Громов: Хозяин теней – 4
Глава 1
«…аз рех: Не сотвори себе Кумира ни всякого подобия, елико на небеси горе, елико на земли низу, елико в водах и под землею, да не послужиши, да не поклонишася им. Народ же Российстий сотворих себе кумира в царе своем нечестивом Павле Гольштинском, иже вошед на престол Мономахов путем беззакония, уморив братьев своих и тем уподобихся окаянному Каину. И многие скверны сей царь бе соделатель во мнози лета своего царения. При восшествии на престол повесил он Муравьева Апостола, иже бе за народ и правду. Во Молитвословиях приказует нечестивец-царь имя свое печатать буквами крупными, Мое же имя возле его изображено печатаю мелкою. Судьи его лихоимцы, чиновники грабители, народ отдан им и содержится им, царем, противно закону моему, в крепости у дворян. Он же сам, яко Фараон, потешается токмо наборами рекрутскими, да поборами денежными, да потешными полчищами своими, именуемыми Гвардия.»
Видение старца Кондратия[1]
Протяжный вой фабричного гудка пробился сквозь стену, отогнав остатки сна. Я разлепил глаза. Гудок длинный. Стало быть, пять часов[2]. Самое оно – выползать, умываться, перехватить какой еды и вперёд, крепить мир трудом.
– Падла, – выдохнул Метелька, переворачиваясь на другой бок. Тощую подушку он прижал к уху, но это зря. Не поможет. Стены тут тонкие, едва ли не картонные, а гудит так, что до костей пробирает.
Захочешь – не проспишь.
– Вылезай, – я нашарил ботинки.
Пол, само собою, леденющий. Стены не лучше. Стёкла вон изморозью покрылись, причём изнутри. Стало быть, хозяйка опять на дровах экономит. Или это высквозило так? Весна на дворе, а за окном – снега лежат, серые, грязные, поизносившиеся. И днём, когда солнышко выкатывается, снега начинают таять. Ручейки воды пробивают себе путь к ржавым кирпичным стенам окрестных домов, и питают этот самый кирпич, и без того рыхлый, пористый, будто из ваты сделанный. Оттого внутри домов становится ещё более сыро, хотя недавно мне казалось, что это невозможно.
Ещё как возможно.
– Давай, давай, – я дёрнул Метельку за ногу, содравши носок. – А то потом опять пожрать не успеешь и всю смену ныть будешь, что голодный.
Вода в ведре подёрнулась хрустящей корочкой.
Чтоб…
Ледяное прикосновение пробудило и заставило отряхнуться. Рядом, фырча и матерясь, умывался Метелька. А рядом, грохоча и охая, вздыхая и пришёптывая молитву, копошилась старуха. Я слышал и шаги её, и хлопанье двери.
И ворчание.
Надеюсь, самовар поставила, а не как обычно.
Съеду. Вот как пить дать съеду. И работу эту на хрен пошлю. И революцию. Изобрету чего-нибудь этакого, время опережающего, продам и, позабывши обо всём, буду жить-поживать, добра наживать. За окном ещё муть. Солнце и не проклюнулось даже, а ещё вон туманы. То ли сами по себе, то ли дым от заводских труб снова упёрся в небесную твердь да с неё уже потёк наземь. Тут хрен поймёшь. Но сегодня туман хоть не жёлтый, всё хлеб. Нет, уходить отсюда надо бы. Ещё месяц-другой и убираться, а то никакого здоровья не хватит, чтоб…
Самовар был едва тёплым, и старуха, на мой вопрос, только недовольно поджала узкие губы. В глазах её читалось глухое раздражение: ишь, какие переборчивые. Другие бы радовались, что чаем поют. А мы вон жалуемся. Зато хлеб напластала тоненько-тоненько. Куски вон аж светятся. Маслом едва ль по краю мазнула.
– И всё? – я нахмурился.
Квартиру точно менять придётся.
Хотя на что ты её поменяешь.
– Продукты нынче дороги стали, – старуха поджимает тонкие губёнки и глаза её, едва различимые впотьмах – свечи она тоже экономит, обходясь лучиною – стали особенно злые. – Не накупишься.
Ну да. А то, что в доме по вечерам копчёным пахнет, это так, совпадение? Или вон не знаю, что она в своём закутке, отгороженном ширмою, колбасы прячет да банки с вареньями? Может, я бы и стерпел, но холод. И нам двенадцать часов пахать, что характерно, без перекуров и прочих глупостей. А потому я молча поднялся и, одёрнув ширму, наклонился.
– Что творишь! Что творишь! – заверещала старуха, замахала руками, засуетилась, впрочем, не рискуя ударить. Так, грозила сухонькими кулаками и повизгивала. – Поставь! Не твое!
– Моё, – я вытащил и колбасу, и варенье. И Метелька, хмыкнув, принялся пластать высохшую до деревянной твёрдости палку на ломти. – Я тебе платил? Платил. За комнату. и за стол. Ты обещала, что будет тепло.
– Мне тепло! – старуха выпятила губу.
Ну да.
Она ж пять юбок напялила, три кофты и ноги тряпками обернула. А спит под пуховым одеялом, которое раза в два толще наших с Метелькой вместе взятых.
– А мне нет, – рявкнул я. И пригрозил: – Съедем.
– И куда?
Не испугалась. Подошла бочком так и, высунув ручонку из складок кофт да шалей, цапнула сразу три куска. Один в рот, остальные – в рукава. В рукавах этих, как я успел понять, много чего хранилось: сушки и сухари, окаменевшие пряники, анисовые карамельки и мятые, раскрошенные почти сигареты.
Курила старуха много и дым дешевого табака пропитал, что её одежды, что её саму.
– Куда-нибудь.
– Ага, кто вам, оглоедам, комнату сдаст, – она налила себе чаю, разбавив не единожды запаренную заварку тёплою водой. – Это я жалостливая.
Как же. Жалостливая.
– …пустила, не побоялась. Комнату дала.
Скорее угол. Комната у старухи у самой была одна, хоть и довольно большая по местным меркам. И особо важно – крайняя. Расположенная в дальнем конце узкого кирпичного дома, подозреваю, в прежние времена служившего конюшней, комната эта имела отдельный вход, а тот, что в общий коридор выводил, ещё супруг старухи, когда живой был, заложил кирпичом. А старуха и шкаф придвинула, развернула так, что образовался закуток, куда влезли две кровати. Между шкафом и стеной протянула веревку, на которой повисло старое покрывало. Себе старуха оставила место у единственного окна.
Добрая.
Как же. Скорее уж боязливая. А ещё экономная. Вот и теперь из трёх лучинок одну оставила, мол, и без того хватит. Как она сказала? Свой рот и в темноте не потеряешь, а остальное – от лукавого.
Стол вытянули на середину комнаты. Массивный, он возрастом, верно, мог поспорить с хозяйкой этой комнатушки, впрочем, как и остальная мебель. Нам с Метелькой дозволено было использовать целых две полки в шкафу, а ещё ящики под кроватями. Но и полки, и ящики старухой периодически обследовались, причём факт сей она нисколько не скрывала:
– Ещё сховаете чего не того, – сказала она, когда я в первый раз претензии предъявил. – Революсьёнеры.
Это слово она произнесла с немалым удовольствием.
