек и склоняют к сотрудничеству или, хотя бы навязывают такое общение, которое позволяет быть в курсе того, что они замышляют. Впрочем, обладая всеми необходимыми качествами, Милюков как раз не подходил под определение соратника. Он был из тех редких реформаторов, чью энергию Бьюкенену требовалось если не умерить, то хотя бы направить в нужное русло. Сторонник войны до победного конца, он одновременно с этим был ярым противником самодержца и ратовал за парламентскую республику. Каждый раз назначая ему встречу, Бьюкенен имел цель понять, на каком этапе своей деятельности находится его визави и имеется ли необходимость его осадить.

До своей последней поездки в Европу, Милюков много времени провёл за границей. Долго жил и преподавал историю в Европе. Однако, окончательно был отшлифован в Америке, где с ним довольно плотно работали. Играя на обыкновенном человеческом тщеславии, ему там даже присвоили учёную степень. Теперь он продвигал либеральные идеи и ценности здесь, в России, лишь делал это немного под другим соусом, автором рецепта которого был вроде как сам. Милюков всерьёз считал, что сам создал партию кадетов, сам стал идейным вдохновителем войны до победного конца и сам стал сторонником тех, кого не устраивал самодержец. Ему было невдомёк, что он есть продукт политтехнологий, которые отрабатывались на представителях самых разных народов со времён Колумба и Иоанна Грозного. Так в России возникла оппозиция, состоящая из многочисленных политических партий, учреждений, комитетов и просто бандитских шаек, вектор усилий которых умело и незаметно направлялся Бьюкененом и его коллегой из Франции Палеологом. Им было всё равно, какими способами весь этот «политический эстебельтштмент» влияет на правительство и продвигает во власть выгодные, в случае их исполнения, идеи и проекты, главное, чтобы это шло на пользу дела.

– Хотелось бы знать, ваше мнение о моём решении выступить завтра с речью, – признался Милюков неожиданно.

– Вы уверены, что это не приведёт к гражданской войне? – спросил напрямую Бьюкенен. – Вы ведь должны понимать, что в вашем случае должна быть проведена ювелирная работа.

– Помилуйте! – Милюков всплеснул руками. – О чём это вы? Русский народ благоразумен и не пойдёт на это.

– Значит, решили твёрдо идти до конца? – Бьюкенен пристально-насмешливо посмотрел на Милюкова, пытаясь понять, насколько откровенен будет ответ. От этой публики можно ожидать чего угодно. Они могут брать деньги и не выполнять работы, которую невозможно проверить, могут склониться к сотрудничеству с охранкой, а могут просто встречаться ради интереса, и чтобы просто провести время… Милюков денег не брал. Не потому, что был идейным или располагал своими средствами. Ему просто их не давали. У него был иной имидж, и предложение финансовой помощи могло негативно отразиться на взаимоотношениях. Хотя этого нельзя сказать о партии кадетов в целом, лидером которой он был. Её жизнедеятельность поддерживалась англичанами через третьих лиц.

– Считаю необходимым сосредоточиться на ошибках самодержца, – тихо заговорил Милюков. – Патриотический пыл в стране, в связи с последними событиями, сменился состоянием недоумения. Народ чувствует себя так, словно на него вылили, – он вдруг замолчал, споткнувшись на слове «ушат». которого не было в немецком, но он тут же нашёлся и заменил его: – Вылили на голову холодной воды. Ещё немного, соберётся с мыслями, оценит произошедшее и начнёт искать виновных. Надо только подтолкнуть его мыслительные изыскания в нужном направлении.

– Я бы не стал на вашем месте спешить и всё хорошенько взвесил, – предостерёг Бьюкенен. – Упразднить монархию или стремиться к тому, чтобы императора заменил более решительный человек, это две разные вещи.

– Вот! – Милюков оживился обидой. – И вы туда же! Снова монарх, только более решительный!

– В Петрограде недостаточно сил для активных действий, – заговорил Бьюкенен и поинтересовался: – На кого вы собираетесь опереться?

– Я не сторонник радикальных мер, – сказал Милюков. – Нужно просто создать условия, когда самодержец перестанет чувствовать себя на троне уютно и сам оставит его…

– Отречение? – гадал Бьюкенен.

– Почему бы нет? – Милюков хмыкнул. – Предстоит убедить Николая Александровича, что его правление ведёт Россию в пропасть. Он человек рассудительный и мягкий, надеюсь поймёт и не станет принимать решений, которые могут привести к кровопролитию. Компромат – это в наших условиях сродни пуле…

– Не хотите ли вы сказать, что у вас есть какая-то информация, обнародование которой может вынудить его отречься от престола?

Милюков заволновался. Он вынул платок и промокнул им лоб.

– Разве происхождение его супруги не даёт основания считать, откуда немецкий кайзер узнаёт о решениях в отношении фронтов раньше, чем офицеры в окопах? – ответил он вопросом на вопрос.

– Вы тоже верите в возможность существования секретной комнаты при дворе с телеграфом и телефоном, позволяющим напрямую общаться с Вильгельмом? – попытался угадать Бьюкенен.

– Но ведь повод так считать есть! Пусть не тайная комната, а что-то другое. – Милюков растеряно пожал плечами и с затаённым любопытством заглянул Бьюкенену в глаза. – Хотите сказать, что эти подозрения беспочвенны?

