Посмертное слово

Размер шрифта: 13

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

* * *

Моей подруге Дорин Лейк,

которая тоже пишет детективы

и замечает невидимые другим следы,

которые прошлое оставляет в настоящем.

Бродил, казалось, в мире привидений
И сам был словно сновиденья тень.
А. Теннисон

Избави нас, Господи,
От привидений, упырей,
Тварей длинноногих
И тех, кто ночью нападает.
Старинная шотландская молитва

Глава 1

Вспоминаем с радостью.
С памятника коню

После засушливого лета земля растрескалась и затвердела, как бетон. Когда по ней шагали ноги в рабочих ботинках, казалось, что вокруг раздается барабанный бой. Рори Армитидж смотрел на глубокие трещины; жухлая трава побурела и стала похожа на тонкий, истертый ковер, который не скрывает побелевшие от старости половицы.

Вот и у него в саду все точно так же. Ни о какой поливке не может быть и речи. Нет, никто из соседей, конечно, не донесет, если в нарушение запрета полить газон; здесь, в Парслоу-Сент-Джон, люди не такие. Но в их маленькой общине все на виду. Ветеринар занимает определенное положение, и его долг – подавать остальным хороший пример. Поэтому Рори лишь с грустью наблюдал за тем, как вянет и пропадает его сад. Жена поддерживала жизнь только в розах; она поливала их водой, оставшейся после мытья. Здесь же, в чистом поле, о траве, конечно, никто не заботился. Рори провел подошвой ботинка по краю трещины, и в воздух взметнулось облачко пыли.

– Лопату не воткнешь! – пожаловался Эрни Берри и в доказательство стукнул ею о землю, та с легким звоном отскочила. – Вчера вы хотели проверить, где тут вода, так нам с парнем пришлось долбить землю кирками. А сегодня вам не просто траншея требуется, а целая яма, да еще какая глубокая! – Эрни провел ладонью по лицу, смахивая крупные капли пота. – И даже не просите! Тут машина нужна, а не человек. Мы с парнем нипочем не справимся.

Посреди загона, под старым каштаном, собралась небольшая группка людей. Совещались именно здесь не потому, что решили рыть могилу на этом месте, а потому, что густая листва давала тень. Могилу решили рыть футах в двадцати выше по склону холма; площадку заранее огородили колышками и обнесли веревкой. Вчера отец и сын Берри усердно долбили землю – рыли пробную траншею, чтобы определить, где протекают подземные воды. Увидев, что дно траншеи совершенно сухое, Рори вздохнул с облегчением: они находятся значительно выше уровня грунтовых вод. Повезло! Иначе пришлось бы искать другое место.

А сегодня ничего не получается. Без экскаватора яму не удастся вырыть. Берри прав. Рори смерил рабочего взглядом, в котором неприязнь мешалась с изумлением. Эрни Берри чем-то поразительно напоминает старое дерево, под которым они собрались. Он такой же приземистый, крепкий, обветренный и упрямый. У него тяжелый подбородок, а шеи почти нет. Как всегда, на Эрни рабочие брюки и грязная фуфайка, которая обтягивает пивной животик. На груди, в вырезе фуфайки, видна обильная поросль седеющих волос; то же самое и под мышками. Мускулистые плечи и предплечья тоже очень волосатые. Зато на голове чистота и порядок. Лысина у Эрни блестящая, загорелая, оттенком похожа на грецкий орех. С такой лысиной и электричества не нужно – в доме всегда светло!

Рори подавил неуместную улыбку и подставил лицо под прохладный ветерок. Они стояли на вершине холма, самой верхней точке местности. Отсюда открывался поистине величественный вид. Рори рассеянно оглядывал окрестности и думал: какая жалость, что Эрни Берри не попался на глаза Чарлзу Дарвину! Великий естествоиспытатель наверняка обрадовался бы, что нашел недостающее звено, соединяющее обезьяну и человека.

Ветеринар напомнил себе: Берри – хороший рабочий, и на него можно положиться. Он содержит в порядке парк миссис Смитон и заодно выполняет разные работы по дому. Правда, сам Рори Армитидж Берри недолюбливал, но старался подавлять свою неприязнь. Да, Эрни Берри ему не нравится, потому что он ему не доверяет. Глаза у него постоянно бегают, а еще он исподтишка косится на собеседника, если думает, что тот на него не смотрит. Такое поведение невольно настораживает; будь Эрни конем, Рори поостерегся бы садиться на него. Конь с такими повадками может ни с того ни с сего лягнуть или укусить. Не утешала и бессмысленная полуулыбка, вечно блуждающая на физиономии Эрни.

Рядом с Эрни стоит его «парень», живое опровержение пословицы о яблочке, которое якобы падает недалеко от яблони: бледный, молчаливый, с туповатым выражением лица. Стоит и ждет, когда ему прикажут, что делать дальше. Вот так он всегда. Зовут его Кевин, но все местные жители называют его просто «парнем Берри». Судя по всему, Кевин – случайный отпрыск Эрни. Вместе с Эрни ходит на работу и еще занимается хозяйством в доме. Хотя он уже совершеннолетний, похоже, во всем зависит от отца…

Рори отвернулся и велел себе подумать о более важных делах. Жена, Джил, права: в деревенские отношения лучше не вникать. Пусть они сами разбираются.

Рори Армитидж прожил в сельской местности уже двадцать лет, заслужил, как он надеялся, репутацию хорошего специалиста и уважаемого человека. И все-таки он так и не стал по-настоящему своим для местных жителей, уроженцев этих мест, вросших корнями в здешнюю землю и давным-давно связанных друг с другом родственными связями. Местные сложные и запутанные отношения прекрасно подошли бы средневековой Италии или древней Византии. Кроме самих здешних жителей, никто не разбирается в историях многолетней дружбы или вражды.

Население Парслоу-Сент-Джон составляют четыре различные демографические группы. Всех вместе – и старых и молодых – довольно много. В Парслоу-Сент-Джон имеются школа, пара магазинов и паб. Кроме уже упомянутой замкнутой группы местных уроженцев, здесь живут обитатели муниципальных домов, которых становится все больше и больше. Они являют собой пеструю смесь. Некоторые состоят с местными в родстве или свойстве; другие переселились сюда по самым разным причинам. На верхней ступеньке местного общества помещается небольшая группка квалифицированных специалистов – как действующих, так и вышедших на пенсию. В нее входит и ветеринар Рори Армитидж.

Наконец, в Парслоу-Сент-Джон проживает довольно обособленная группка всеми презираемых обитателей новых домов. Несчастных не любят не потому, что они недостойны уважения, – напротив, среди них попадаются и вполне почтенные люди. Просто у них, если следовать логике местных уроженцев, нет никакого повода поселяться здесь. Они работают не здесь; каждое утро уезжают в больших и шумных машинах, а по вечерам возвращаются в просторные коттеджи с четырьмя спальнями, двойными стеклопакетами и гаражами на две машины. Среди местных у них родни нет – ни ближней, ни дальней. Не принадлежат они и к той прослойке, которую деревенские жители постарше именуют «господами». Тридцать с чем-то бывших яппи решили, что будет славно пожить на лоне природы: здесь безопаснее, чем в большом городе, да и для детей полезно.

