Изменённые

Из восстановленных воспоминаний Ай

Мы с мамой жили в рыбацком домике гёка, в небольшой деревне на берегу моря. Рыбу еще ловили, дождь шел живой и не прожигал в одежде дыры. Ветер струился с небес густой, сладкий, как пар от осеннего супа с тыквой.

Осенью все дети собирали опавшие листья. Самые красивые букеты приносили к домику Сакуры, моей мамы. Складывали горой.

– Это наш дар небу и земле. Умершие листья должны достаться земле. А дух их должен взлететь в небо, – говорила Сакура, работая граблями, прибирая непослушных красно-желтых, которые разбредались по лужайке по легкой воле ветра.

Перед нашим домом всегда чернела проплешина кострища. Сажей Сакура выводила знаки на досках веранды, когда краски было уже не достать. Но мама никогда не сжигала живое дерево, лишь ветви, старые, больные, обломанные, те, что валялись на земле, и опавшие листья.

Шух – шух, лист пожух.

Я вдыхала запах листьев, теплый, пряный.

– Они умирают, но готовы еще послужить, – говорила Сакура. – Перед смертью открывается иная жизнь.

А еще на листьях мама настаивала особые напитки из ягод и меда. Их пили в холодное, зимнее время.

Сакура сплетала себе и мне короны из листьев, всем велела украшать головы, не приходить к костру с непокрытыми волосами.

– Мы едины. И мы, завянем и высохнем, как они. Наш век лишь немного длиннее.

Когда занимался костер, я испуганно кричала:

– Мама, искры!

– Мы с огнем одной стихии, – смеялась она и распускала волосы под багряной короной, взмахивала руками, и искры летели прочь от соломенной крыши, летели вверх, к облакам, к низкому небу.

– Печали сгорят, радости уйдут, жар останется, пепел останется. Жар развеется, пепел останется, – приговаривала Сакура, кидая в огонь свою корону. – Пепел рассыплется, землю напитает, травы подымутся, дети родятся.

***

Дети рождались в нашей деревне нечасто. А потом и те, что были начали пропадать. Мама собирала нас, оставшихся, в кружок возле костра и рассказывала страшные сказки про злодея Яго, который заманивает детей в чащу и жарит на большой лопате в белобокой печи.

И ветки в костре радостно трещали, подтверждая мамины слова. Мы, дети, жались к друг другу. Огонь отгонял холод, но разжигал страх.

Я бегала босиком до первого снега. Да и по снегу норовила пробежаться без обуви по привычке. Ступни горели огнем, следы заливала талая вода. Холодно? Прибеги в дом, сядь возле жаровни, нагнись пониже, чтобы жар обдавал лицо, не забудь про волосы – будут тебе огненные хвосты.

Я наклонялась все ниже и ниже к жаровне, пока хватало сил терпеть, пока хватало воздуха в легких, пока их не выжигал жар углей. Отшатывалась от решетки и смотрела на маму: красные глаза? Скажи, красные?

Красный отблеск в глазах – значит, жар пробрался внутрь. Горячий уголек поселился внизу живота, и теперь пылает и греет, и ты не замерзнешь даже посреди леса лютой зимой.

А потом выпал черный снег…

***

Снег цвета сажи. Как не проминай следы, до белого не доберешься. Снег не присыпан пеплом. Он сам пепел.

А когда вспух и треснул лед, когда он стаял у берега и превратился в хрупкую корочку, мы увидели, что рыбы теперь подходят близко и светятся под водой.

– Они просят о помощи, – сказала Сакура.

Я погрузила руку в воду, пытаясь коснутся светящейся чешуи. Мама за мной наблюдала. Потом негромко произнесла:

– Вынь руку. Заболеешь.

Сакура всегда так поступала, сначала наблюдала, а потом уже предупреждала об опасности. Даже меня, свою дочь.

– То есть мы им не поможем?

– Им нельзя помочь.

– И купаться теперь нельзя?

– Нельзя.

– А как же?

– Будем жить на суше.

Но рыбу еще долго ловили. Не ели. Но из рыбьих костей делали разные шутки: гребни, булавки, броши, пуговицы, кораблики.