Чай мы допивали в тишине. Старуха спешно жевала или прятала колбасу, поглядывая на нас с Метелькой недобро. Но ругаться не ругалась. Знала, что и ей с нами повезло. Другой бы кто за такие шутки в ухо дал бы, не поглядевши на возраст. А мы вот старость уважаем.
И пить не пьём. И во хмелю не буяним. Золото, а не квартиранты.
Я поднял воротник старого тулупа, который затянул куском веревки. Метелька подавил зевок.
– Рано ещё…
Небо бледнело.
Улицы пока оставались пустынны. До завода всего ничего, вот оттягивают до последнего.
– Пошли. А то опять в толпе маяться.
Сапог проломил тонкую слюдяную корку. По ночам ещё прилично подмораживало, но к обеду распогодится. А там уже и до лета рукой подать. Воздух вонял серой и гнилью, тухлой водой, что собиралась в канавах. Со снегом сходили и нечистоты, которых тут было во множестве.
Петербург, мать вашу.
Культурная столица. В мире здешнем в принципе столица, куда мы ехали, ехали и вот, приехали. Встречай, родимая.
Добирались долго.
Сперва Еремей полз какими-то просёлочными дорогами, петляя, что заяц. Где-то там, близ села, название которого в памяти моей не сохранилось, мы заприметили стоявшую в отдалении церквушку, где и выгрузили иконы. Ну и спящую девицу тоже. В самую церковь занесли и одеялом укрыли. Оно-то, может, до заутренней всего ничего оставалось, но с одеялом надёжней. Мишка ещё порывался сказать, что так неможно, что это опасно и надобно передать несчастную в заботливые руки родителей, но на вопрос, как этот сделать, чтоб самим не засветиться, ответить не сумел.
– Как-нибудь выживет, – сказал я ему. – Мы и так её спасли.
Потом были другие дороги.
И другие деревни.
И чем дальше от границы, тем больше их становилось. Где-то там, близ очередной, бросили машину, добравшись до станции пешком. И уже в поезде, в тряском вагоне третьего класса, я поверил: вырвались.
Нет, что искать будут, это, конечно, факт, но потом.
И пусть ищут.
Пусть хоть обыщутся, но передышку мы получили.
Трястись пришлось долго.
Несколько пересадок.
Вагоны, отличавшиеся друг от друга разве что степенью изношенности. Люди, которые тоже казались одинаковыми. И мы в своей разношёрстности как-то легко вписались в общий хаос.
А потом вот Петербург.
Почему-то я ждал, что город будет похож на тот, оставленный в прошлой моей жизни. Зря. Двухэтажное, какое-то странное на мой взгляд строение Приморского вокзала поднималось над окрестными одноэтажными домами, половину из которых и домами назвать было сложно. Потемневшие доски, какая-то бесконечная змея крыш, перетекавших из одной в другую. Рёв скотины.
Ругань.
Вонь.
Редкая чистая публика спешила удалиться, мимо сновали грузчики и пассажиры из тех, кто попроще. Тащили тюки и целые тележки, гружёные доверху. И по-над этим бедламом висел туман из дыма, смога и сизого рыхлого тумана.
– Там он, – Еремей огляделся. – Фабрики. Если на них идти, то и жильё надобно искать поблизу.
Вот и нашли.
Я похлопал себя по плечам, разгоняя заледеневшую кровь.
Ничего. Смена начнётся и взбодримся. Меж тем на улице прибавлялось народу. Спешили мастера, которым положено было являться раньше. И те, кто, как и мы, не хотел попасть в толпу. Там-то потом поди-ка докажи, что не опоздал, а на проходной вновь затор случился.
– Эй, – нам помахали с другой стороны улицы. – Доброго утра!
Филимон радостно ощерился и сплюнул через свежую дыру.
– Зуб выдрал? – поинтересовался я.
– Ага! Сам, – с гордостью произнёс он.
Зубов у Филимона оставалась едва ли половина от положенных природой, да и те жёлтые, покрытые плотной коркой то ли налёта, то ли зубного камня.
– Чистить начни.
– Скажешь тоже, – Филимон сунул руки в карманы и произнёс с убеждённостью: – Не поможет. А порошок в лавке дорогущий.
– В лавке всё дорогущее, – Метелька подавил зевок. – А у нас старуха опять на дровах экономит. И чай еле тёплый. Колбасу спрятала.
Филимон пожал плечами:
– Жадная она. Я тебе сразу говорил, давай к нам.
Это в комнату, в которой жили четырнадцать человек? Причём комната была мало больше старухиной. И кровати стояли тесно, рядами. Меж ними натянули веревки, а на них повесили старые простыни.
– И деньгу сбережёшь. Вон, с Шушером перекинуться. Он и ещё Шило во вторую работают. А вы в первую. Посменно можно спать. И сколько вы старухе платите? А тут за кровать рубль в месяц выйдет![3]
Ну да. С его точки зрения изряднейшая экономия.
– Ещё пару в артель кинешь.[4] У нас ничего мужики, честные…
На проходной собиралась толпа.
В нос шибануло ядрёной смесью запахов: кислой капусты, немытых тел, дымов, сажи и химии.
– …а по постным дням, так…
Филимон продолжал расхваливать экономность и выгоды артельной жизни, но я уже не слушал. Во внутреннем дворе было людно и суетно. Здесь уже запах химикалий, земли и силы почти перебивал вонь дерьма, доносившуюся от ретирадников.[5] Небось, опять того и гляди переполнятся.
– А, явилися, оглоеды, мать вашу… – мастер вывалился наружу, придерживая одной рукой портки, другой – фляжку, которую, верно, пытался в портки скрыть, а она вон не давалась. – Чего вылупились?
Он был уже пьян.
Или скорее следовало сказать, что пребывал в обычном своём состоянии. За всё время работы трезвым мы его не видели. Но так-то по общему признанию Митрич был мужиком справным. Меру в питии знал. Матюкаться матюкался, однако рук без повода не распускал. Ну и штрафы выписывал исключительно по делу, закрывая глаза на огрехи мелкие и в целом работе фабрики не мешающие.
В общем, золото, а не человек.
– Идите, – он подтянул портки и закашлялся.
А я…
Я уловил тонкий аромат лилий, который стал уже настолько привычным, что я к нему даже и притерпелся. Да и то, запах появился и исчез. Что до красных пятен на руке, то ладонь Митрич поспешно вытер о штаны и махнул. А мы… мы пошли. Чахоткой тут никого не удивишь.
И не только ею.
Лишь Тьма, крутанувшись, подхватила пару чернильных пятен, что выползли на запах крови, и заурчала довольно.
– Охота? – раздался в голове шелестящий голос.
И я кивнул, подумавши, что хоть кто-то ходит сюда с удовольствием.
Глава 2
«На Петербургском тракте квартиры для рабочих устраиваются таким образом. Какая-нибудь женщина снимает у хозяина квартиру, уставит кругом стен дощатые кровати, сколько уместится, и приглашает к себе жильцов, беря с каждого из них по 5 коп. в день или 1 руб. 50 коп. в месяц. За это рабочий пользуется половиной кровати, водою и даровой стиркой»[6]
Из отчёта ревизинной комиссии о бытии рабочих, представленного князю Н.