Их мелочные доводы нисколько не убеждали местных, хотя директор начальной школы охотно принимал детей новичков для увеличения численности. Правда, он понимал, что эти детки здесь не задержатся; едва они подрастут, родители переведут их в дорогие частные школы.

Рори давно понял, что коренных жителей Парслоу-Сент-Джон объединяет одно: презрение к тем, кто старается хоть что-то изменить. А городские новички как раз очень любят перемены. Едва поселившись, они объявили, что в Парслоу-Сент-Джон «все совершенно идеально», но прошло полтора месяца, и они совершенно замучили представителей муниципалитета. То и дело жалуются на неисправность водопровода и канализации и требуют как-то обуздать старого мистера Хоррока. Пусть держит на привязи своего шумного и драчливого петуха! Такой подход раздражал Рори не меньше местных.

Вслух же он сказал:

– Времени у нас немного. В такую жару трупы быстро разлагаются. – Кожа на голове под густыми курчавыми волосами зудела от испарины; струйка пота стекала вниз. Ужасно хотелось поскорее покончить с неприятным делом, вернуться домой и встать под холодный душ.

Берри поскреб щетинистый подбородок и заметил:

– Пованивает немножко.

Довольно сильно пованивало от самого Берри – на жаре, да при его волосатости, да в фуфайке, которая выглядела так, словно он много недель подряд и работал, и спал в ней. Но Берри говорил не о запахе немытого живого тела. Он имел в виду всепроникающее зловоние смерти.

Необходимость срочно покончить с делом навела Рори на мысль:

– Поговорю-ка я с Максом Кромби! Может, он нас выручит, ведь медлить никак нельзя.

Рори оставил отца и сына Берри под каштаном, а сам поспешил к своему запыленному, но новенькому «ренджроверу». Оглянулся на дом, полускрытый за красивой старой краснокирпичной стеной. В стену там и сям вбиты шляпки гвоздей; когда-то к ним крепились шпалеры, служившие опорой для плодовых деревьев. Может, зайти в дом и рассказать миссис Смитон, что он придумал? Нет, лучше не стоит. Она и без того потрясена случившимся, а здоровье у нее в последнее время не очень…

Сначала надо повидаться с Максом, решил Рори. Пусть сам решает. Макс им поможет. У его дочери есть пони. Он должен пойти им навстречу! В самом крайнем случае можно предложить в следующий раз не брать с них плату за услуги ветеринара. Ну а потом, когда дело уже будет сделано, можно зайти и к миссис Смитон. Рассказать ей обо всем вкратце. Вряд ли старушка захочет выслушивать неаппетитные подробности…

Макс Кромби, местный подрядчик, принадлежал к числу людей, которые, что называется, «сами себя сделали». Жил он довольно далеко, на другом конце деревни. Зато его мастерская совсем рядом с домом. Макс любит лично за всем присматривать. Он отлично знает повадки строительных рабочих. Стоит на секунду замешкаться – и недосчитаешься досок, банок с краской, а то и полувагона кирпичей.

– Мне не надо, чтобы меня любили. Пусть уважают! Вот мой главный принцип! – говорил Макс всем, кто еще не был в курсе его кредо. Впрочем, и тем, кто был в курсе, он это тоже напоминал.

Как и думал Рори, Макс отнесся к его положению вполне сочувственно. Даже не пришлось отказываться от гонорара за следующий осмотр дорогущего пони его дочки.

– Бедная старушка, надо же, как ей не повезло! А уж наша Джули как расстроилась! Все глаза выплакала, когда узнала, что случилось. И испугалась сильно. Сейчас все свободное время проводит в загоне, ползает в траве, все ищет тот проклятый сорняк. Где-нибудь через полчасика пришлю вам экскаватор с машинистом, идет?

– Как только сможете, Макс. – Рори вздохнул с облегчением. – Труп разлагается. Его необходимо зарыть не позже вечера, иначе все бесполезно.

Экскаватор прибыл на поле через полчаса, как и обещал Макс. Он походил на желтого динозавра, который обходит свои владения: зубастый ковш – голова, комично пляшущая на конце длинной сочлененной шеи. Эрни Берри следил за приближением техники недоверчиво. Он считал, что машины отбирают хлеб у человека и без них вполне можно обойтись. Сегодняшний случай стал исключением, но Эрни не хотелось, чтобы кто-то подумал, что в другой раз он со своим парнем не справится с какой угодно работой.

Кевин явно обрадовался; он, как всегда, молчал, но в его маленьких глазках сверкнула искра интереса. Он внимательно следил за тем, как работает экскаватор.

Вскоре на указанном месте появилась яма нужной глубины. Как только машинист завершил работу, Эрни и его парень прыгнули вниз и принялись ровнять стенки могилы.

К тому времени труп, хоть и частично выпотрошенный, словно какое-нибудь священное древнеегипетское животное, которое готовят к мумифицированию, все равно немилосердно вонял. Раздувшийся труп казался нелепым, ненастоящим – словно привиделся в страшном сне: конечности торчали во все стороны, как деревянные палки, шея неестественно изогнулась, вокруг роятся мухи. Никому не хотелось перетаскивать тушу в могилу.

– Гос-споди! – выдохнул экскаваторщик, поднося платок к позеленевшему лицу.

Берри и его парень оказались покрепче; им удалось обвязать дохлого пони веревками. Потом тушу привязали к задней части экскаватора, и машинист немного отъехал от могилы. Пони отвязали; машинист развернулся и принялся подталкивать тушу в яму ковшом. Эрни, Рори и Кевин тоже помогали. Наконец им удалось столкнуть пони в яму. К счастью, он упал на бок.

Потом принялись спешно закапывать могилу. Дело было сделано. Потные и грязные, но довольные, участники похорон отошли подальше и окинули взглядом свою работу. Все выглядело довольно аккуратно: прямоугольный холмик взрыхленной земли.

– Чисто и красиво, лучше и не придумаешь! – сказал Эрни.

– Ну и работка, чтоб ее! – сплюнул машинист экскаватора. Сверхурочное задание пришлось ему совсем не по душе, но Макс обещал, что не обидит. Заплатит пятьдесят фунтов чистыми, из рук в руки, и налоговый инспектор ничего не узнает. И потом, будет что рассказать напарникам.

– По-моему, теперь можно привести сюда миссис Смитон, – вздохнул Рори.

За ней он отправился сам. К загону они вернулись в его «ренджровере», хотя проще было дойти пешком. Но миссис Смитон в последнее время неважно ходила, и кочки на поле могли стать для нее непреодолимым препятствием.

Хозяйка околевшего пони осталась очень довольна и поблагодарила всех присутствующих за их нелегкий труд. Словесная благодарность трем рабочим сопровождалась благодарностью более весомой – материальной.

– Жалко старушку, – заметил экскаваторщик. – Славная она.

Загон опустел. Вдали, окруженное розовой дымкой, заходило солнце. Над могилой раскинулись тенистые ветви каштана. Сумерки еще не сгустились, а дрозд уже затянул вечернюю песню, заливая опустевший луг мелодичными печальными трелями.