– Нельзя ничего исключать. – Бьюкенен вздохнул. – Комнаты может и нет, а может и есть…

Он вдруг замолчал, слега наклонился вперёд. Лицо его приобрело слащаво-ехидное и далеко не дипломатическое выражение.

– Что? – В ожидании услышать что-то такое, что впечатлит его, Милюков застыл.

– Признайтесь! – потребовал Бьюкенен. – Ведь даже вы поверили в то, что Александра Фёдоровна имеет в фаворитах мужика Распутина?

Милюков отчего-то переменился в лице и отпрянул, однако промолчал.

– Странностей при дворе много, – проговорил Бьюкенен.

– Солдат в это верит, и этого достаточно, – сказал обречённо Милюков. – Русская армия напрямую зависит от одетого в военную форму крестьянина и рабочего, а они, как вам известно, образованием не блещут и готовы верить во всякую чушь и нелепицу…

«Какая она русская? – усмехнулся про себя Бьюкенен и принялся про себя перечислять: – Татары, черкесы, малороссы, белорусы, эстонцы, финны, грузины и армяне… Кого только нет в русских полках, а твердят как мантру: „русская армия“, тем самым оскорбляя меньшинства. Почему бы им не использовать термин Российская армия?» – задался он вопросом, но тут же одёрнул себя и переключил своё внимание на Милюкова.

– При любом раскладе, вам нечего бояться, – заверил Бьюкенен и замолчал.

– Города заполняются дезертирами, калеками, гулящими бабами, – стал перечислять Милюков с горечью в голосе. – Каждый день создаются и распускаются какие-то комитеты, штабы, советы…

Бьюкенен не располагал временем и поэтому не преминул пресечь в самом начале пустой и ни к чему не обязывающий монолог, осторожно коснувшись предплечья Милюкова ладонью. Гость тотчас умолк.

– Вернёмся к целям. – Бьюкенен внимательно посмотрел на Милюкова и напомнил: – Вас считают ярым сторонником войны до победного конца.

– Как же иначе? – Милюков встрепенулся и оживился. – Эта война может разрешить проблему выхода России из Чёрного моря!

– Поэтому, вы должны понимать, что очень активные действия, которые могут привести к внутреннему конфликту, сейчас ни к чему, – перешёл к главному Бьюкенен. – Нам нужна победа над Германией, но с теми решениями, которые принимает Николай Александрович, война затягивается и выматывает ваших союзников. Ресурсы не бесконечны… Сейчас, когда самодержец принял на себя командование фронтом, нужно, чтобы недовольство поражениями хлынуло через край! – проговорил Бьюкенен основную свою мысль. – Все неудачи теперь надо свалить на императора. Надеюсь, это вынудит его передать власть более решительному человеку…

Глава 1

Сырная седмица выходила на субботу, одиннадцатое февраля. Последний день масленичной недели выдался морозный, но ясный. Бодро хрустел под ногами снег. То и дело с улицы доносились возбуждённо-радостные голоса девчат и парней, спешащих на гулянье. Где-то на реке протяжно пели бабы, играла гармонь. Там основные празднества намечались. Всю неделю мужики у берега горку заливали, мастерили из соломы бабу, наряжали её, таскали дрова для костра и навес сколачивали. Что ни говори, заразили они своим азартом и Сараниных, с некоторых пор не особо охочих до разных забав. С вечера Пётр Ильич с Полиной решили на санях детей покатать, да блинов на празднестве отведать. Хотя, они и так на столе всю неделю… И с мёдом, и с вареньями разными, детишкам в радость. Но дома одно, а на воздухе, да на гулянье, совсем другое…

– Вот, возьми! – Полина протянула ещё две ленты.

Пётр Ильич невольно задержал взгляд на её руке. Как могло показаться со стороны, посмотрел мельком, вскользь и небрежно. Даже внешне продолжал выглядеть равнодушным. Только от того внутри, где-то под сердцем, что-то ёкнуло, и растеклось по телу мелкой и частой дрожью, а в коленях слабость возникла. Страсть как любил он касаться губами этих пальчиков! Сейчас Пётр Ильич вдруг испытал это счастье от прикосновения и, даже, ощутил аромат женской кожи. Нежная, она почти нисколько не огрубела от домашних работ, хотя, несмотря на помощь Дуньки, многое Полине приходилось делать самой. Прошлый год мать-покойница у помощницы по хозяйству сильно болела, и Полина из жалости её частенько отпускала пораньше, а иной раз и вовсе разрешала не приходить. Так Пётр Ильич, бельё на реке полоскать, других баб подряжал. Не скупился, платил за то, чтобы жене жизнь облегчить. Да и сама она располагала какими-никакими средствами. Батюшка Полины, Андрей Фёдорович, тоже не забывал любимую дочурку, присылал с завидным постоянством. И не только деньги. Обувку модную, платья разные… Много чего. Не чувствовали они в этой глуши себя забытыми.