– Сдохну я тут, – Метелька забился в наш закуток у дальней стены и, сев, вытянул ноги. – Савка, вот… вот скажи, на кой оно тебе?
Сказал бы, да сам уже не уверен.
Смену мы отстояли. Работа тут несложная: стой при машине и подсыпай сырьё, которое мальчишки подвозят. Детей на фабрике много. Одинаково тощие, большеглазые и вечно голодные. Вон и теперь вьются, приглядывая, не поделится ли кто куском хлеба. Сперва мы делились. Жалко их было. Метелька разве что ворчал, что на всех не напасёшься. Прав оказался. Теперь вон прячемся в уголок и жуём всухомятку хлеб с отбитою у хозяйки колбасой. Стена тёплая. В ней трубы, по которым раствор бежит, они и греют. Не оттого, что хозяин добрый, а технология требует, чтоб вода горячею была, так раствор более насыщенным получается и выход лучше. Вот котельная и старается.
В котельную я как-то заглянул интереса ради и понял, что вот он, ад воплощённый. Огонь. Жар и черти чумазые с лопатами, подкидывают уголь в топки, матерясь на чём свет.
Неблагодарная работа.
Хотя благодарной тут и нет. Мастера и те, пусть и получают в разы против обычных рабочих, но и спросу с них куда больше.
– Анчеев вон едва на ногах стоит, – Метелька этими самыми ногами пошевелил. – То и дело в кашле заходится. Выгонит его Митрич.
И вздохнул.
Жалко, стало быть. И мне жалко. Вот… только и жалости на всех не хватит. Как не хватает целителей или хотя бы лекарств. Да ладно лекарства, те же фильтры бы поставить, очистку, а то ведь чахотка, она не только из-за заразы, она от дыма этого, который в безветренные дни прямо на фабрику и ложится.
Смога.
От духоты и тесноты.
От голода вечного. И ещё от тварей. Последних тут было едва ли не больше, чем людей. Они давно уж обжили это местечко и поначалу нагло шмыгали под ногами, цеплялись за людей, присасывались к таким вот, как Анчеев, уже обречённым, но пока ещё стоящим на ногах. Тени тянули из них, и без того ослабевших, остатки жизни, погружая людей в престранное состояние отупения. И тусклые пятна икон, развешенные по стенам и по-над окнами вряд ли как-то могли исправить ситуацию.
Теперь-то, конечно, количество тварей поубавилась, да и оставшиеся благоразумно держатся в стороне. И хочется думать, что чего-то тут мы да и изменили к лучшему.
– Ешь, давай, – ворчу.
Перерыв тут короткий. Смена длится шесть часов. Отработать надобно две. А между ними – передышка. Поговаривали, что при прежнем хозяине на перерыв даже воду привозили, горячую, но новый этакие глупости пресёк.
Мол, тяжкие времена настали. Надобно экономить.
– Митрич злой, как чёрт, – Метелька, даже уставший – лицо его покрывали пот и пыль – категорически не имел сил молчать. – Вроде как Прокофьева теперь точно погонят.
– Вроде как.
Слухи о скором увольнении нынешнего управляющего ходили давно, пожалуй, если не с первого дня нашего тут пребывания, то со второго точно. А потому я не особо верил.
– Не, теперь точнёхонько. Сення должен новый приехать. Управляющий. И чего от него ждать, так не понятно.
Ничего хорошего.
Странно это было. В прошлой жизни мне не случалось работать, чтоб на нормальной работе или там заводе. А теперь то ли карма настигла, то ли собственная дурь. Вот и киваю. Икаю и подбираю крошки хлеба. Жрать хочется дико. Жрать вообще хочется почти всегда. Расту, чтоб вас.
И так, стремительно.
То ли тело, наконец, избавившись от проклятья, переборов болезнь, вдруг решило себя укрепить. То ли просто возраст такой, но за прошедшие пару месяцев я вдруг как-то совсем уж неправдоподобно вытянулся, сделавшись и выше Метельки, и шире его в плечах.
И Тени подросли.
– Сидите, – Филимон отыскал нас и в этом тёмном углу. – Там это, новый управляющий прибыл.
– И?
– Такой весь из себя, мордатый… на Прокофьева материться. И на мастеров. И на Митрича тоже. Выгонит, как пить дать.
– И кого возьмёт?
– А кто его знает. Важный. Харя – во, – Филимон развёл руки. – И в костюмчике белом.
Это он зря. Фабрика у нас, пусть и не совсем грязная, но производство – оно производство и есть. Вон, пыль в воздухе до сих пор кружится.
– А при нём ещё четверо. Один писарчук, ещё вроде как барин, молодший, из Ярославля приехал.
– Сам? – а вот это интересно. Я мысленно дотянулся до Тьмы.
И та откликнулась, поспешно заглатывая отловленную где-то в сплетениях труб тварь.
– Ага, – Филимон протянул руку и стащил полупрозрачный ломтик сала, который спешно засунул за щёку. – А… хорошее. Где брали? Старуха делала?
– Грабки попридержи… так выходит, что он теперь не просто так барчук, а наследничек? Или этот не старший?
Я вцепился зубами в горбушку.
И прикрыл глаза.
В первые дни тени не отходили далеко, явно не желая оставлять меня без присмотра, но постепенно освоились, а там и увлеклись охотою. Благо мелких тварей на фабрике обретало приличное количество.
Раньше.
– …воняет, – я услышал раздражённый нервный голос. И увидел лицо человека, прижимавшего к носу платок.
Их и вправду четверо.
А встречать вышла целая делегация. Оно и понятно. Это для Филимона Митрич начальство и авторитет, а вот в общерабочей иерархии место его где-то ближе к основанию пирамиды.
На вершине держится Прокофьев.
Про него Мишка рассказывал, что весьма толковый человек. Мишка его, собственно, на это место и посадил. Фабрика-то Воротынцевская. Одна из многих. Только эта из числа недавно купленных, а потому и стоит наособицу, и попасть сюда проще. В старые-то чужаков не возьмут. Там и платят хорошо, и условия такие, что по нынешним временам почти люкс, а значит, реально желающих поработать хватает.
– …признаюсь, разочарован.
Мишкиного родственничка я сразу узнал. Не по сходству с Мишкой, конечно, но потому как печатали его фотографию в газетах.
И с похорон.
И с награждения. Награждали, конечно, не его и даже не его папеньку, но старика Воротынцева и посмертно. А поелику покойник сам за наградой явиться не способный, то и передали оную в руки любящей родни.
На фотографиях Клим Воротынцев был мордат и серьёзен. В жизни, впрочем, отличался не сильно.
Разве что мордатости чуть больше.
И взгляд этот надменный снимки не передали. Стоит чуть в стороночке, с тросточкою в руке и взирает на происходящее пренедоуменно, будто до сих пор не осознал, что произошло.
Всё он осознал.
Или, точнее, папенька его. Вон, и место старика в Думе занял, а никто-то и не воспротивился. Как воспротивишься, когда Государь-батюшка заявил, что подвиг отца проложил дорогу детям?
Все и согласились.
И ни одна падла не задумалась, что детьми они не являются. Родня? Родня. Государь желает видеть Воротынцевых в Думе? Пускай себе.