Оливия Смитон сидела у окна спальни и наблюдала за тем, как постепенно меркнет свет и на сад спускается сумеречная тень. Руки она сложила на коленях, а трость прислонила к креслу. Ее голову окружал редеющий венчик серебристо-седых волос, сквозь который просвечивал розовый блестящий череп. Кожа на морщинистом лице была тонкой и нежной, как у младенца, и так же густо напудрена – правда, младенцам пудрят не лица. Увядшие губы она нетвердой рукой покрыла слоем помады цвета фуксии, а на веки положила ярко-синие тени. Она привыкла всегда следить за своей внешностью, даже если оставалась одна. Волосы ей подстригала одна молодая особа, парикмахерша из Лонг-Уикема, которая обслуживала клиентов на дому.

С того места, где сидела миссис Смитон, открывался красивый вид на окрестности. Она мельком глянула на осыпающиеся от времени и непогоды стены старого огорода, в котором уже много лет ничего не росло, кроме бурьяна, и перевела взгляд на загон. Обзор ограничивал каштан, за которым начинался склон холма, скрывающий от ее глаз нижние пастбища. Но прямоугольник черной земли она видела очень хорошо, потому что он находился выше – тоже рядом с деревом, но со стороны дома. Дальше пейзаж расплывался в розовато-лиловой дымке. Где-то там, внизу, деревня; там живут люди, которые погрязли в повседневной суете. Им нужно выживать, вот они и стараются. Ей уже не надо бороться за выживание, она уже почти подошла к роковому рубежу. Ей осталось лишь сидеть и ждать.

У Светлячка есть могила, а у нее, его хозяйки, могилы не будет. Она оставила недвусмысленные распоряжения. Себя велела кремировать, а прах развеять. Она поставила в известность Беренса, своего поверенного, и попросила, чтобы заупокойная служба была как можно более короткой. Хотя она считает себя христианкой, ей даже не хочется, чтобы на ее похоронах присутствовал священник. Да, здешний приходской священник ей не нравится. Тем не менее она упомянула в завещании местный приход, поскольку считает это своим долгом: церковная верхушка и так ухитрилась потерять много денег и всего остального. Вот и здешняя церковь Святого Иоанна Богослова, маленькая и красивая, нуждается в ремонте. Жаль будет, если она совсем разрушится.

Мистер Беренс, хоть и принадлежал к другой вере, только морщился, слушая ее распоряжения. Когда она будет расставаться с бренным миром, ей не хочется, чтобы вокруг толпились друзья и родственники, не хочется молитв и благоговейного молчания.

– Миссис Смитон, все-таки еще раз хорошенько подумайте! Знаете что, давайте-ка я подыщу для вас какого-нибудь славного старичка священника, когда… Бог даст, уже скоро… придет время. Может, какого-нибудь пенсионера? Моя сестра живет на побережье; она говорит, там очень много бывших священников всех конфессий.

– Ладно, мистер Беренс, если сумеете найти священника не моложе семидесяти, который руководствуется Книгой общей молитвы[1]. И передайте ему, пусть не тратит зря времени на речь с перечислением моих заслуг. Если он ее подготовит, ее все равно некому будет слушать. И оплакивать меня некому!

Оливия усмехнулась, вспомнив, с каким серьезным видом тогда кивал Беренс. Смех булькнул у нее в горле, и она снова посмотрела в окно, в сторону загона. Армитидж молодец, устроил настоящие похороны. Она следила за ним; он то и дело помогал рабочим, трудился наравне с Берри и его парнем. Позже приехал еще один мужчина на экскаваторе – незнакомый. Его прислал Кромби, чтобы вырыть могилу.

Кромби тоже человек порядочный, хотя, несомненно, грубоват – этакий необработанный алмаз. Эрни Берри тоже грубый, необработанный…

Оливия поморщилась. Слово «алмаз» предполагало нечто чистое и блестящее. Не в силах подобрать достойную замену, она решила применительно к Берри остановиться на слове «грубый». Ну да, Берри грубый. Но хороший работник. Вот именно! Он работает добросовестно – естественно, если им руководить.

Почему она совершенно не чувствует усталости? Уже поздно; день выдался долгий и утомительный, да и лет ей уже немало. Но спать совершенно не хочется. Ее душит гнев.

Она злится, потому что больше не может любоваться в окно Светлячком. Бывало, пони щипал траву в загоне или дремал под деревом, лениво помахивая хвостом и время от времени мотая головой, чтобы отогнать мух, которые осмеливались сесть на его длинные ресницы. Она злится, потому что Светлячку еще рано было умирать. Она злится из-за лжи, в которую поверили почти все местные жители: якобы Светлячок умер, потому что наелся какой-то ядовитой травы. И на самого Светлячка злится. Зачем он с ней так?

Но больше всего ее злит подозрение, будто она не заботилась о своем любимце как следует. Это неправда! Лошадей часто заводят полные невежды. Печально, но факт. А она в лошадях разбирается. Она понимает, что крепкий пони прекрасно может круглый год пастись на воле, если давать ему дополнительный корм в неурожайные месяцы, регулярно осматривать копыта, а в холода укрывать его попоной. Светлячок – не первый пони, который у нее жил, хотя он – последний. Все его предшественники процветали, как и он… – Оливия быстро произвела мысленные подсчеты – все двенадцать лет, что она была его хозяйкой.

Светлячок долго прожил у нее и был не просто рабочей лошадкой и домашним любимцем. Он стал ее другом. Каждое утро перед завтраком она, бывало, выходила из дому, проходила старый огород насквозь и шла в загон. Светлячок еще издали слышал ее шаги и стук трости. Он спешил к воротам и тихо ржал в знак приветствия. Его шкура матово лоснилась от утренней росы, глаза были ясными, нежная верхняя губа подрагивала – он ждал угощения. Иногда она приносила ему яблоко или морковку, но чаще баловала четырьмя драже «Смартиз» с шоколадной начинкой. Пони был неравнодушен к шоколадным драже в разноцветной оболочке, но она была к нему строга, потому что заботилась о нем. Если бы Светлячку недоставало корма, она бы сразу заметила. Да и Армитидж непременно увидел бы, что пони голодает, ведь он регулярно осматривал Светлячка. И кузнец, который подковывал ему копыта, тоже сказал бы…

А теперь выяснилось, что пони долго болел, хотя никто ничего не замечал, а когда заметили, стало уже поздно. Ей недоставало ежеутренних прогулок в загон. У нее отняли часть жизни. Впрочем, она понимала: рано или поздно у нее отнимут все.

И все же в смерти Светлячка была какая-то особая несправедливость. Как будто ее обокрали… Оливия сжала костлявые кулаки и в бессильной ярости ударила себя по коленям.

– Какая подлость! – прошептала она в пустой комнате. – Какая подлость, и мир ею полон! Подлость совершается во всех формах и размерах… А ведь мне следовало догадаться, – добавила она про себя.

Навалилась усталость, прежде маскируемая гневом. С трудом, опираясь на трость, она поднялась из кресла. Она совсем одна дома! У Джанин сегодня выходной. Оливия вспоминала о своей работнице всякий раз, как спотыкалась, наткнувшись дыркой в подошве тапки на какую-то неровность.

Джанин давно говорит ей, что пора купить новые тапки. Недавно она вырезала из журнала какой-то купон и заказала ей тапочки, подбитые овчиной, в каком-то каталоге. Новые тапочки пришлют по почте со дня на день.