Стараясь не выдать охватившее вдруг волнение и не показать Полине свою слабость, Пётр Ильич нервно и резко затянул узел ленты. Заиграли на скулах желваки. Долго ли он сможет казаться равнодушным к ней? Больше года держит себя так. А она, словно специально, день ото дня только краше становится. Вот и сегодня, в полушубке и в цветастом платке, румяная от мороза, Полина была по-особенному хороша! Студёный и чистый воздух зимой, жара летом и душистые ветры с полей, ядрёной сделали её красоту. Однако, оттого у Петра Ильича ещё тоскливее на сердце. Снова, как на грех, Савы насмешливый взгляд ощутил. Будто в спину смотрит. Пробовал прохвост на вкус Полининых прелестей, до того только ему, Петру Ильичу, доступных. Целовал мерзавец эти щёки, губы, нежную на шее кожу, под которой, словно под молочной пенкой, едва синеет тонкая жилка, касался обветренными и шершавыми от непогоды и корчмы (самодельная водка Прим. Авт.) губами куда более потаённых мест женского тела…

Пётр Ильич вдруг отчётливо представил Саву, пресытившегося чужою женой. Будто лежит негодник на боку, словно боров, лицом к Полине, разомлевший от любовных утех и довольный… До того отчётливо и во всех подробностях привиделась Петру Ильичу эта картина, что не только каждую соломинку различил и бисеринки пота на лбу женщины, но и запах вдруг испытал! Спёртый, терпкий запах сена, старого дерева, пыли, лошадиного духа и… бесстыдства. Да! Точно! Именно так! Получил шельмец своё и теперь вяло теребит набухший сосок, венчающий аккуратную, словно точёную из мрамора грудь чужой жены.

– Эх! – вырвалось у Петра Ильича досадой и бессильной злобой.

Полина насторожилась.

– Что с тобой? – спросила она и заглянула мужу в глаза.

– Ничего! – ответил он зло и отвёл взгляд в сторону, а про себя подумал: – «Второй год пошёл этой жизни, а всё как будто вчера случилось! Никогда не отпустит это поганое чувство, с ним дальше жить придётся и пытать оно будет до самой смерти».

– Может, ну её, эту масленицу? – неожиданно заявила Полина.

Нутром чуяла, не в настроении муж. Понимала, в тягость ему на людях появляться с ней вместе. Тут же начнут за глаза обсуждать: «Почему не колотит?..» Гадать: «Может и колотит, только скрывать Полина наловчилась…», «Отчего же не колотить, коль с другим мужиком спуталась?» «Никак от Савки понесла и разродилась», «На кого малец-то похож? Глазами, как есть, вылитый Савка…». Сполна она наслушалась этих рассуждений у себя за спиной, то в церкви, то в лавке или просто, прогуливаясь до реки. Говорили бабы будто таясь, а, на самом деле, так, чтобы она слышала. Такая у них особенность. Знали, что от того гадко ей на душе и тем мстили за свою безнадёгу, мужнины побои, непосильный труд, безысходность и нищету. Каждая из них, во время редких и скорых любовных утех со своим мужиком, представляла за место него Петра Ильича. Благородный, чистый лицом, он давно поселился в ночные мечтанья всех незамужних деревенских девок и ещё способных родить баб.

– Зачем планы менять? – задался между тем вслух вопросом Пётр Ильич. – Да и дети праздника ждут.

Он взял из её рук красную ленту, отступил от Звёздочки на шаг, размышляя, как её приспособить и стал вязать прямо к оглоблям.

Разноцветье лент и колокольчики пугали лошадь. Бедняжка выпучивала огромные глаза-маслины, пытаясь осмотреть свои бока, нервно переминала копытами снег, фыркала, дрожа кожей и мотала головой, не понимая, зачем хозяин украшает её.

– Иди, детей собирай! – приказал Пётр Ильич. – Выезжаем.

После своих фантазий, он не в силах был смотреть на Полину.

– Ворота открыть? – спросила она зачем-то.

– Сам управлюсь! – ответил Пётр Ильич, а про себя стал размышлять:

«Зачем спрашивает? Ведь всё равно не позволю тяжести таскать! Унизить хочет? Мол, совсем теперь как деревенская баба! Только что все зубы целы да лицом свежее! – подумал, и тут же осудил себя: – Чего я злюсь? За какой такой надобностью ворчу даже мысленно? Неужели язва она такая, чтобы так про неё думать? Хотела бы, давно всё бросила и к отцу вернулась. Чего мне не нравится? Всё достоинство в суждениях своих бесстыжих растерял. Даже бога не страшно, видано ли дело?»

– Мне не тяжело, – сказала, между тем Полина, и, как ему показалось, с издёвкой.

Пётр Ильич вновь испытал перемену настроения. Очередной прилив гнева вытеснил все покаянные мысли. Он с шумом перевёл дыхание, но промолчал. Не гоже в праздник такой ругаться. Масленица, он хоть и не церковный, а всё одно, радость на душе у людей должна быть и про обиды забыть следует. Да и чего это он в тоску впадать вздумал? Давно пора смириться и жить дальше. Разве плохо им? За то время, что с каторги на поселение определился, обустроился и хозяйством обзавёлся на зависть любому. Живи и радуйся! Пётр Ильич обернулся, словно желая убедиться в правоте своих суждений. Таких хором в деревне не было ни у кого. Да что там, во всей округе! Даже становой пристав – казнокрад и взяточник, жил скромнее. Огромный, по местным меркам, светлый, дом Сараниных выделялся на фоне остальных и мог называться не иначе, как усадьба. В отличие от крестьянских изб, было в нём несколько комнат, и даже спальня. В своих мечтах, о которых не смел никому говорить, размышлял он даже над обустройством комнаты с ванной, по примеру столичных хором… Стремился Пётр Ильич к тому, чтобы обеспечить в этих краях жизнь своему семейству не хуже той, которая у них была бы, не случись с ним всей этой истории с каторгой, окончившейся ссылкой.