Пару статей выпустили, в которых народу живописали, какой наследник у Воротынцевых замечательный. И послужить он успел. И медалек за службу получил. И в Дворянском собрании местечковом отмечен был за мудрость великую… в общем, такой клад только закопать.
Этим и займусь, но чутка попозже.
– …никакого порядку… – это говорит не сам Воротынцев, но типчик в светлом костюме, который из-под распахнутой шубы виднеется. При нём ещё двое. Один с пухлым портфелем, видать, нужные бумаги припёр. Второй при блокнотике, куда что-то черкает. Никак речь конспектирует, для потомков.
Злой я что-то сегодня.
Но это с недокорму, не иначе.
Или от усталости?
– …выработка упала на десять процентов! Доходы за последний месяц и вовсе на треть снизились, – голос этого, в шубе, был визгливым.
– Так не сезон, – попытался возразить Прокофьев, но как-то без особой страсти.
Он держался спокойно, как человек, всецело осознающий, что участь его решена, а потому тратить силы на бесполезную суету смысла нет.
– Почему-то остальные фабрики вполне справлялись с планом!
– Возможно, остальным фабрикам его и не повышали. К тому же были проблемы с поставками сырья.
Были. Подтверждаю.
Вон, аккурат после Рождества пару недель вовсе в одну смену работали по причине того, что сырья этого как раз недовоз случился.
– Но вы даже не попытались снизить расходы!
– Куда уж ниже, – Прокофьев поморщился, а Тьма, спрятавшаяся за его спиной, поглядывала на гостей с интересом. Правда, интерес у моих теней большей частью гастрономический, поэтому я мысленно погрозил пальцем.
Не здесь.
Не при свидетелях.
Тьма вздохнула.
– Куда? Оплата рабочих у вас едва ли не выше…
– Савка, – Филимон толкнул в бок. – Чегой это с ним?
– Спит.
– Не припадочный, часом?
Припадочных тут боятся. Тоже интересный выверт сознания. Чахоточных, которых вокруг полно, никто не опасается. А вот не приведи боже припадку эпилептическому случится, мигом в юродивые запишут.
– В жопу иди, – отозвался я, не открывая глаз.
– …непомерное расходование…
– А чего спишь? Ночью не выспался?
– …премии, доплаты…
– Филька, отвянь, – это уже Метелька. – Тебе чего, заняться нечем? Сейчас вона, займут.
– …почему не открыли заводскую лавку? Вы разве не получали письмо с рекомендациями…
Я вздохнул и открыл глаза.
Всё понятно. Эффективный, мать его, менеджмент пришёл на помощь частному капиталу. Главное, мир другой, эпоха другая, магия вокруг, а тут всё по-прежнему. Разве что в моё время это всё было похитрей. Системы премирования и депремирования, косвенная стимуляция и мозговтирательство, когда вместо денег людям пытались впарить идею единства, общей цели, на которую надо положить здоровье, и всякой прочей лабуды.
В какой-то момент это, конечно, работает.
Урезание расходов логичным образом позитивно сказывается на росте доходов. Вот только рост этот кратковременный. Нет, если менеджер реально грамотный, он сумеет обойти острые углы, и урежет там, где можно, и работу перераспределит толково. Но проблема-то, что грамотных единицы.
А эффективных – много.
Вот и режут они зарплаты с премиями. Места сокращают.
Разрывают контакты с надёжными поставщиками, проталкивая тех, кто даст аналогичный продукт дешевле. Правда, поначалу аналогичный, а потом начинаются то задержки, то качество резко падает, то пересорты с кривою логистикой. С техникой тоже. Если забивать на обслуживание, которое почему-то в большинстве своём лишним считают, то рано или поздно придётся платить за ремонт.
А это опять же вылетает совсем в другие суммы.
Ну и с людьми.
Грамотный мастер тянуть лямку за троих не станет, особенно, когда за это платят большим человеческим спасибом. Плюнет и уйдёт искать новое место. А найдя, ещё и приятелей своих сманит. Кем дыры затыкать? А тем, кому особо выбирать не приходится.
Их ещё обучи.
Вложись.
И надейся, что эти тоже не сбегут, на ноги вставши. А те, которые не бегут, так лучше бы наоборот. И начнётся. То процент брака запредельный, то простои, то откровенный саботаж, причём не со зла, а с кривых рук и пьяных глаз.
Что-то я прямо распереживался по старой памяти, будто это моя фабрика и мои проблемы. Нет, то что будут мои, это как пить дать, потому как любая экономия в глазах таких вот идиотов начинается с урезания зарплат и повышения нормы выработки. А они тут и без того немалые.
Ладно, как-нибудь выдюжим.
В конце концов, мы с Метелькой не на одну зарплату живём.
Раздался короткий гудок, намекая, что перерыв подходит к концу. И Метелька поспешно облизал пальцы, поднимаясь. За опоздание к станку могли и штрафа выписать.
И будут выписывать.
Работа у нас не так, чтобы сложная. Стой себе да вытряхивай содержимое мешков в широкий зев машины. Заодно уж следи за давлением, которое надо то прибавлять, заслонку открывая, то убавлять, чтоб не сорвало чего. Порой и спускать приходится, и тогда над машиной вырывается тонкая струя пара. Но это редко. Машины старые, трубы тоже, и давление держат не особо.
Мешки подвозят на тележках. Метелька срывает бляхи с пломбами, которые надобно складывать в отдельную коробку – по ней потом выработку и посчитают. Потом вдвоём подхватываем мешок и высыпаем, стараясь, чтоб ничего-то мимо не просыпалось. Ну и чтоб мешок не затянуло. Тот, кто проектировал здешние машины, о технике безопасности имел весьма своеобразное представление. Вон, если наклониться, видно, как вращаются, поскрипывают стальные валы. Широкие лопасти лезвий, на них закреплённых, переминают и куски древесины, и какие-то корни, кости, порой выплёвывая в лицо облака мелкой трухи. И всё бы ничего, да труха эта напрочь пропитана силой. И мне-то оно лишь в радость – тени готовы по каплям собирать, а вот Метелька чихает и к концу дня обрастает этой вот силой, что камень мхом. Призрак и Тьма, конечно, соберут, вылижут, да…
В общем, вредное тут производство.
Дрянь эту, в мешках, доставляют с той стороны. Как я понял, единственная виденная мною полынья, была мелкой, а встречаются такие, что и побольше, в которые и людей нагнать можно изрядно, и даже технику какую-никакую протащить. Техника и снимает верхний слой почвы, пакуя его в мешки. А уж тут, на фабрике, идёт дальнейшая обработка.
– Не зевай, – раздался крик слева. И тут же – глухой грохот и мат. Что там случилось, не знаю, но кровью не завоняло, уже хорошо.
– Савка! – рявкнул Метелька, пихая в бок. – Глянь, ща станет…
В мешках попадалась не только земля с корнями. Её наша машина вполне себе пережёвывала, а вот камни – дело другое. Мелкие-то разминались и уходили по кишке конвейера дальше, а вот крупные навроде того, который бахнулся у нас, могли и машину сломать.
Здоровущий. Точно меж валами не пройдёт.
И я спешно потянулся к рычагу.
Поддавался тот туго, и камень успел пару раз бахнуться о широкие боковины ножей. Но машина пыхнула паром и остановилась. Так, теперь второй ступор.