Джанин – хорошая девушка. Нет, поправила себя Оливия, цинично улыбаясь, ее нельзя назвать ни хорошей, ни девушкой! Она пока еще в состоянии отличить гулящую от порядочной женщины. Правда, Джанин хорошая работница, вроде Эрни Берри, только лучше, потому что у Джанин золотое сердце. Оливия поиграла словами, перебрасывая их в голове, как шарики для пинг-понга. Хорошая работница… Золотое сердце… Гулящая, но добрая… Да, такие водились и раньше…

Она уже прошла полкоридора и отклонилась от прямого курса, потому что обходила вытертое пятно на ковровой дорожке. Не столько из осторожности, сколько из суеверного страха. Две недели назад она споткнулась об это пятно и упала. Приземлилась на четвереньки, а трость отлетела в сторону, и она никак не могла до нее дотянуться.

О несчастном случае она никому не сказала. Все произошло после ухода Джанин, так что никто ничего не видел и не слышал. Тогда она расшибла колени и еще долго стояла в унизительной позе, ошеломленная, потрясенная. Оправившись от физической боли, она испытала еще один удар: никак не получалось встать. Она так долго стояла на четвереньках, что все тело онемело. А сил на то, чтобы подняться, не хватало. Она долго разглядывала узор на ковре – «турецкие огурцы». Ей показалось, что она смотрит на пятно целую вечность. Она рассмотрела геометрические углы, выцветшие красные и синие нитки так подробно, как никогда раньше. Что за любопытный узор! Интересно, кто его придумал? И какие странные очертания…

Вот бы кто-нибудь оказался рядом, подал руку, помог встать… Но рядом никого не оказалось. Как говорится, помоги себе сам! Она с трудом подползла к ближайшей двери, дотянулась обеими руками до медной ручки и кое-как поднялась на ноги.

Она ни словом не обмолвилась о происшествии. Не сказала ни Джанин, ни Тому Барнетту, когда тот к ней заходил. Почему? Стыдно стало, вот почему. Стыдно и неловко. Ах ты, глупая старуха, корила она себя, тебе неприятно быть хрупкой и старой, как будто таких вещей следует стыдиться!

Жалко, что Джанин ушла. Чашка чаю подняла бы ей настроение, а теперь придется самой идти заваривать его. И тут она услышала, как скрипнула доска. Может, Джанин еще не уехала домой?

– Джанин, это вы? – обрадованно позвала она.

Нет ответа. Только скрипит дерево… Старый дом рассыхается. Здесь никого нет. Она совершенно одна; сегодня вечер пятницы, и мистер Беренс, правоверный иудей, сейчас тоже встречает субботу в кругу семьи. А она, Оливия, с вечера пятницы до утра понедельника совершенно одна, потому что по выходным Джанин к ней не приходит.

Отдохнув, Оливия снова пустилась в путь. Подошла к площадке второго этажа, посмотрела на холл. Черно-белая плитка, уложенная в шахматном порядке, вымыта, но какая-то тусклая. Просить Джанин натереть пол в холле бесполезно. Джанин ответит, что это опасно, – она всегда так говорит, если не хочет взваливать на себя дополнительную работу. Оливия еще помнила те дни, когда в таких больших особняках непременно жила представительница крайне опасной профессии – прислуга в черном платье и белом переднике. Теперь таких нет, а Джанин ни за что не уговоришь надеть такой наряд. Само слово «прислуга» стало табу. Отношения хозяев и наемных работников изменились до неузнаваемости. Джанин обращается со своей хозяйкой так, словно Оливия – ее пожилая упрямая тетушка. Иногда Оливия и не возражала против такого обращения, а иногда возражала, и даже очень.

А впрочем, подумала она, какая разница? Так или иначе, она зависит от Джанин. Наверное, сейчас просто время другое. Джанин и ей подобные знают себе цену.

Снова застонал и заскрипел старый дом, построенный два с половиной века назад. Оливия уже ничего не слышала. Она шагнула на первую ступеньку лестницы.

* * *

В ту ночь, глядя в окно спальни и втирая мазь в натруженные ладони, Рори думал: ну и пришлось же повозиться с этим пони! Ужасно неприятно… Слава богу, теперь все кончено.

Повернувшись к жене, он заметил:

– Жаль, забыл спросить у Макса, нашел ли он в своем загоне тот сорняк. Возможно, мы никогда не узнаем разгадку этой маленькой тайны.

Он накрылся одеялом. Полусонная Джил пробормотала что-то неразборчивое. Ее муж заснул сразу, как только закрыл глаза, – у него выдался трудный день.

А в это время хозяйка усадьбы «Грачи» Оливия Смитон без сознания лежала у подножия лестницы. Она медленно, но верно погружалась в вечный сон.

Глава 2

Незавидна судьба полисмена.
У. Гилберт

– Сознаюсь, – уныло сказал Алан Маркби, – я полицейский.

– Ну вот! – воскликнула Уинн Картер. – А еще говорят, что совпадений не бывает! Как только я подумала, что хорошо бы потолковать с полицейским… Так, чтобы не было недоразумений…

Как ни относись к ее словам, они прозвучали зловеще.

Алан бросил испуганный взгляд на Мередит Митчелл. Мередит, в джинсах, джинсовой рубашке и пестром расшитом жилете в этническом стиле, сидела напротив, на широком подоконнике, подтянув колени к подбородку. Рядом лежала кошачья подстилка; ее хозяин сейчас мышковал где-то в поле. Вечерело. В окно проникали желтоватые лучи закатного осеннего солнца; в густых темно-каштановых волосах Мередит плясали золотистые пятна. Алану показалось, что вид у его любимой довольный и расслабленный; она дегустировала домашнюю бузинную настойку и выглядела почти девчонкой. Глядя на нее, Алан почувствовал, что у него полегчало на душе.

Правда, он тут же вспомнил зловещие слова Уинн, и ему стало уже не так хорошо, как пять минут назад. Представитель любой профессии рано или поздно сталкивается с тем, что люди пытаются бесплатно получить у него совет. Чаще всего помощь требуется, когда ты расслаблен и наслаждаешься отдыхом, особенно если приехал в отпуск. Алан напустил на себя суровый официальный вид и сказал Уинн:

– Я сейчас не на службе!

Уинн Картер безмятежно улыбнулась:

– Алан, да я все понимаю! Ни за что не стала бы докучать вам в отпуске!

«Хо-хо, да неужели?» – подумал он. Потом вдруг, встревожившись, сообразил, что словечки типа «хо-хо» непременный атрибут старомодного полицейского – персонажа комических опер Гилберта и Салливана.

– Сообщите ваши имя и адрес! – машинально добавил он вслух, поддавшись течению мыслей.

Обе женщины устремили на него немного озадаченные взгляды. Алан густо покраснел и пояснил:

– Это из «Игрушечного города», любимого мультика моего детства. Там приставучий полисмен Эрнест всегда угрожал записать имена и адреса главных героев, ягненка Лэрри и его друга-таксы, забыл, как его зовут.

– Деннис, – услужливо подсказала Мередит. – Таксик Деннис.

– Да нет, ничего подобного! – вскричала Уинн. – Я не хочу, чтобы вы кого-то арестовывали. Пожалуй, даже и допросить не получится… Я все знаю, потому что сама пробовала, а теперь, видите ли, личность, которая меня интересует, умерла.

Как ни были загадочны ее слова, Алан старался не поддаваться.

Зато Мередит, как ни странно, оживилась.

– Кто умер? – быстро спросила она. Алан смерил ее выразительным взглядом.