На крыльцо вышла Полина. Николка сбежал по ступенькам и сходу забрался на сани, зарывшись в сено.

– Что Катюша? – спросил Пётр Ильич участливо, и снова испытал злость. О своей ли он дочери справляется? Снова всплыл в голове Сава, будь он неладен.

– Спит, – ответила Полина лаконично. – Дунька, если что, присмотрит…

Пётр Ильич направился открывать ворота.

Ярко светило солнце и снег слепил белизной. Дорогу вокруг деревни уже укатали. Шла она по кромке леса, подступавшего к огородам. У кого были лошади, дружно гоняли по ней под улюлюканье и свист. Смеялись и визжали в санях бабы, что-то кричали мужики. Пётр Ильич из-за детей проехал весь путь неспешно и повернул к Ингоде. Взору открывался живописный вид. Здесь, на поле размерами с полковой плац, между берегом заснеженной реки, и крайними домами Затунги уже собралась вся деревня. Гулянья были в самом разгаре.

Из бесновавшейся, колыхавшейся разноцветьем толпы, послышались радостные возгласы.

– Барин наш пожаловал! – вопил с иронией Заноза.

– О-о! – восклицал захмелевший Матрос. – Пётр Ильич! Собственной персоной! Уважил!

Мужик был в каком-то зипуне, надетом на голое тело, и смешно подпрыгивал в хороводе, держа за руки двух нарядных баб. Те, запрокидывая головы, заливались весёлым смехом и прыгали в такт игравшей гармошки.

Пётр Ильич снял с саней укутанную поверх шубки в платок дочку и поставил на снег. Полина взяла за руку сына. Однако тот вырвался и строго посмотрел на мать.

– Я уже большой! – объявил он звонко.

– Ух ты! – восхитился Пётр Ильич и пошутил: – Я и не заметил, как ты вырос.

Подбежавший паренёк с серьёзным видом взял под уздцы Звёздочку.

– Я отведу к лесу! – предупредил он и показал взглядом в сторону таких же лошадей, запряжённых в сани. Они в ряд стояли вдоль крайних деревьев.

Такая забота не удивила. На сходе, при организации праздника, мужики определили тех, кто приглядывать здесь будет за гуляньем. Развозить по домам пьяных, чтобы не замерзли, разнимать склочников и прибираться после всего. Фельдшеру строгий наказ дали горькую до конца гуляний не пить. Вдруг кому-то помощь его понадобится?

– Давай! – подбодрил паренька Пётр Ильич, а сам увлёк Коленьку к карусели. Сколоченная местными умельцами она скрипела и стонала, когда её начинали вращать двое крепких парней. Того гляди и завалится. Сидеть на ней возможности не было. Нужно было цепляться за крест-накрест скреплённые брёвна и поджимать ноги. Осью служил штырь, вбитый в столб, вмороженный в землю, на котором и держалась вся эта конструкция.

Сын скатился с горки прямо на лёд реки и стал подниматься обратно.

Сбоку возник здоровяк в драном тулупе. На голове папаха, за спиной медный бак, от которого вбок отходила трубка с краном. Всё это было обёрнуто одеялом, которое на половину свалилось. На поясе здоровяка, словно гигантский патронташ, висел деревянный лоток с ячейками для стаканов. Через шею, на бечёвке, переброшены баранки.

– Полина Андреевна! – позвал Пётр Ильич супругу, пытаясь перекричать толпу и, дождавшись, когда супружница на него посмотрит, спросил: – Не желаешь сбитня отведать?

– Дома его пить некому! – Она брезгливо отмахнулась.

Полина давно наловчилась делать сбитень сама. Мёд и патока были завсегда, а корицу, гвоздику, мускатный орех Пётр Ильич покупал в лавке с завидным постоянством. Сбитенщик, тем временем, заметил, что на него дольше, чем положено смотрят, и понял это по-своему. Он оглянулся по сторонам и, с заговорщицким видом, выудил откуда-то из-за пазухи бутылку с мутной жидкостью. Пётр Ильич покрутил головой. Сбитеньщик расстроенно вздохнул, убрал бутылку и растворился в толпе. Как правило именно торговля брагой и самогоном приносила им основной доход.

– Пошли к блинам! – Пётр Ильич увлёк за собой Полину.

Народ бесновался. Все вокруг громко говорили, кричали, подбадривали друг друга и свистели. То и дело кто-то начинал петь. Где-то сзади читали частушки. Играла дуда, которую перебивала гармонь. Лез на столб за сапогами Макар. В воздухе пахло снегом, дымом от костра, сосновой смолой, блинами и карамелью. В общем, весельем.

То и дело оглядываясь на сына, Полина двинула следом, ведя за руку дочку.

Так они миновали небольшую палатку, с фасада которой был бутафорский балкон. На нём колотили друг дружку две куклы. Одна с неимоверно большим носом, вторая с плаксивым лицом и в цветастых лохмотьях.

Полина взяла дочь на руки и развернула к представлению.

Сын уже шагал рядом. Пётр Ильич неожиданно увидел раёк. Небольшой ящик, выполненный в виде домика на колёсах от телеги, на коньке которого была закреплена кукла Петрушки. В одно из трёх отверстий в его стенке пялился Кузьма Прокопьев и что-то быстро говорил стоявшему рядом Самсону. Скорее рассказывал, что успел рассмотреть через увеличительное стекло. Раешник, уже едва держался на ногах. Он крутил ручку и заплетающимся языком проговаривал комментарии к картинкам.