– Савка, не глуши, я сейчас, он близенько лежит.
Метельку, уже готового нырнуть в пасть машины, хватаю за шкирку. Вот сколько раз ему говорено! И не только ему. Инструкция есть, а…
– Питание.
По правилам я должен закрыть заслонку и дождаться, пока давление внутри машины снизится. И, клянусь, это очень и очень правильные правила.
– Она потом раскочегариваться будет вечность, – ворчит Метелька, а я окончательно отрезаю машину от потока. И стравливаю пар. Резкий свист бьёт по ушам. Само собой, пар выносит и труху, и сила изнанки повисает под потолком. Это тут же привлекает теней. И Призрак, отталкиваясь от пола, взмахивает крылами.
А я вгоняю меж валов пару железных штырей.
Этого уже в инструкции нет, но бережёного, как говорится…
– Что тут происходит? – голос уже знакомый.
А тип без шубы.
Ну да, в цеху жарко. И трубы греют. И машины. И так-то работёнка физическая согревает.
– Камень, ваше благородие, – Метелька спешно сгибается в поклоне. – Попался вон. Если не достать, то поломит…
Я тоже спешу согнуться, но взгляд сам цепляется не за этого, нового управляющего, а за Воротынцева. Надо же, как близко.
Руку протяни…
Или вот не руку. Убивать можно по-разному.
Глава 3
Молодому купеческому товариществу требуются крепкие мужчины в возрасте от 16 лет для вольного артельного промысла. Умение владеть оружием приветствуется. Заработок – от 100 рублей в месяц. Медицинское обслуживание. Страхование жизни и здоровья.
Сплетникъ
– Камень? – переспрашивает он. – Могу я взглянуть?
И не дожидаясь ответа, отодвигает, что этого управляющего, что Прокофьева. Сам же легко запрыгивает ко мне. От Воротынцева воняет кёльнской водой. И весь он такой вот…
Такой.
Как Мишка при первом нашем знакомстве.
Сразу видно – аристократ. Рубашечка беленькая, костюмчик по фигуре шит, посадки идеальной. Обувь, правда, уже не блестит, а волосы – вполне. На пробор разобраны, смазаны бриллиантином и уложены по моде, лёгкой волной.
Над губой усики, реденькие, но есть.
– И откуда вообще этот камень взялся? – в глубины машины Воротынцев глядит с немалым интересом и слегка морщится, то ли от пыли, то ли силу, которой от механизма фонит конкретно так, чувствует.
– Да ясно же, сами бросили, чтоб не работать, – управляющий морщится, но тоже лезет. Ему, в отличие от Воротынцева, костюмчика жаль. Но и отстать от хозяина он не может. Вот прётся, при том нас с Метелькой взглядом прожигает и явно запомнит.
– Мы получаем сырьё без предварительной очистки, – Прокофьев лезть не стал. И места мало, и смысла коленца выписывать никакого. Вот и стоит в стороночке, но пояснения даёт. – Хотя камни встречаются не так и часто.
– И что нужно делать?
Надо же, какое искреннее любопытство. Хотя вот платочек достаёт и к лицу прижимает. Пахнет от станка своеобразно.
– Достать, само собой. Эй ты, лезь, – тросточка нового управляющего толкнула меня в плечо. И вот немалых сил стоило удержаться, не перехватить её.
Спокойно.
Всё одно ведь собирался камень доставать. Вот и поднимаюсь, переваливаюсь через край, находя махонькую приступочку, которую оставили изнутри как раз для таких случаев. Ну и ещё когда машину моют, тоже пригождается. Но это по словам Филимона происходит редко. Сама приступка не сказать, чтоб надёжная, даже под моим весом скрипит, и ноги на ней едва вмещаются, а Метелька уже подаёт крюк. Машина разогрета и металл ручки, за которую по задумке конструктора надо придерживаться, обжигает ладони. Терплю. Камень получается зацепить на сразу. Он, поганец, крепко застрял между валов, и крюк то и дело соскальзывает.
– Вот о чём я вам говорил, – новый управляющий снова тычет в спину. – Это просто наглядная демонстрация того, как бездарно…
Камень грохочет, перебивая вдохновленную речь.
А я подхватываю его и выбираюсь. С облегчением.
– …время. Вместо того, чтобы просто поставить машину на временную паузу, они полностью отключают её от питающих систем, стравливают давление внутри системы. И теперь на восстановление необходимого для работы…
Я кидаю камень в ящик, который стоит тут же. Булыжники тоже пойдут в переработку, но машины для них нужны другие.
– Это не прихоть. Это вопрос безопасности, – Прокофьев всё же не выдержал. – К сожалению, практика показывает, что обычного ступора недостаточно. Иногда он просто не срабатывает, и машина начинает работу. Если в это время внутри находится человек, то…
Он выразительно замолчал, позволяя самим додумать.
А Мишка рассказывал ведь.
Он вообще был против, чтобы мы сюда устраивались. Мол, неполезное это место для детского здоровья. Хотя как раз с точки зрения местных мы детьми уже не были. По документам четырнадцать исполнилось? Стало быть, работаем по взрослому разряду.
Правда, с урезанною платой[7].
– Просто нужно внимательней быть. И расторопней, – эффективный менеджер скривился. – Такие простои резко снижают производительность. При высокой степени неоднородности сырья некоторые машины простаивают половину срока. А временами работники действительно подкидывают камни, устраивая себе таким образом отдых…
А по Воротынцеву и не понять, чего он думает. Он вообще кажется несколько растерянным.
Я же отпускаю рычаги, и машина, вздохнув, свистнув – что-то не ладилось в магическо-паровых внутренностях её – снова выплёвывает облачко пыли. Огромные валы начинают движение, пусть медленное, сонное, но ножи-зубья перемалывают огромную кость, торчавшую изнутри. И мы с Метелькой, подхвативши очередной мешок, вытряхиваем содержимое его.
– Выглядит очень… опасно, – Воротынцев поёжился. – И я понимаю ваши резоны, однако мы должны быть готовы, что новоучреждённое Министерство Труда…
Ага, про эту инициативу на фабрике тоже наслышаны. Только как-то не особо в неё верят. Вот в батюшку-царя, который не знает, как проклятые эксплуататоры-капиталисты рабочих притесняют, верят. А в новое министерство и регламенты всякие – не особо.
– …и привлекать внимание излишним травматизомом…
К нам все резко теряют интерес. На фабрике много иных занятных механизмов, которые надо показать новому хозяину. И процессия удаляется.
– Фух, – Метелька смахнул пот и, прижав ладонь к боковине, заметил. – Надо бы в охладители воды долить, а то выпарило.
Это тоже наша работа.
– Сколько осталось?
– Ведра два, – он заглянул в бочку. – Не хватит. Придётся водовозов кликать. Митрич опять ругаться станет. Может, того… погодить?
Машина явно требовала ремонта или хотя бы регулировки, потому как положенной на смену бочки воды нам давно уже не хватало. Но и оставлять так, как есть, это нарываться. В лучшем случае – встанет, а нас обвинят в поломке, навесивши штрафы. В худшем вовсе рванёт. И тут до штрафов можно не дожить.
Нет, и это меня называли капиталистом?
Да я по сравнению со здешними дельцами был заботлив, аки отец родной.