Их хозяйка заинтересованно возилась с прядью седых волос, выбившейся из растрепанного пучка. Из ее головы торчал целый лес шпилек, отчего она стала похожей на ежа. Глядя на Уинн Картер, Маркби почему-то вспомнил оборонительные сооружения копьеносцев Кромвеля. У Уинн была привычка то и дело тереть голову рукой – наверное, так она стимулировала свои серые клеточки, как сказал бы Эркюль Пуаро. Вот почему шпильки все время выпадали из ее волос. Едва Уинн закалывала одну непослушную прядь, как из прически тут же выбивалась другая. Вот и сейчас Маркби наблюдал за их хозяйкой, ожидая, когда это произойдет. Его ожидания оправдались, и он испытал смутное удовлетворение.

Алан посмотрел на свой бокал с черносмородинной наливкой. Наверное, ему так хорошо потому, что Уинн определенно обладает талантом винодела. Черносмородинная – крепкая штучка. Хорошо, что сегодня не нужно никуда ехать на машине, да и идти совсем недалеко – они живут через стену.

Уинн как будто прочитала его мысли.

– Позвольте я вам долью. Хотите продегустировать морковное виски? А вы, Мередит? Вам ведь ехать никуда не надо!

– Лучше, пожалуй, вина, – сказала Мередит, которая уже надегустировалась бузинной настойки. Она знала, что Уинн слышала ее вопрос, но нарочно не спешит отвечать, чем сильно раздражает нетерпеливую гостью.

– И мне, пожалуйста, тоже вина, – попросил Маркби.

Морковного виски он почему-то побаивался.

Уинн загремела бутылками на буфете.

– Какое хотите? Вот яблочное. Совсем не похоже на сидр, скорее напоминает немецкое белое вино – по крайней мере, мне нравится так думать. По-моему, дает интересное сочетание с черносмородинной. Попробуйте, не пожалеете.

В разговоре наступил перерыв: гости увлеченно дегустировали вино. Но даже давно вышедших в отставку представителей прессы не так-то легко отвлечь. Попотчевав гостей крепкими напитками, в надежде ослабить их оборону, Уинн возобновила атаку с другой стороны:

– Милая Лора как-то обмолвилась, что ее брат служит в полиции… более того, занимает высокий пост!

– Какой уж там высокий! – поспешно возразил Маркби. – Я всего лишь суперинтендент.

– Для меня – очень высокий. – Уинн без труда удавалось скрыть свое нетерпение. Она благосклонно улыбнулась Алану, намекая, что и он тоже в ее лице имеет дело с профессионалом.

Алан почувствовал себя совершенно обессиленным. А может, это подействовало домашнее вино? Еще одна шпилька со звоном упала на мраморную каминную полку. Уинн посмотрела на нее с таким изумлением, словно не понимала, откуда она взялась.

– Любовь к закону у вас, наверное, семейная. Лора адвокат, а вы – полицейский. Зато Пол, ее муж, совсем другого сорта. Сочиняет кулинарные книги, ну надо же! Его тетка, Флорри Данби, раньше то и дело сокрушалась. Не дело, говорила, что мальчик так интересуется готовкой. Но я ее успокоила. Посмотрите, говорю, сколько мужчин среди знаменитых шеф-поваров! Однажды, много лет назад, я брала интервью у Филиппа Харбина. Тогда я еще была молоденькой репортершей. Помните его? Знаменитый бородатый повар… – Уинн отпила вина. – В пятидесятых он ездил по всей стране и устраивал настоящие представления! Готовил на сцене, в присутствии публики. Телеповаров, как теперь, тогда еще не было; он стал первым.

– Пол тоже очень хорошо готовит, – великодушно заметил Алан, подумав о зяте. По крайней мере, он надеялся, что сказал именно это. Он подозревал, что язык у него немного заплетается. Поэтому он повторил, старательно выговаривая слова: – Очень… хорошо… готовит.

Мередит сдвинула брови.

Уинн как будто ничего не заметила.

– Мы с Флорри Данби были соседками много лет… Мне ее очень недостает!

Уинн замолчала и постаралась взять себя в руки. Мередит, всегда остро чувствовавшая настроение собеседника, с любопытством наблюдала за их хозяйкой. Взгляд Уинн сделался отстраненным и немного печальным. Мередит стало жаль ее – и почему-то сделалось неловко. Все прекрасно, если у женщины есть интересная работа, какая когда-то была у Уинн и до сих пор есть у нее, Мередит. Жизнь кажется наполненной, интересной, насыщенной. И вдруг однажды – фьють! Все кончено. Мередит пытливо посмотрела в свой бокал. Какое крепкое это яблочное вино! Выпили всего пару глотков, и вот вам пожалуйста: Алан еле языком ворочает, а она расчувствовалась!

Уинн наконец собралась с мыслями и продолжала:

– Я очень боялась, что после ее смерти дом продадут. У нас ведь с ней общая стена, а в такой крошечной деревушке очень важно, кто живет рядом с тобой. Мы с Флорри соседствовали с тех самых пор, как я сюда переехала… Господи, целых семнадцать лет! В общем, когда Пол сказал, что хочет оставить себе теткин домик и не станет продавать его, я просто запрыгала от радости!

– Они решили, что домик просто идеально подходит для выходных, – сказал Маркби. Поняв, что язык больше не заплетается, он очень обрадовался. Ему захотелось говорить, что-то рассказывать… В общем, снизошел дар красноречия: – Когда в семье четверо детей, довольно накладно ездить в отпуск куда-то далеко. А здесь прекрасное место. Хорошо и то, что Парслоу-Сент-Джон совсем недалеко от Бамфорда. Не нужно долго ехать. Кроме того, они собираются ненадолго сдавать домик внаем отдыхающим… На то время, когда не будут жить здесь сами.

– Знаю. Я не против. Плохо, когда соседний дом пустует. И даже если кто-то из временных жильцов окажется не очень приятным в общении, речь-то ведь идет всего о паре недель! Да и вы с Мередит будете время от времени наезжать сюда. Ведь так? – с надеждой осведомилась Уинн.

Маркби покосился на Мередит; та поднесла к угасающему свету бокал с яблочным вином.

– Если честно, – сказал он, – мы собирались поехать в другое место. Но мне помешала работа. Едва освободился я, как Мередит неожиданно на несколько недель послали в Париж – в консульский отдел нашего посольства.

– Я не возражала, – поспешила вставить Мередит. – В конце концов, ехать пришлось не куда-нибудь, а в Париж! И потом, как приятно хотя бы на время оторваться от заваленного бумагами стола в Уайтхолле! Просто блаженство! Более того, захотелось настоящих приклю… – Она поймала на себе встревоженный взгляд Маркби. – Нет-нет, больше ни за что не поеду за границу надолго. Но провести в Париже несколько недель было приятно. – Она снова подняла бокал. – За сломанную ногу Тоби, благодаря которой я смогла съездить во Францию!

– Уж этот Тоби Смайт! – враждебно проговорил Маркби. – Даже ногу ухитрился сломать так, чтобы испортить нам отпуск!