– …Всем дворцам великан! А живёт в нём римский папа, загребущая лопата!

Никто из крестьян и понятия не имел кто такой римский папа, но хохотали на славу.

Пётр Ильич вздохнул. Давно уже в городах на смену этой забаве синематограф пришёл. Однако сыну решил предоставить возможность посмотреть картинки. Склеенные в ленту, они перематывались с одного барабана на другой.

– Сколько твоя потеха стоит? – спросил Пётр Ильич раешника.

– Две копейки, – ответил тот, на секунду прервав комментарии. Пётр Ильич достал монеты.

Когда Самсон с Кузьмой отошли, Николка приник глазом к окошку. Пётр Ильич пристроился к соседнему. Вместе они видели одни и те же картинки. Пётр Ильич, стараясь перекричать раешника, стал рассказывать сыну то, что представлялось их взору.

– Это египетские пирамиды, – заговорил он быстро. – Размером они с сопку. Можешь, представить? Их люди из камня сложили очень давно.

– Зачем? – спросил Николка.

– В них они хоронили своих царей, которых в Египте называли фараонами, – объяснил, как мог, Пётр Ильич.

– Николай наш, царь батюшка, тоже фараон? – мальчик оторвался от глазка и вопросительно посмотрел на отца.

– Фараоны в Египте, а в России царь! – строго сказал Пётр Ильич и покосился на Полину.

Жена ведала обучением детей. Он из-за занятости, всё больше по хозяйству занимался. Хотели они, чтобы дети их ни в чём не уступали своим сверстникам в Петрограде, оттого накупил он в Чите учебников разных, по которым жена давала уроки. В школу Николку отдавать не захотели, хотя она на поселении была. Учительствовала в ней Сиганова Дарья Семёновна. Незамужняя, сухая как доска дама, была родом из Хабаровска и оказалась в этих краях за убийство мужа. Жила с дочкой, народившейся невесть от кого уже после каторги. Угол имела там же, при школе, представляющей собой обычную избу. Был там глобус и карта России, нарисованная от руки. Со всеми четырьмя классами женщина занималась одновременно. Читать, считать и немного писать – всё, что требовалось от крестьянских детей. Закон божий изредка читал батюшка, да и то, под настроение.

Николка, тем временем, не унимался:

– А хоронить его, коли помрёт…

Пётр Ильич не дал ему договорить.

– Не «коли», а «нежели», – поправил он и приказал: -Смотри молча дальше!

Николка подчинился.

Картинка сменилась на другую. Взору предстал обычный слон, тащивший хоботом бревно.

– Это слон! – почти крикнул Пётр Ильич. – Он в жарких странах водится, как у нас медведь. Только больше в разы и шерсти нет.

– А что такое жаркие страны? – пытал Николка.

– Это такие места на земле, где всегда лето, и теплынь, как у нас днём в июле, – отвечал Пётр Ильич.

– Разве может быть такое, чтобы зимы не было? – протянул удивлённо-недоверчиво Коленька.

– Может! – подтвердил Пётр Ильич.

Когда намотанные на барабан картинки пошли на второй раз, Пётр Ильич отстранился от глазка. Коленька тоже, потерял всяческий интерес к просмотру.

Кто-то с силой толкнул Петра Ильича в бок. Он обернулся, уверенный, что это случайно.

– У-уу! – завывал Кузя. – Петруха!

Одетый в тряпьё деревенский юродивый, страшно пучил правый глаз и одновременно жмурил другой. При этом он кривлялся, а руки держал на уровне плеч и раскачивался из стороны в стороны. Все на поселении знали, таким образом он выпрашивает подаяния. Ноги у него были кривые и, казалось, выпрями их, и он станет многим выше, чем есть. А так, доставал Петру Ильичу лишь до подбородка. Немытое, обветренное, иссушённое солнцем и морозами лицо Кузи казалось чёрным. Нижняя его часть была покрыта густыми клочками бурой бороды. Могло показаться, что прежде чем выйти из дома, Кузя рвёт на куски старую и грязную шкуру медведя да наклеивает себе на скулы и подбородок, чтобы жалостливей смотреться. Пётр Ильич окинул его взглядом и сокрушённо вздохнул. В этот раз юродивый был без обуви. Скорее исстрадавшаяся с таким сыном мамаша, спрятала его обувку, в надежде что он в масленицу не отправится чудить. Но Кузя нашёл выход. Он натянул низ каждой штанины так, что они закрыли ступни и замотал их концы кусками верёвок. Одна, на правой ноге, размоталась, и наружу торчали грязные пальцы, больше похожие на клубни картошки. Деревенские относились к Кузе с терпением и жалостью, а многие почитали почти как святого. Причём на фоне войны и напряжения в обществе, которое коснулось и деревень, его популярность стремительно росла. Мужики и бабы утверждали, что если правильно разобрать его причитания, завывания и выкрикивания, то можно понять их смысл. Одни уверяли, что таким образом он предсказывает будущее и предупреждает о плохом, другие верили, что напротив, желает хорошего. Солдатки, те и вовсе, старались под разными предлогами заглянуть м матушке Кузи, чтобы привлечь его внимание и что-то услышать, чтобы потом ночами истолковывать на свой лад. Полина как-то сравнила его с Распутиным при дворе, и назвала дурной привычкой в период невзгод слушать дурачков. Так или иначе, но и Пётр Ильич опасался его, боясь услышать что-то в свой адрес. Особо он в способности Кузи не верил, в отличие от большинства деревенских, но знал, что его бред может и до беды довести. Разве мало он знал в прошлой жизни людей, которые лишь мыслями дурными себя изводили?