– Иди, – я поднял очередной мешок. Плечи уже ныли, мышцы опять к вечеру задеревенеют. – Сегодня, глядишь, и не будет.
Нет, надо что-то делать.
Это в теории выглядело просто. Устроиться на завод. Отыскать революционеров. Выйти через них на других, которые с артефактами завязаны, а там уже по ситуации. Вот только оказалось, что тут, на заводе, революционеры, если и есть, то о себе заявить не спешат. На лбу-то у них партийная принадлежность не проставлена. А разговоры… ну, начальство везде ругают. И правительство. И на жизнь жалуются. Стоило ж самим про революцию заикнуться, так мигом с нами вовсе говорить перестали.
На всякий случай.
После того взрыва в Зимнем Третье отделение крепко взялось изводить не то, что революцию, но и всякое инакомыслие. Вот и изводили.
По сей день.
К Митричу Метелька сходил.
И воды доставили. И в целом остаток смены прошёл обыкновенно. Разве что с каждым выброшенным в зев машины мешком крепло желание сбежать.
Знать бы куда.
Из проходной мы вывалились и хотелось бы сказать, что глотнули свежего воздуха, так ведь ни хрена подобного. Воздух за день настоялся, напитался, подкормился фабричными дымами. И потому ночь здешняя уже отливала желтизною, впрочем, как и остатки снега.
– Сав, а Сав, – Метелька сунул руки в карманы. – Как-то оно всё… не так. Может, пошли пожрём куда?
– Пошли, – согласился я.
Проблема ведь даже не в сменах этих. И не в том, что на нас, молодых и рьяных, идеально подходящих под портрет потенциального революционера, эти самые революционеры выходить не торопились. Проблема в том, что с этой отупляющей работой ни на что другое сил не остаётся.
Завод.
Отдых.
Война с бабкой, которая всё норовит сэкономить. И снова завод. А в единственный выходной хочется сдохнуть. Но вместо этого приходится причёсываться и идти в церковь, ибо за моральным обликом трудящихся если не следят, то всяко приглядывают. Митрич вон на входе стоит, почти как на проходной. И раз-другой глаза на неявку закроет, а на третий штраф влепит.[8]
Или паче того объявит безбожником.
Почти клеймо.
Потом же собираться и в гости, ибо если не явишься, Танька в волнение придёт. С неё станется самолично заявиться, проверять, что ж этакого приключилось.
В общем, как-то оно всё не по плану.
И не хотелось не то, что мести, ничего не хотелось, просто упасть и выспаться, наконец.
В корчме было темно и душно. Под низкою крышей дым висел тёмным облаком. Столы стояли тесно и все-то почти заняты были, хотя, вроде, не зарплатный день.
– Савка! – Филимон вскочил и руками замахал. – Ходь сюды! Да двигайтесь, кому говорю… во, с ребятками познакомлю. Хорошие ребятки.
Хорошие.
Только чужие напрочь.
Кажется, зря я на планы грешил, потому что рабоче-пролетарского в Филимоновых знакомцах было мало больше, чем в моей дорогой сестрице.
– Это вот Савелий. Да садись, садись… товарищи, двигайтесь, – про «товарищей» он сказал шёпотом, но с выражением. И на меня зыркнул, мол, понял ли намёк. – В тесноте, как говорится… а это Метелька. На него не глядите, ещё тот пустобрёх…
Товарищей было трое.
Девица скучающего вида, совсем юный парнишка, чьи светлые волосы поднимались над головой этаким одуванчиком и хмурый усатый мужик, которого, кажется, больше интересовало содержимое его кружки, чем то, что происходит вокруг.
Вот только взглядом он нас одарил быстрым и цепким. И парня, вскочившего было, осадил.
– Доброго вечера, – сказал я, втискиваясь меж пареньком и Филимоном. А вот Метельке досталось место подле девицы.
– Доброго! – этакой оказии Метелька очень даже обрадовался. – Теперь уж точно доброго!
– А это Светлана, Симеон и Светлый.
Они нарочно так подбирали, на одну букву? Скорее всего. Имена наверняка не настоящие.
Как и костюмы.
Да, с виду дешёвые, вот только платье у девицы по фигуре скроено. А на ногах Симеона сапожки яловые, почти новые. И пиджачишко, пусть и простенький, да из шерстяного сукна.
В этом я уж разбираться начал.
Из кармана вон цепочка часов выглядывает. Не золотая, но тут и часы сами по себе экзотика, а уж чтоб карманные и на цепочки – и вовсе редкостная редкость.
– Пива? – Филимон снова подскакивает, и вот его как раз усатый не пытается удержать.
– Квасу, – говорю. И Метелька, подавивши вздох, присоединяется.
– И мне.
– И пожрать бы чего, – поддерживаю, потому как жрать хочется снова. Я вытаскиваю рубль. – Себе тоже возьми…
– Отрадно видеть, – голос у юноши ломкий. – Что хоть кто-то не поддаётся искушению и осознанно предпочитает сохранять ясный ум. Алкоголь губит народ…
И замолчал.
Я тоже заговаривать не спешил. Принюхивался. Пахло от юноши хорошо, чистотой.
Руки у него тоже белые.
А девица вовсе в перчатках. Сидит, потупившись, но нас с Метелькою разглядывает с интересом.
– Щи с потрошками! И пироги ныне, – Филимошка вернулся с тремя кружками. Себе он, видно не проникнувшись речами о вреде алкоголя, взял пива, которое отпил спешно, точно опасаясь, что заберут. – Ух… разбавил, скотина этакая!
Воды и в квас плеснули, и потому хлебный вкус его отдавал кислотой.
– Филимон рассказывал, что вы недавно устроились на фабрику? – подал голос Светлый.
– Ага, – ответил Метелька, квасу пригубив. – Второй месяц как… теперь, небось, погонят.
– Чего?
– А… начальство ныне приезжало.
– Большое?
– Больше некуда, – вклиниваюсь в разговор. – Сам хозяин. В смысле, Воротынцев. Младший. С ним управляющий новый.
– Вот по роже видать – ещё та паскудина, – Метелька ткнул Филимона в бок. – А пироги где? Сказал, чтоб принесли? А то у меня кишки на хребет налипли уже.
И в животе его заурчало.
– У нас аккурат машину остановить пришлось. Камень, – я говорю неспешно, стараясь не слишком глазеть на товарищей. Интересно, натуральные идейники или провокаторы полицейские? Вторых нынешним временем едва ли не больше, чем реальных революционеров. – Этот и придрался.
– Ага, мол, мотору заглушили, отчего простой.
– А зачем глушили?
– Покладено так, – Метелька снова квасу хлебанул. – Потому как если просто ступор поставить, рычажком, тогда сорвать может.
– В системе давление нестабильно. Если прыгнет, то аварийный клапан не выдержит, – продолжаю я. – И выдаст поток в основное русло. Валы крутанёт, тогда и всё, поминай, как звали. А отключение заслонку на входящем рукаве ставит. Её уже выбросом не подвинуть.
– Вы неплохо соображаете.
– Приходится.
– И речь правильная, – товарищ Светлый щурится. – А управляющий, стало быть, не согласен? Отчего же?
– Так если машину отключать, то давление внутри падает. И потом, чтоб его нагнать, нужно время. Машина работает медленно. И есть риск не выполнить норму.