Он никак не мог испытывать сочувствие к сослуживцу Мередит, которого поневоле считал своим более молодым соперником, хотя и сам Смайт, и Мередит пылко это отрицали. И потом, как казалось Маркби, Тоби буквально притягивает к себе всякие бедствия и катастрофы. Тридцать три несчастья! Вспомнить хоть случай, когда Тоби выслали из одной банановой республики и он неожиданно вернулся домой раньше времени… В результате Мередит, которая снимала у Тоби квартиру, пришлось освобождать жилье и ехать на археологические раскопки…

Мередит смерила Маркби укоризненным взглядом:

– Ты ведь не думаешь, что он нарочно сломал ногу! Да еще организовал себе такой сложный перелом… Пришлось доставлять его домой спецрейсом. У него в ноге теперь стальные штифты… И все-таки он снова вернулся в строй и вышел на работу – так что выпьем за его выздоровление!

Все выпили.

– В общем, в результате у нас с Мередит осталось две недели, чтобы есть, пить… – Маркби поднял бокал, – и немного погулять. Самый лучший отпуск – когда ничего не надо делать! Возможно, мы бы заехали куда-нибудь совсем уж в глушь, но Пол предложил пожить в домике его покойной тетушки. Мы подумали: почему бы и нет? В каком-нибудь отеле пришлось бы жить в окружении незнакомых людей и обслуги. А здесь куда покойнее.

Алан искренне верил в сказанное. Как выяснилось впоследствии, своими неосторожными словами он искушал судьбу.

Уинн задумчиво вздохнула:

– А я скучаю по журналистике. Раньше, когда я еще работала, часто, бывало, думала, как будет славно выйти на пенсию. Я представляла, как буду сидеть в своем домике, гнать домашнее вино, читать все, на что не хватало времени раньше, да копаться в саду. В общем, жить в свое удовольствие. На деле все оказалось не так, вернее, не совсем так. Ведь я привыкла работать в оживленной обстановке: вокруг множество народу, ты первой узнаешь все новости, слухи и сплетни… Да еще ходили обедать, выпивали… правда, то было в благословенные дни, еще до того, как Руперт Мэрдок открыл первую автоматизированную типографию в Уоппинге и профсоюз печатников объявил ему войну…

– Пять минут назад я думала примерно о том же самом, – призналась Мередит.

Уинн, у которой, видимо, мысли скакали в неизвестном направлении, неожиданно ухватилась за ее слова:

– Поэтому я и согласилась поработать в морге!

Оба ее собеседника разом протрезвели и смерили Уинн ошеломленными взглядами.

– Моргом, – пояснила Уинн, – у нас называется газетная полоса, где печатают некрологи. В редакции хранятся составленные заранее некрологи для богатых и знаменитых; их печатают сразу же, как только кто-нибудь из них отбросит коньки. После выхода на пенсию я составила несколько штук – ведь новые знаменитости всплывают постоянно. Вдобавок я обновила несколько уже существующих некрологов. Работа очень интересная, но жутко секретная. Человек, о котором пишешь, не должен догадаться, зачем тебе нужны сведения о нем.

– Вполне понятно, – кивнул Маркби. – По-моему, ужасно тоскливо сознавать, что какой-нибудь упырь… простите, Уинн… какая-нибудь почтенная акула пера строчит твой некролог в то время, как ты еще здоров и полон сил. От такого известия у кого угодно испортится настроение.

– Нет, все совсем не так! – горячо возразила Уинн. – Возражать-то они не возражают. Наоборот, они рады, им интересно. Они бы что угодно отдали, лишь бы узнать, что о них написали, но ни в коем случае не должны видеть готовый некролог. Так что лучше всего, чтобы они даже не знали, что такой некролог существует. Как только они о нем узнают, они предлагают все что угодно, лишь бы хоть одним глазком взглянуть на него!

– По-моему, забавно… хотя и мрачновато, – заметила Мередит с подоконника.

Уинн снова погрузилась в раздумья.

– Да, мне нравилось. То есть… – Она повертела в руке пробку от винной бутылки. – До той истории с пони Оливии Смитон.

Мередит поставила бокал на подоконник и повернулась лицом к хозяйке. Не обращая внимания на отчаянные знаки Алана, который призывал ее не клевать на наживку, она спросила:

– Что он натворил?

– Что натворил? А… – Уинн едва заметно улыбнулась; Маркби готов был поспорить, что в ее глазах мелькнули торжествующие огоньки. Она наконец-то подцепила их на крючок, и прекрасно это понимала! – Да ничего он не натворил, несчастный… Точнее, он околел.

Наступил решающий миг. Сейчас или никогда! Маркби сделал последнюю отчаянную попытку увести разговор в сторону от опасной темы:

– Уинн, уж не хотите ли вы сказать, что сочиняли некролог для пони?

– Нет, для бедной Оливии – она умерла через несколько дней. Пони похоронили в пятницу, а Оливию нашли мертвой в понедельник утром. Я сразу же позвонила в газету, чтобы поставить их в известность. Они и так просили меня обновить ее некролог. На всякий случай, ведь возраст у нее уже был преклонный… И все-таки никто не ожидал, что она скончается так внезапно, да еще так ужасно! По-моему, я не очень внятно излагаю, да? – Искреннее извинение Уинн портила победная улыбка. – Может, лучше начать с самого начала?

– По-моему, уже поздно… – Маркби бросил взгляд на часы.

Мередит спрыгнула с подоконника и, подойдя к Алану, села на пол у его кресла, обхватив свои колени руками.

– Да, пожалуйста! – попросила она явно довольную Уинн. – Расскажите нам все с самого начала!

Маркби подавил стон и откинулся на спинку кресла. За окнами темнело. Уинн потянулась к выключателю настольной лампы. Впереди была долгая ночь, в которую приятно рассказывать долгие истории. Комната наполнялась призраками из воспоминаний Уинн. А ведь до Рождества еще далеко!

– Еще в январе мне позвонили из редакции, – начала Уинн. – Кто-то там пересматривал архивы и наткнулся на некролог Оливии. Навели справки, выяснили, что она живет здесь, на краю деревни, в поместье «Грачи». Так что для обновления некролога я подходила идеально. В редакции знали, что я не наделаю шума. Я предупредила, что задание непростое. Оливию, конечно, нельзя было назвать отшельницей в полном смысле слова, но жила она уединенно и с местными не общалась. Она старела… Правда, она и раньше не особенно стремилась войти в местное общество, даже когда была моложе и только приехала сюда.

– Когда же она сюда приехала? – сдался Маркби, решив, что чем скорее Уинн поведает им свою историю, тем раньше они сбегут. Он надеялся, что они успеют сбежать до того, как Уинн объяснит, для чего она им все это рассказывает и чего от них хочет. А то, что славная старушка чего-то от них хочет, ясно как день. Скорее всего, от них потребуются решительные и даже, возможно, немного незаконные действия.

– В 1975-м. Вот последний факт, зафиксированный в первоначальном некрологе. После того времени в ее биографии оставался пробел в двадцать лет, который мне и предстояло заполнить.

– Наверное, после бурной молодости она решила, что с нее хватит светской жизни. Стремилась к тихой, уединенной жизни и безделью.