– Иди, родной, своею дорогой! – попросил Пётр Ильич.

Тем временем Кузя бросил по сторонам заговорщицкий взгляд и резко подскочил вплотную.

– Гореть будешь! – неожиданно зашипел он, зажмурился и, медленно опускаясь на корточки пропищал: – И-ии! Баба дура! Баба дура! Банька был…

– Чего ты несёшь?! – вспылил Пётр Ильич. – Пошёл прочь!

– Потом огонь заберёт больше! – заверил, чётко проговаривая слова юродивый и обвёл вокруг себя рукою, давая понять, что всех его знамение касается. – Увидишь! Большой петух придёт! Красный…

– Неужели вся деревня по весне сгорит?! – ужаснулась Полина из-за спины Петра Ильича.

Она не была до такой степени суеверной, чтобы каждому слову или примете придавать значение, однако, как и любой другой человек по природе своей родилась с врождённым опасением к каким-то значимым и запоминающимся событиям. Вот и сейчас, каково ей во время пасхальных празднеств такое услышать?

Пётр Ильич про себя чертыхнулся. По весне, когда сухая трава палом выжигается, часто пожары приключаются. То лес горит, то с покосов огонь до крайних дворов добирается. Пока удавалось деревню отстоять. Но то и дело горели они по Забайкалью.

Неожиданно Кузя словно только увидел Полину. Запрокинул как-то неестественно голову на бок и назад, выкатил один глаз и быстро залепетал что-то неразборчивое, пытаясь прикрыться от глаз Полины за Петром Ильичом. Потом топнул ногой и провыл:

– Изиде! Вся беда от тебя! Антихрист!

– Тьфу, ты, окаянный! – Петру Ильичу стало не по себе. Он попробовал отмахнуться и обойти юродивого, но Кузя резко шагнул вправо и забежал вперёд, преграждая дорогу. – Дай копейку!

Пётр Ильич полез в карман, куда ссыпал медяки для такого случая.

– Благода-ствую! – растрогался юродивый, когда в его сложенные лодочкой руки упала копейка. – Благода-ствую! – повторился он. – Харош ты чевек, жако тебя мне очень, очень! Беда вся от Душка! Душка! Красный петух пускает. Люб ты бабе! Птом ещё будет… Справно всё гореть будет… Всем перышки опалит! Благодарствую! – кричал он уже вслед. Пётр Ильич на ходу стал непроизвольно пытаться расшифровать сказанное деревенским дурачком. Случилось то, чего он больше всего боялся. Теперь, против своей воли, будет крутить в голове и занимать время бессмыслицей, которую услышал от Кузи. Пётр Ильич не особо верил в пророчества кого бы то ни было, однако на полном серьёзе задался вопросом:

Про каких таких петухов говорил этот бедолага? Красных? – он непроизвольно обернулся и посмотрел в сторону деревни. – Неужели вправду пожар случится? Брось, Пётр Ильич! – осадил вдруг Пётр Ильич сам себя строгим и одному ему слышным голосом: – Прекрати во все эти предсказания верить, словно бабка! Образованный человек, из офицеров, а ищешь смысл в околесице деревенского дурачка… А Кузя тот ещё актёр! Давно усвоил, что от его артистизма зависит и размер подачки, что в миру гонораром называется. А, может, и не дурачок он вовсе?! – осенило вдруг Петра Ильича. – Что если просто живёт этим? Ведь никто не видел каков он когда наедине со своей с матушкой остаётся, прикрытый со всех сторон глухими стенами избы! Да и матушка его не простая. Любит, при случае, языком почесать и любопытная сверх меры. Что если она ему и рассказывает сыну о последних новостях и секретах деревенских, а он на следующий день новый спектакль играет? Да нет, не может такого быть! – возразил он сам себе. – Давно бы уже такой дуэт раскрылся… Что если всё-таки у Кузи действительно имеется такой дар? О каких таких петухах и бабах хотел рассказать?

За размышлениями, Пётр Ильич не заметил, как прошёл сквозь толпу и оказался у леса. Полина семенила следом. Она поняла, что муж чем-то озабочен и, занятый своими мыслями, просто шагает, куда глаза глядят, но не решалась его остановить или окликнуть.

– Тьфу, ты! – Пётр Ильич, наконец, встал и огляделся. – Чего это я?

Пытаясь избавиться от неприятного и поганого чувства, глубоко вздохнул и через силу улыбнулся.

Ближе к реке, собирались мужики.

– Никак драться будут! – гадала Полина, проследив за его взглядом и предостерегла: – Ты не вздумай! Зубов лишишься или того хуже… Прибьют!

Пётр Ильич отставил её просьбу без внимания и двинул в сторону опушки со словами:

– Накатались, насмотрелись, осталось подраться!

– А блины! – спохватилась Полина, но было поздно. Пётр Ильич вдруг загорелся желанием всю свою злость на ком-то выместить, а заодно Полине досадить. Ведь оба прекрасно понимают, что не случись всей той истории между ней и Савой, он бы ни за что драться не полез.