Мы с Метелькой сегодня едва-едва добрали. А Митрич ничего не сказал. Вчера б ещё прошёлся, обозвав безрукими захребетниками, а сегодня только вздохнул и взгляд отвёл.
– Если так-то многие просто стопорят, чтоб потом недоработки не случилось. Прыгает-то в системе не так и часто…
– Однако для вашего управляющего важнее получить прибыль, чем сохранить здоровье рабочим? – поинтересовалась девица.
– Я… вправду за пирогами, а то чегой-то долго, – Филимон вылез.
– Для любого управляющего, – пожимаю плечами. – Собственная прибыль важнее чужого здоровья. И не только для управляющего. Вот даже для вас пять рублей в кошельке будут ближе и роднее, чем вон…
Я окинул корчму взглядом.
– Здоровье того алкаша…
Мужик ещё держался. Он сидел, покачиваясь, взглядом упёршись в опустевший штоф, явно не способный сообразить, куда подевалось его содержимое и надо ли добавлять.
– Цинично.
– Правдиво.
Я допил квас.
– А не обидно? – товарищ Светлый щурился совершенно по-кошачьи и усы его топорщились, и в глазах, янтарно-жёлтых, мне виделся интерес. – Вы трудитесь. Производите… что вы, к слову, производите?
– Сырьё для дальнейшей переработки, как я понимаю.
– Вот… а выгоду с этого имеет фабрикант. Разве справедливо? Вы вкладываетесь своим трудом и здоровьем. А он?
– А он уже вложился. Деньгами. Фабрикой.
И про здоровье он зря. Нормальное производство организовать – тут никакого здоровья мало не будет.
– Не стану спорить. Но если и так, он вложился ведь не по собственной доброте, но из желания заработать.
– А рабочие ходят исключительно потому, что больше заняться нечем?
Метелька на меня косится.
Нет, он и сам сообразил, что за товарищи у Филимона, но во взгляде мне видится недоумение. Я ж вроде как хотел в революцию.
Хотел.
И хочу.
Не столько в революцию, сколько связи их нужны и в целом понимание внутренней кухни.
– Вы правы, – Светлый позволяет себе улыбку и лёгким незаметным вроде бы жестом успокаивает Симеона. Тот аж покраснел то ли от обиды, то ли от распирающего его желания доказать, сколь сильно я ошибаюсь.
Зацепил, стало быть.
– Но ведь в таком случае мотивы и фабрикантами, и теми, кто работает на фабриках, движут одни. Но почему тогда львиную долю прибыли получает владелец фабрики, а не те, кто производит продукт? Почему доходы эти нельзя перераспределить иначе?
– В артелях и распределяют, – пожимаю плечами.
– Именно! – воскликнула девица. – Трудовая артель – это наглядный пример способности народа к самоорганизации! И существование её ясно говорит о том, что при должных условиях простой человек вполне способен выступать как мощная производительная сила! Ему не нужны ни фабрики, ни фабриканты…
Она реально такая дура?
А Светлый уже прямо откровенно улыбается и на меня глядит, чем, мол, отвечу.
Отвечу.
Почему бы и нет:
– Артели редко бывают большими. Чаще всего это дюжина человек. И таких, которые знают друг друга. Выходцы из одной деревни. Или родня. Или и то, и другое сразу. И работают они, как работается. Сегодня так. А завтра этак. А после завтра сорвались и запили. Или не поделили друг с другом черед убираться. Или кто-то у кого-то кусок мяса из щей спёр. Или в делёжке заработку не сошлись… там много чего есть. И производят… скажем, артель за день стачает двадцать пар сапог. А фабрика средней руки – пару тысяч. Артель будет тачать руками, как это делали их отцы и деды. А фабрикант закажет новые станки. И будет вместо одной модели выдавать дюжину. И продавать их не с плеч, на рынке, вопя, что есть сапоги яловые, но откроет магазинчик приличный, в который вы, барышня, заглянете с куда большею охотой.
Девица открыла ротик и густо покраснела.
– А ещё фабрикант заплатит газетчикам, которые напишут, какого чудесного качества он производит обувь. И газетки разлетятся по всему Петербургу. Это ещё сильнее увеличит продажи.
– Вы широко мыслите, – сказал Светлый.
– Как есть. Артель – это хорошо. Но артели не заменить фабрику. И даже если сделать её большой, в сотню человек, то скорее проблем добавится, чем выгоды.
– Вы не похожи на рабочего.
– А я и не рабочий. Мамка была из мещан. Отец – дворянского рода.
В любой лжи главное не врать больше, чем нужно.
– Я незаконный ребенок. Но образование мне давали неплохое. Нанимали учителей.
– А потом?
– А потом сначала отец умер. За ним и матушка. И я оказался в детском доме.
Светлый косится.
И я чувствую легчайшее колебание силы. Ну да, проверяют.
– Там вон с Метелькой познакомился…
– Собрат по несчастью?
– Вроде того. Он из деревенских. У него вся семья в мор ушла.
Метелька кивает.
– С тех пор вот вместе.
А я артефакт заметил: перстенек, такой неприметненький, на мизинчике у Светлого.
– И вас детский дом на фабрику продал? – в огромных очах Светланы бездна сочувствия.
– Да нет. Сами пошли. Из детдома нас забрали. Нашёлся… добрый человек.
Родичем Еремея не назову. Не когда проверяют. Мало ли, чего покажет. Легенду нашу мы давно уж подправили, хотя рассказывать её особо некому.
– Он при семье одной. Служит. Взял вот в помощь. Там хозяин тоже в разорение вошёл. А на руках – сестра да братец, головою скорбный. Вот и пригодились.
– Это… это ужасно.
Молчать про Таньку с Мишкой не вариант. Если уж в этом разговоре артефактом засвечивают, то и на них выйдут. Поэтому скармливаем старую добрую историю. Вдовица, у которой Мишка флигель снял, если что всё-то подтвердит и от себя сочинит самую малость.
А там пусть разбираются в этом ворохе информации, где правда, а где не особо.
– Да не. Нормально. Сперва при них, а так-то хозяин в лавку устроился. Тоже работает. Мы ж на завод решили.
– Ага, – подтверждает Метелька.
– Сперва вот тут. Опыта набраться. Там, глядишь, на мастера выучимся. Тогда и зарплата другою будет.
– Хороший план, – согласился товарищ Светлый, поднимаясь. – Что ж, удачи вам, молодые люди…
– И вам тоже, – я чуть склонил голову. – Филимона там встретите, так пните, чтоб пироги тащил. И вправду жрать охота, сил нет.
Глава 4
С каждым годом всё большее число крестьян оставляет свои наделы, направляясь в город. Если лет двадцать тому так называемый «отхожий промысел» был явлением временным, позволявшим людям занять себя и заработать в пустые зимние месяцы, то в настоящее время он представляет собой потенциальную проблему. Жизнь в городе кажется более лёгкой, ко всему фабрики и заводы, испытывая недостаток в рабочей силе, сулят крестьянам немалые с их точки зрения деньги. И в результате с места снимаются не отдельные люди, но целые семьи. Пустеют дома и улицы, и скоро наступит то время, когда целые деревни исчезнут с лица земли. Кто тогда будет обрабатывать землю? Кто…
«Вестникъ». Открытое письмо главы дворянского собрания Кержакова В.Н. о проблемах и вызовах современности, а также крестьянском вопросе.