– К этому на самом деле никто не стремится, – решительно возразила Уинн. – Хотя многие и уверяют, что суета им надоела. Старость, даже не одинокая, – штука достаточно тоскливая, поверьте мне. Итак, когда она здесь обосновалась, ей было всего шестьдесят с чем-то. Даже тогда она вежливо отклоняла все приглашения в гости. И сама никогда никого к себе не приглашала. Люди вспоминают, что она оставалась… заметной, хотя не была общительной. Она ездила по округе на пони, запряженном в двуколку, поэтому в лицо ее все хорошо знали. Время от времени она разговаривала с местными жителями и иногда заглядывала в церковь. Один пони сменялся другим. По-моему, в конце жизни у нее было три пони – не одновременно, а по очереди… Потом она перестала пользоваться двуколкой, и последний пони рано вышел на пенсию. С тех пор она редко покидала свое поместье. Пони жил в загоне рядом с домом. Время от времени в «Грачи» приезжал Рори Армитидж, ветеринар; он осматривал животное. А док Барнетт время от времени навещал Оливию и осматривал ее. По будням в доме убирала Джанин Катто; она же ездила за покупками для Оливии. Эрни Берри, местный разнорабочий… вот уж странный тип, бедняга… ухаживал за парком. Ничего особенного он, конечно, не делал – подстригал живые изгороди, косил газон и все такое. Кроме того, если в доме что-то ломалось, он чинил. Если требовался крупный ремонт, вызывали Макса Кромби, нашего подрядчика. У Макса есть дочка Джули; какое-то время девочка общалась с Оливией теснее, чем кто-либо из местных. Джули обожает пони, буквально помешана на них.

– Совсем как моя племянница, – кивнул Маркби.

– Вот именно, в точности как Эмма. Джули подольстилась к Максу, чтобы тот взял ее с собой, когда поехал осматривать крышу в доме Оливии – она прохудилась. Девочке хотелось посмотреть пони. Она все болтала с Оливией – невинно, по-детски, и старушка привязалась к девочке. Оливия позволила Джули покататься на пони по полю. После того случая Джули все свободное время проводила в «Грачах». Оливия как будто не возражала. По-моему, ей нравилось учить девочку. Несколько раз я видела их вместе. Оливия, бывало, сидела в кресле под старым каштаном и отдавала Джули команды, а та все ездила и ездила кругами. Они всегда напоминали мне балетмейстера и прилежную ученицу.

Уинн улыбнулась.

– Пони был красавец; таких называют «серый в яблоках», как в детском стишке. Джули, с длинными светлыми волосами, в бархатном берете, трусила по загону и брала препятствия – заставляла его перепрыгивать через палки, положенные на землю. Приятное зрелище! Иногда рядом с ними стоял и Макс; он любовался дочкой и весь светился от гордости. Его дочурка, зеница ока и так далее… Скоро девочка освоила азы и уговорила отца купить ей собственного пони. Макс предлагал Оливии купить пони у нее, но Оливия отказала: пони слишком давно на пенсии, ему, мол, трудно будет привыкать к прежней жизни. И потом, будет лучше, если для Джули купят настоящего скакового пони, потому что у нее все задатки хорошей наездницы и ей потом непременно захочется участвовать в конноспортивных состязаниях. И вот Макс – а денег у него куры не клюют! – купил дочке красивого пони, пегого, с белой гривой. Пони Оливии снова целыми днями пасся в загоне да щипал травку. В конце концов Джули завоевала первые призы в своем классе и на всех конных состязаниях в округе. Она много тренируется; мечтает выступить в «Олимпии», где проводятся крупные состязания, и на выставке «Лучшая лошадь года», а может, даже и на Олимпийских играх!

Уинн замолчала, чтобы отдышаться.

– Вообще-то я забегаю вперед.

– Не понимаю, – сказал Маркби, – почему эта почтенная тихая старушка, которая любила лошадей и, судя по всему, была доброй, представляет интерес для всего народа. Зачем составлять ее некролог?

– Во-от! – ответила Уинн. – Дело в том, что она не всегда была тихой!

Глава 3

Куснувши, околела тварь,
А праведник живет.
О. Голдсмит

– Во-первых, – продолжала Уинн, – в 1937 году, в двадцать пять лет, то есть в молодом возрасте, Оливия выиграла ралли «Китве – Булавайо» среди женщин.

– Ух ты! – воскликнула изумленная Мередит.

– Это не все, – продолжала Уинн, очень довольная впечатлением, которое произвели ее слова. – Судя по всему, вы ее некролога не читали?

Мередит и Алан покачали головой.

– Ну конечно, в то время вы оба были заняты. Сейчас принесу… И заодно поставлю кофе. Я сейчас!

Она затрусила на кухню, откуда вскоре послышался звон посуды. Через несколько секунд скрипнули несмазанные петли двери черного хода; они скрипнули снова, когда хозяйка закрыла дверь. Гости услышали, как Уинн разговаривает с невидимым пришельцем.

– Они в гостиной, у камина. А ну, иди, да поздоровайся с ними вежливо!

Мередит подняла голову и вопросительно посмотрела на Маркби. Тот лишь пожал плечами. Он, так же как и она, понятия не имел, кто там пришел. Если им повезет, возможно, Уинн удастся отвлечь от ее намерений.

Им не повезло. Дверь скрипнула, и в гостиную вошел кот самого оригинального вида. Если верно говорят, что у кошек девять жизней, этот наверняка жил в последний раз. У него уцелел лишь один глаз и половина уха. В результате выглядел он как настоящий пират. Кончика хвоста тоже недоставало. Кот метнул на гостей взгляд, исполненный лютого презрения, в корне пресекая все их попытки поздороваться, и запрыгнул на подоконник, только что освобожденный Мередит. Там он принялся умываться, поглядывая единственным глазом на чужаков, которые вмешиваются не в свои дела.

Алан наклонился к Мередит и прошептал ей на ухо:

– Жалко, мы не успели сбежать, пока она впускала своего котяру. Зачем, ну зачем ты ее поощряла?

– Я поощряла? – удивилась Мередит. – Да ничего подобного!

– Как бы не так! Ты попросила ее рассказать все с начала, а именно к этому она и стремилась. – Маркби снова откинулся на спинку кресла и сурово посмотрел на поднос с винными бутылками. Хрусталь переливался всеми оттенками радуги. Алан переводил взгляд с рубинового, почти малинового напитка (терновка) на зеленовато-желтое (крыжовенное), светло-янтарное (яблочное) и красновато-коричневое. Последнее, должно быть, и было морковным виски.

– Ах, ерунда! – В светло-карих глазах его подруги появилось обиженное выражение. – Расспрашивал-то ее ты! – решительно заявила она. – Так что это ты проявил любопытство!

«Cogito, ergo sum, – подумал Маркби. – Я мыслю, следовательно, я существую!»

Кот на время перестал умываться и с затаенным злорадством наблюдал за ссорой двуногих.

Маркби поспешил оправдаться:

– Все потому, что она долго ходила вокруг да около! Я пытался немножко ускорить события, чтобы мы могли поскорее ускользнуть домой.

– Алан! Не будь таким грубым. Она так хорошо нас приняла – и своим вином угостила! – Взгляд Мередит, как и взгляд Алана, был прикован к тускло мерцающему ряду разлитых по бутылкам источников наслаждения. – Если честно, по-моему, я перебрала. Хорошо, что она варит кофе. Я немножко под мухой.

– Подожди до завтра! – мрачно пророчествовал Алан. – Утром тебе станет хуже. Особенно после того, как мы просидели здесь полвечера и слушали о приключениях знаменитой гонщицы Пенелопы Питстоп из «Безумных гонок»…

– Тихо! Она возвращается!