***

Вслед за детьми уходили и родители. И поселенцев стало меньше. Деревня друидов по соседству с нашей совсем опустела. Мы прибегали, чтобы полазать по деревьям, оплетенным омелой, по шалашам, которые были устроены прямо в гуще кроны, на ветвях. Карабкались по веревочным лестницам, раскачивались на канатах. Раньше нам не позволяли местные, потому что деревья для них были святынями. И они жили под их сенью, благодаря молитвам и дарам.

На шестой день Луны срезали золотым серпом омелу, укутывали ее в белый плащ, сверток спускали с дерева на веревке, но так, чтобы он не коснулся земли. Жрец перерезал веревку и возлагал сверток на алтарь – камень с плоской верхушкой. Если бы это происходило в давние времена, то приводили бы и двух белых быков на заклание, чтобы их кровь обагрила алтарь и сверток из плаща со священной омелой внутри.

Но в наше время неоткуда было взять быков, да еще и белых, поэтому подводили к алтарю мальчика и девочку в белых, до пят, хламидах. Им делали надрез на предплечье. А кровь собирали в чашу на тонкой ножке и поливали сверток.

По весне сжигали плетеного человека, набитого лоскутами, старыми лентами, входными браслетами в парк, пластиковым мусором. Вот и все их ритуалы. Ах, да еще молитвы. Но их каждый жрец творил в тайне, поэтому они никому не были известны.

Сакура узнала, где мы пропадаем целыми днями.

– Не смейте! – строго сказала она.

– Но мама…

– Эти деревья вас не принимали. Хотите беды? Будет вам беда.

Но беды и так были повсюду.

Приезжал отец. Сначала его голова была вполне обычного размера, а потом начала вытягиваться вверх, к звездам.

Он говорил маме:

– Здесь у нее нет будущего. Ей нужно учиться. Ты меня понимаешь?

Мама задумчиво кивала. Она понимала. Но не хотела меня отпускать.

Однажды мы узнали, куда пропадают дети. Они уходят в Замок. Надевают гэта, обувь совершеннолетних, и отправляются по дороге туда, где их ждет будущее, их ждет Изменение.

Глава 1 Зыбь

Таисия, хозяйка кондитерской, вслушивается в темноту. Рип-рип, – вывеску с тремя буквами W колышет ветер. По улице спешат запоздалые прохожие. Стук и шлеп их подошв то нарастает, то удаляется, затихая. Никто не хочет остаться в темноте беспомощным, как котенок с выколотыми глазами. Пора закрываться. Дрогнувшей рукой, она переворачивает табличку на стеклянной входной двери – закрыто. Рельеф стекла так отлит, что издали не видно, что творится внутри, зато, если приблизишь лицо, можешь кое-что рассмотреть.

Таисия поводит плечами под теплой вязаной шалью. Раньше такую называли «поминальной». Холодно, одиноко. Пора задергивать шторы. Она берет длинную палку-рогатку и под самым потолком двигает плотную ткань, насаженную на толстые кольца. Эти кольца напоминают ей рыбьи рты, которые округляются в немом крике.

«Рыбе не больно», —говорили раньше, жалея лишь теплокровных животных. Но нет, рыбе тоже больно, как и любому живому существу, когда его разрывают напополам или поджаривают целиком. Хорошо, что сейчас никто не ест рыбу. Хотя все равно тайно ловят, обдирают до кости. Неизвестно, что лучше охотиться ради пропитания или ради наживы. Люди охотятся, чтобы выжить. Сейчас все делается только ради того, чтобы выжить.

В темноте совершается тайна. Дома меняются местами, как шахматные фигуры, улицы проваливаются в бездну, из небытия выступают иные, горбатые, кривые, заборы обрывают бег, на их месте, как прорвавшиеся нарывы, растекаются пустыри. Каждое утро деревня в долине становится иной, но никто из жителей не замечает.

Есть незыблемые столпы: Замок на горе, река, площадь и церковь, кафе Таисии тоже всегда на одном и том же месте. А все остальное изменчиво, зыбко.