Тем временем на опушке вырисовывались противоборствующие стороны. Михась, Чирок и Прохор, возглавляли тех, кто жался к берегу. Мужики и парни толпились вокруг самого высокого на деревне Чирка. Они о чём-то оживлённо спорили и поглядывали в сторону леса. Там собиралась другая ватага. По большей части из тех, кто жил по улице Петра Ильича и ближе к деревенской церкви. Словно специально, здесь были все, кто в его небольшой разбойной артели состоял. Матрос, Сава, Клык, Щепа и ещё с десяток забияк, обступили Дылду. Коренастый, с кривыми ногами мужик работал на мельнице и водил дружбу с таким же как он крепышом по имени Никифор, который заправлял в кузне. Выходило, что вся эта орава должна была сойтись с Чирковскими… По большей части те, кто был с ним, жили чугункой. Работали сторожами на мостах, стрелочниками, рабочими в мастерских, кондукторами… Лишь Сава из этой компании на стороне Петра Ильича. Значит, супротив своих драться ему сейчас придётся. Он и вовсе, помощником машиниста уже заделался. Пока в учениках, но скоро сам топить котёл будет. Быстро растёт. Сноровистый, и память у Савы цепкая. Всего лишь годом раньше он шпалы на дрезине возил…

– Нашими пребывает! – обрадованно воскликнул Клык, глядя на Петра Ильича.

– Ну что, разомнёмся? – крикнул Пётр Ильич громче чем надо от возбуждения и азарта.

– Не пожалеешь? – спросил его Щепа, на полном серьёзе. – Могут и бока намять.

– Ты что-то против имеешь? – озлобился Пётр Ильич.

– Да я же не в том смысле, чтобы забидеть! – зашептал громко Щепа. – Ты нам болезный не нужен!

– Не бойся, – успокоил его Пётр Ильич и заверил: – Я живучий. К тому же навык кулаками махать, в нашем деле каждый раз может пригодиться.

Он заговорщицки подмигнул Щепе.

Неожиданно, выскочивший невесть откуда мальчишка, двинул в бок стоявшего с краю толпы сына Матроса. Тот охнул и полетел на бок. А пацанчик и был таков.

– Задирают! – прохрипел кто-то с восторгом.

Постепенно подходили ещё мужики и парни. Кто-то, с опаской косясь по сторонам, оставался среди толпы баб, стариков и ребятни, собравшихся поглазеть. Кто-то примыкал к драчунам.

Тарас шёл между мужиков и раздавал рукавицы, для смягчения удара, приговаривая:

– Налетай, разбирай…

Ради такого дела, сшили на всех задаром. Точно такие же раздавали и среди противника.

Пётр Ильич натянул те, что достались ему, и посмотрел в сторону берега. Стоявшие там мужики и парни растянулись в одну линию и двинули на них.

– Началось! – крикнул кто-то.

Увлечённый толпой, Пётр Ильич устремился навстречу врагам.

На середине поляны, под возбуждённые возгласы восхищения и одобрения, они сошлись. Послышались звуки ударов, хруст, полетели на снег первые жертвы. Кто-то охнул, кто-то вскрикнул, кто-то провыл. Ещё зло матерились и хрипели. Замелькали кулаки, с надетыми на них рукавицами…

Напротив Петра Ильича возник Шахтёр.

Пётр Ильич, не раздумывая, влепил ему аккурат в переносицу. Шахтёр устоял, а у него запястье заболело. Тут же в скулу прилетел в ответ кулак. Раздался лязг зубов, в глазах мелькнула вспышка, которая опрокинула Петра Ильича на снег. Но он сразу вскочил на ноги. Земля качнулась. Раз, другой. Видно, хорошо его приложили. Затылок стал наливаться болезненной тяжестью. Но нельзя спуску давать, и он шагнул в сторону Шахтёра. Однако пред ним возникла спина Матроса, и он со всего размаха налетел на неё. В свою очередь дружок уже отвесил оплеуху обидчику Петра Ильича. В ухе Петра Ильича вдруг словно лопнула струна. Он услышал лязг собственной челюсти и запах крови. В себя пришёл снова на снегу. В этот раз он лежал на боку, а перед глазами мелькали обутые в сапоги и валенки ноги. Николай Ильич перевернулся на спину и сел. Держа кулаки на уровне плеч, перед ним переминался с ноги на ногу Мамай. Косоглазый парень был много моложе Петра Ильича, но ниже ростом.

– Вот, значит, мы какие?! – воскликнул с азартом Пётр Ильич и поднялся. – Чего же ты исподтишка бьёшь?!

Оказавшись на ногах, он скорее почувствовал, чем увидел летящий в голову кулак, и проворно присел. Когда рука Мамая прошла над самым темечком и сшибла шапку, Пётр Ильич распрямился и двинул забияке в висок. Удар был короткий, быстрый и не сильный. От того Мамай никуда не отлетел, а упал тут же на подогнувшихся ногах.

– Прибил?! – выдохнул кто-то над самым ухом.

Пётр Илыч склонился над Мамаем. Он лежал на боку и не шевелился.

– Этого ещё не хватало! – Пётр Ильич ужаснулся и присел перед ним на корточки.

– Давай, Пётр Ильич! – подзадорил кто-то и толкнул его в плечо.

Но он лишь отмахнулся и перевернул Мамая за плечи на спину. Тот по-прежнему не открывал глаз. Пётр Ильич снял рукавицу, зачерпнул в руку снега и приложил разом к лицу парня.

– Уф! – выдохнул тот и закряхтел.