Уинн вернулась, размахивая газетной вырезкой.

– Нимрод хоть поздоровался с вами? Нет? Он иногда странно реагирует на гостей. Ничего, скоро он к вам привыкнет и станет очень ласковым.

Нимрод глумливо фыркнул со своего насеста и сосредоточенно почесал задней лапой за ухом.

– Вот, пожалуйста. Единственное фото, которое сумели отыскать в редакции. Оно очень старое. Ее сняли во время войны.

– Действительно старое… – промямлил Маркби. Мередит взяла вырезку. Да, фотография была явно военного времени. С нее смотрела очень красивая женщина, с волосами завитыми по тогдашней моде кончиками наружу. На ее голове красовалась лихо заломленная форменная фуражка. Мередит принялась читать некролог:

«Оливия Смитон, скончавшаяся у себя дома, в поместье «Грачи», что в Парслоу-Сент-Джон, в тридцатых годах была широко известна, хотя ее слава сопровождалась несколько скандальным ореолом. Любительница авторалли и светская львица так говорила про себя: «Меня называют ветреницей. Это истинная правда; я действительно езжу со скоростью ветра!»

Оливия Аделаида Смитон, урожденная Бротон, родилась в 1912 году; она была единственной дочерью и наследницей оружейного барона Уилберфорса Бротона. Вышла в свет и заблистала на балах в 1933 году, сразу приковав к себе внимание лондонского высшего общества. Хотя много судачили о том, за кого она выйдет замуж, и ее имя связывали с несколькими подходящими молодыми людьми, вскоре стало очевидно, что самая большая страсть в ее жизни – автогонки. Наивысшего успеха она достигла в 1937 году, когда выиграла ралли «Китве – Булавайо», несмотря на то что на нее напал слон в африканской саванне и она стала жертвой лихорадки, которая, как она объяснила, помешала и ей, и ее штурману нормально читать карту.

В начале военных действий в 1939 году она записалась добровольцем и пошла на армейскую службу. Ее водительские навыки очень пригодились; она стала водителем в военном министерстве, возила многих высших армейских чинов и иногда членов кабинета министров – часто в засекреченные поездки. В 1944 году она вышла замуж за полковника Маркуса Смитона. По трагическому стечению обстоятельств полковник был убит всего полгода спустя; гибель, настигшая мужа почти в самом конце войны, всегда рассматривалась ею как несправедливость судьбы.

После войны Оливия Смитон занялась благотворительностью, но в 1958 году, в сравнительно молодом возрасте (ей исполнилось 46 лет), она объявила о том, что выходит в отставку и переезжает во Францию. Она купила дом на юге Франции, в горах за Ниццей, в небольшом городке Пюже-Теньер, где жила вместе с бывшей школьной подругой, Вайолет Доусон. В 1975 году она продала дом во Франции и объявила о своем возвращении: они вместе с мисс Доусон намеревались поселиться в Англии. Но трагедия снова перечеркнула ее планы. На обратном пути их машина попала в аварию, в которой Вайолет Доусон погибла. Сама миссис Смитон получила серьезные травмы. Как только она снова смогла передвигаться, она вернулась в Англию и обосновалась в сельской местности. Больше она ни разу не садилась за руль автомашины, но ездила по округе в двуколке, запряженной пони. Последние годы она жила уединенно. Кончина ее также была трагической. Утром в понедельник домработница нашла миссис Смитон лежащей у подножия лестницы. Было установлено, что она поскользнулась и упала из-за оторванной подошвы домашней тапки. До того как ее нашли, она пролежала под лестницей целые сутки. Детей у нее не было. Все имущество отходит на благотворительные цели».

Мередит передала вырезку Маркби; тот внимательно прочел некролог. Уинн молча наблюдала за ними обоими.

Алан отложил вырезку в сторону.

– Да, понимаю, куда вы клоните. Жизнь у нее была яркой, интересной и довольно любопытной.

– Вызывает много вопросов, – медленно проговорила Мередит.

– На которые, – ответила Уинн, – почти нет ответов, уж вы мне поверьте! – Хозяйка дома очень разгорячилась. – Вы не представляете, как трудно мне было писать ее некролог! Совершенно очевидно, в ее биографии столько белых пятен! Оливия жила по соседству со мной, но, как вы сами понимаете, я не могла пойти к ней и рассказать, чем я занимаюсь. Поэтому пришлось подстраивать якобы случайные встречи или звонить под разными предлогами и как бы невзначай вставлять интересующий меня вопрос. С таким человеком, как Оливия, которая не слишком-то привечала гостей, это нелегко. Мне пришлось даже записаться в церковный комитет.

– Уинн! – в шутку возмутилась Мередит. – Вы поступили как какая-нибудь бойкая репортерша из бульварной газетенки! Зачем вы это сделали?

Уинн, нисколько не обидевшись, широко улыбнулась в ответ:

– Я добровольно вызвалась собирать пожертвования для нашего приходского священника в фонд восстановления храма. Таким образом, у меня появилась возможность заехать к Оливии под благовидным предлогом. Я убеждала ее участвовать во всяких благотворительных ярмарках, распродажах и прочем. Она отдала мне кучу всякого барахла, одежду, книги, вазы. Выписала парочку чеков на довольно крупные суммы. В общем, проявляла щедрость во всем, кроме разговоров о самой себе! Разумеется, она была хорошо воспитана и не отшивала меня открыто, но, судя по выражению ее лица, считала мои намеки и наводящие вопросы очень нахальными. Поверьте, я, если надо, могу и лису перехитрить! – добавила Уинн. – Но с ней у меня ничего не получалось. К ней было не подступиться… Если честно, мне ее не хватает.

Уинн отпила кофе.

– Естественно, я попыталась зайти с другой стороны, то есть расспросила Джанин Катто. Джанин и рада была бы посплетничать о своей хозяйке, вот только сказать ей было нечего. Говорила, что «миссис Смитон не очень болтлива», поэтому ей ничего не известно. Правда, она знала, что Оливия какое-то время жила во Франции, но насчет всего остального… Джанин ужасно удивилась, узнав от меня, какое интересное прошлое было у ее хозяйки. В конце концов я решила, что Оливия на собственном горьком опыте узнала цену откровенности и выстроила надежную линию обороны против тех, кто пытался вторгнуться в ее личную жизнь.

– Я как раз хотела спросить, – сказала Мередит. – Значит, они с этой Вайолет были любовницами? Тогда понятно, почему она вдруг уехала из Англии. В то время у нас очень нетерпимо относились к нетрадиционной сексуальной ориентации.

– Оливия никогда не скрывала истинной природы их взаимоотношений, – ответила Уинн. – Она была не из тех, кто прятался по углам или притворялся. Видите ли, я верю, что они могли бы остаться в Лондоне, если бы вели себя, как тогда говорили, тактично. Но они не вели себя тактично. Во всяком случае, Оливия. Вайолет Доусон, возможно, и предпочла бы маскироваться за скромным фасадом старой школьной дружбы. У нее, дочери сельского священника, не было денег. Насколько мне известно, до того, как они с Оливией зажили общим домом, Вайолет жила в качестве так называемой компаньонки у целого ряда пожилых дам. Ведя такую жизнь, она приучилась считаться с мнением других людей. Она ведь понимала, насколько это, в конце концов, важ

Продолжить чтение