– Хочешь жить в Зыби? – кричал и грозил Таисии наставник, когда она сказала, что хотела бы остаться в долине, отказалась отправляться в Башню.

– Хочу! – ответила она тогда смело и с вызовом, глядя на шрам-опояску на лбу наставника, шрам налился красным, стал почти багровым от гнева.

Но она не хотела или не знала, чего хочет. Она не хотела в Башню. А о долине она ничего не знала.

Теперь узнала. Таисия улыбается скупо, печально. Жить оказалось непросто. Даже поговорить не с кем. О чем говорить с людьми, которые забывают каждый свой прожитый день? Они живут день новый, как первый, не знакомый им ранее, но двигаются по затверженной траектории, инстинктивно, как муравьи или пчелы. Они бредут незнакомыми улицами, не задумываясь, куда идут, когда приходят, не понимают, куда пришли. Они берутся за работу, не понимая, в чем она состоит. Они делают набор движений и жестов, не понимая, что они означают. А вечером, когда спускается темнота, вдруг спохватываются, что нужно скорее вернуться домой, под крышу, под защиту стен.

Есть лишь несколько тех, кто помнит.

Но и обычные люди помнят многое, одергивает себя Таисия. Они помнят, как держать ложку, как ходить и как одеваться, они не забывают говорить: «добрый день», – и при встрече снимать шляпу. Они помнят о деньгах и, как правило, не забывают расплатиться за услугу. Они могут прочесть вывеску. И щурятся, будто что-то припоминают, когда разглядывают скрипучую табличку над входом в кафе Таисии. И всегда помнят свои любимые лакомства, которые они заказывают в кафе. Уж она-то старается, чтобы они их не забыли.

Мы живем на краю и ходим по краю. Мы рискуем упасть и не подняться, забыть и не вспомнить.

Таисия плотнее запахивается в шаль. Ее усилий не хватит, чтобы удержать всех, честно говоря, и тех, кого она держит, ей держать уже не под силу. Найти бы себе замену. Но кто согласиться? Разве что такая же глупышка, какой была она сама. Наверно, теперь таких и нет, все ученые.

***

– В древности считали, что человек – это его память. Но есть ли у нас «наши» воспоминания? Или это всегда чьи-то воспоминания? Чужие. Не наши. Воспоминания – это оружие, которые работает против нас. Этим оружием могут воспользоваться наши враги. А мы примем их за своих. Через воспоминания, которые мы считаем своими, и происходит взлом личности.

Взлом. Сейф. Ай думает об отцовском сейфе в кабинете. О наследном слитке, что спрятан в нем.

– Поэтому изменение так необходимо каждому из вас. Из нас.

Голос лектора звучит то тише, то громче. Он опускается до еле различимого бормотания, когда зачитывает с планшета то, что называется «общими сведениями» о строении мозга, о его физиологии, о функциональных зонах. И допускает ошибку. Говорит зона Брока, с ударением на о. Но мало, кто это слышит.

Броки в боки.

Ай слышит и вздрагивает. Ее выбрасывает из убаюкивающей монотонности лекции. Хотя она тут же сомневается: БрОка? БрокА? С чего она решила, что права, а лектор ошибся?

Дождь сыплет нитками драного полога с утра и до рассвета, не прерываясь. В окнах замка нет стекол, они хлынули, как вода, вниз, после распыления «химии» против подступившей травы, и застыли леденцовыми потеками на стенах. Те дети, кто, высунувшись в открытый проем, касались прозрачных наплывов, а потом лизали палец, думая ощутить сладость на языке, умерли, царапая ногтями горло. До сих пор никто не смеет приближаться к окнам.

«Наказательный» ряд парт, как раз у окон. Сюда долетают брызги дождя. Никто не может поручиться, что капля не коснется узоров на стене, а потом, отскочив, вопреки природным законам, не долетит до лица лоботряса.

Срединные ряды для успешных, тихих мышат с прилизанными волосами. Они скребут стилосами по планшетам. Записывают, зарисовывают.