– Живой! – Пётр Ильич облегчённо перевёл дыхание, подобрал шапку и выпрямился.

Драка пошла на спад. Мужики быстро выдыхались. На этом фоне смотрелись странно Сава и его соперник. Вертлявый, похожий на обезьянку Черныш, бросался на Саву, а тот его с завидным постоянством вновь и вновь опрокидывал на снег кулаком. После очередного удара Черныш не стал вставать. Он сел, откинул полу короткого пальтишка и вынул из-за пояса наган…

Пётр Ильич в два прыжка оказался рядом. И не потому, что хотел спасти Саву. Нет, спасать он его не намеревался. Просто не мог позволить убить его другому человеку. Сава для него как священное животное, которое он будет беречь и лелеять, но до тех пор, пока не наступит время преподнести его в жертву своего тщеславия…

– А ну, дай сюда! – с этими словами он присел и двумя руками вцепился в запястье Черныша. Мгновенье, и вот уже ствол смотрит в небо. Пётр Ильич ловко отобрал наган и сунул себе под ремень.

– Отдай! – взмолился Черныш.

– Завтра принесу, когда протрезвеешь, – пообещал Пётр Ильич и стал пробираться сквозь толпу к Полине…

Народ нехотя расходился. На умятом, утоптанном сотнями ног снегу валялся самый разный мусор, алыми цветами виднелась кровь…

– Обещал же! – негодовала Полина и тронула пальцем его скулу. – Больно?

– Пройдёт! – Пётр Ильич отмахнулся.

До дома шли молча. Звёздочку, с сидевшими в санях детьми, Пётр Ильич вёл под уздцы. Полина шла с другой стороны, держась за оглоблю. Следом увязался Черныш. Сильно хромая, он молил Петра Ильича вернуть «вещицу». Но тот был непреклонен, и в начале улицы Черныш отстал.

После бани Пётр Ильич уселся пить чай и достал наган.

Сын тут же возник с боку.

– Покажи! – потребовал он.

Пётр Ильич ловко откинул барабан, вытряс на ладонь патроны и протянул сыну.

– На людей не наводи, даже когда знаешь, что оружие не заряжено, – наставлял Пётр Ильич, беря его за плечи и разворачивая. – А ну, цельсь!

– Зачем? – Полина нахмурилась. – Мал он ещё с оружием баловать!

Она, на пару с Дунькой, хлопотала у печи, исподволь наблюдая за своими мужчинами.

– Пусть привыкает. – Пётр Ильич пригладил усы. – Вдруг по моим стопам пойдёт?

– На каторгу?! – съязвила Полина.

Пётр Ильич повеселел от шутки и пояснил:

– На армейскую службу, офицером…

– Кажется, сегодня скотину тебе придётся кормить, – спохватилась Полина, глядя на окна.

– Умеешь ты обрадовать! – пошутил Пётр Ильич.

Вечерело, а мужик, нанятый Петром Ильичом в начале зимы, всё не шёл. Обычное для него дело, запой. Звали его Маслёнком. Петру Ильичу работы по хозяйству не в тягость. Быстро он со всем справляется, да только ведь и сам на вечер планы имел. Сегодня собирался Гораню навестить.

– Не убудет! – Пётр Ильич поднялся из-за стола. – Скотину, так скотину…

Он стал одеваться, и сам того не заметил, как в мыслях вновь вернулся на берег реки, а перед глазами возник юродивый Кузя. Чего он хотел сказать?

Глава 2

Город был покрыт морозной мглою, которая делала его уныло серым, а редких людей на улицах размытыми и оттого похожими на приведения, какими описывают их очевидцы. Из многочисленных труб над домами, валил густой белесый дым, частокол столбов которого, казалось, подпирает бесцветное небо. Холод стоял такой, что Николай Ильич даже боялся глубоко дышать. Он верил, что может остудить внутренности и тогда смерть. Люди в этих краях по зиме мёрзли как мухи. Особенно из-за пьянства. Ещё часто из-за печей случались пожары, в которых семьями погибали.

Наконец он в Красноярске. Не верил Николай Ильич, что доберётся сюда. Уведомление о досрочном прекращении ссылки и разрешение на отъезд были на руках у него ещё в январе, но никак не мог он решиться отправиться восвояси. Николай Ильич всерьёз опасался мести если не самого Позднякова, так его дружков. Ещё он страсть как боялся дороги. Ночами, размышляя об отъезде, едва погружаясь в сон, Николай Ильич вдруг мысленно обращался в какой-то комок тревожно-радостных ощущений и, подобно птице, отрывался от конька избы, взмывая над землёй. Причём так отчётливо и ясно всё представлялось ему, что дух захватывало. Он ощущал стужу и ветер, только не причиняли они ему страданий, а лишь затаённый и восторженный трепет. Вниз, в темноту стремительно уносились ряды домов и заснеженных улиц, с бледными пятнами желтоватого света от редких фонарей. Вот Минусинск совсем уж размером с ладошку, а Николая Ильича ничуть не пугает высота. Он различает Енисей. Река изящно огибает горы, покрытые тёмным лесом. Белеет внизу лента дороги на Красноярск. По ней, среди заснеженной, зелёной бесконечности, гонят лошади. Они размером с букашку, но Николай Ильич отчего-то отчётливо видит ямщика. Суровый, с надвинутой косматой шапкой на злые угольки глаз, бородатый мужик размахивает кнуто