Филимон притащил и миску со щами, и пироги. Один тут же сгрёб, поспешно вцепившись в обгорелую корку остатками зубов. Это, значит, чтоб не отобрали. С другими, может, и не сработало бы, тут народец в целом брезгливостью не отличается, но я вот лучше поголодаю чутка, чем обслюнявленное есть.
– Савка, – Метелька ткнул меня локтем в бок, взглядом на Филимона указывая.
– Потом, – я покачал головой. Обсуждать что-либо в корчме, да рядом с Филькой, было как минимум неразумно. А потому мы просто сдвинулись к краю, освобождая место другим. И пара хмурых закопчённых мужиков плюхнулись на лавку. Один даже к нам повернулся, небось, собираясь вовсе согнать, но встретившись со мною взглядом, передумал.
Силу тут чуяли.
– Филька, ты где этих клоунов раскопал-то? – спрашиваю небрежно и пирог забираю, пока его Филимон не оприходовал.
– Кого?
– Скоморохов, – поправляюсь.
– Скажешь тоже… какие тебе скоморохи? Это люди серьёзные, из Обчества, – Филимон вытер пальцы о рубаху.
– Какого?
Вот так его обычно не заткнуть, а тут прямо каждое слово и клещами тащить приходится. И он, чуя интерес, надувается, пыжится, хотя видно, что самого распирает от желания говорить.
– Этого… как его… погодь… тут во, на, – он протянул мне мятую и изрядно уже замызганную карточку.
Надо же, какие ныне революционеры продвинутые пошли.
Хотя на карточке значилось весьма себе приличное: «Благотворительное общество помощи рабочим и крестьянам».
– Это… к нам приходили. К тятьке. Ну, на Заречную ишшо, – Филимон косился на пироги, сомневаясь, рискнуть ли и утащить ещё один, или это уж чересчур будет.
Если в первый раз по морде не схлопотал, то и не значит, что во второй так же получится.
Филимонов отец тоже на заводе трудился, правда, льнопрядильном, где платили поменьше, но и не требовали от рабочих трезвости или иных глупостей. Близ завода позволили и домишки сложить, один из которых заняло немалое семейство Сивых. На том же льнопрядильном и Филимон свою трудовую карьеру начал. А уж после и сюда перебрался.
В артель пристроился. Так оно и спокойней, и экономней. Сказывал, что одно время вовсе без жилья был, ходил каждый день, да больно долго выходило, а на конке если или трамвае, то и дорого. Вот теперь Филимон домой наведывался, как мы, по выходным.
Деньги матушке носил. И так-то в целом.
– Угощайся, – разрешил я великодушно. – И чего припёрлись?
– Ну… так-то… помощи принесли. Сахару полфунта. И два – муки. Одёжки разной.
– Ношеной, небось.
– И чего? – Филимон с разрешения пирог не торопился ухватить, но разглядывал, выбирая, который побольше. – Всё одно ладно. Мамка перешьёт. Вон, там и рубахи нижние, Зинке самое оно, и малым. А ещё ткани принесли, доброй, шинельной. Батька хотел продать.
Батька у Филимона страдал стандартной рабочей болезнью – алкоголизмом.
– Но мамка не дала.
– Побил?
– Не, я ему двинул разок, – Филимон пожал плечами. – Ещё эта, которая девка, в школу зазывала. Мол, грамоте учить и всё такое.
– Так сходил бы.
– Когда? И так мало, что сдохнуть. Ещё вон и приработки поставят теперь.
– Думаешь?
– А то. Этот, новый, – Филимон наклонился. – Слыхал, как он Митрича ругал матерно, что, мол, мало работаем. Стало быть, норму подымут. А когда её делать-то? И как?
Это верно. Машины на фабрике далеко не новые. Митрич, да и Прокофьев, это понимают, а потому и не дают разгонять на полную.
– И толку-то, – Филимон-таки решился и вытянул пирог, но есть не стал, спрятал под полу. – Что мне с тое грамотности. Но малых свёл. Никитка наш тоже на фабрику просился. Я и подумывал к Митричу подойти, чтоб местечко нашёл, но теперь не пущу. Хотя вот поглядишь, малых станут зазывать.
Тоже обычная тактика[9]. Детям платят меньше, чем взрослым. А требуют почти столько же.
Выгода сплошная.
А что дети сгорают на этих фабриках втрое быстрее взрослых, так кому до этого дела.
– Пущай лучше в школу эту идёт…
– Ты потому их сюда приволок?
– Не, – Филька мотнул головой. – Спрашивали.
– Обо мне?
Вот тут я насторожился.
– Та не. Про то, чего там на фабрике деется. Кто там да как. Какие люди работают. Чего делают. Ну и так-то, обо всём. А ныне попросились поглядеть. А мне чего? Пущай глядят. За погляд, чай, денег не берут.
То есть, случайность?
Хотя… эта корчма к фабрике ближе прочих. И наши-то все, у кого в карманах не пусто, сюда заглядывают. А что, пиво, пусть и разбавляют, но ещё по-божески, и кормят сытно, без откровенной тухлятины. Опять же, хозяин крепкий, и сыновья его под стать. Если кто начинает буянить, то сами унимают, не доводя до драки. Стало быть, в корчме тихо.
Прилично даже.
Хорошее место.
– Только ты резко им однако же ж, – произнёс Филимон с укором.
– Ничего. Переживут.
В этом я не сомневался.
Из корчмы мы вышли уже ночью. Снова приморозило и под сапогами весело похрустывал грязный лёд. Воздух стал будто почище, но уходить отсюда надо, пока не подхватили какой погани.
– Сав, а Сав… – Метелька шёл, сунувши руки в карманы.
Опять рукавицы потерял?
Или забыл дома?
– Чего?
– Это ж были… ну, они, да?
– Радеющие за народное благо, – я криво усмехнулся. – Пройдёмся?
– А домой?
– Успеется.
Дома тоже не поговоришь. Старуха пусть и притворяется слепою да глухою, но видит и слышит получше многих. А уж как и куда услышанное повернёт и кому донесёт – тут и гадать не надо.
– Ну да, – Метелька подавил зевок. – Вот, блин… слушай, а чего ты с ними… ну так? Если они нам нужны и их искали, то чего теперь кобениться?
Где-то совсем рядом раздавались пьяные голоса. И мы с Метелькой свернули в переулок.
Если там, в центре, столица строилась по плану, была чиста и величава, то рабочие окраины – дело другое. Тут улицы возникали будто сами собой, с трудом пробивая себе дорогу меж домов и домишек, порой построенных из всего, что под руку попадалось. Летом их пополняли шалаши и палатки рабочих, которые полагали, что, коль тепло, то можно и на улице пожить.
Экономней.
Хаоса добавляли приземистые и широкие строения бараков. Вон там слева – суконной мануфактуры Твердятникова, про которую отзывались весьма даже неплохо, что будто бы управляющий не только общежитие давал, но и кухарок нанимал для готовки, и что кормили не совсем пустыми щами.[10]
И платили там прилично.
И лавки не держали.
В общем, хорошее место. А потому желающих попасть туда имелось прилично. А вот от мыловаре