Ай – возле окна. Голова мокрая, капли-бусины в волосах, а на ресницах – как слезы. Только что не соленые эти капли. Ай слизывает их, когда они, пробравшись по щекам, оказываются возле губ. Но иногда ветра пригоняют облака с океана, и тогда на губах оседает соль, а кожа натягивается и в глазах щиплет. Тогда Ай старается не облизывать губы, чтобы к обеду приправить пресный рис солью. Это одно из очевидных преимуществ – быть среди лоботрясов и бездельников – получать глоток соли, приятной, как привкус крови.

Голова профессора растет к потолку. Если приглядеться, то можно различить витки. Она лысая и синюшная от многочисленных развилок вен. Вызывает тошнотворные ассоциации со сваренным до синевы яйцом вкрутую. Желток такого переваренного яйца застревает в горле сухомяткой.

– Почему Зыбь так важна? Почему мы не объединимся и не поможем несчастным, живущим в вокруг Замка? Почему мы не зафиксируем слой? Как это делается в городах, к примеру?

Ученики уныло делают пометки.

– Когда вы будете изменены, то сможете это узнать. Но пока скажу вам, что без Зыби мы бы не могли пользоваться смарт-пластинами и вотчами. Мы бы не получали золото для слитков в нужном объеме. За каждым слитком приходилось бы охотиться в лесах. Но плата за эти достижения – люди. Вот почему вокруг каждого Замка зыбкая зона. Бесчеловечно? Немного.

Он ныряет в планшет

– Но кто попал в эту Зыбь вокруг Замка? Попали те, кто не пригоден. Кто обращался в Замок и не подошел. Кто не смог учиться. Кто ступил на путь изменения, но не прошел его и стал ахо.

Голос лектора становится проникновенным

– Жить будущим. Жить единым будущим. Этого от вас ждем все мы. Этого от вас ждут те, кто находится в долине, и кому повезло меньше, чем вам. Они непригодны для Изменения. Но они не могут вечно жить в зыби, им нужны вы, чтобы создать твердую почву. Им нужны вы, чтобы у их домов были стены, чтобы еда на столах выглядела, как еда, привычным образом. Без вас, измененных, они окунутся в бесконечный кошмар и не смогут отличить правду от лжи, реальность от иллюзии.

Окна высоко. И если запрокинуть голову, можно увидеть врезанные в каменные стены куски неба в тучах и слезах. Но стоит поднять голову от планшета – и ты получаешь удар гибкой тростью по шее. Стоит сдуть челку с глаз, вздохнуть или переменить позу – трость угрожающе стучит по столу, а иногда и по пальцам, как выйдет. Ай прилежно пишет левой рукой в зеркальном отражении справа налево.

Вот с письменными сочинениями затык – «китайская грамота» – она пишет, как полагается, слева направо, левой рукой, тщательно выписывая буквы и иероглифы. И получает 20-30 баллов, ужасно низкие оценки. Но с тестами, где достаточно поставить уверенную галку в квадрат, у нее проблем нет. Там красуется гордое 100.

Ай держит чувства под замком. Класс не подходящее место, чтобы чувствовать. Она заморожена и телом, и мыслями. Держится прямо и почти бездумно. Учитель велит поднять головы от планшетов. В глазах должна быть кристальная прозрачность, неусыпное внимание. Иначе – удар.

Задумавшись о своем, Ай выводит на учебном планшете пальцем WWW. Смотрит, замерев от ужаса. И быстро, в один длинный мазок, затирает написанное, надеясь, что планшет не успел обменяться сведениями с другими. А если успел? Тогда ее ждет… Лучше не думать о том, что ее ждет. Но наказание будет нелегким. Неделя в карцере? Месяц дополнительных дежурств в больничном крыле? Никогда она еще не была столь неосторожна.

«Это мысли, проклятые воспоминания, – ругает себя Ай. – Ты неправильно думаешь. Неверно помнишь. Это не твои мысли, не твои слова».

– Врешшшь, – слышит она вдруг мягкий шепот. – Врешшшь. Ты знаешь, что слова приходят, когда траву колышет ветер. Знаешшшь.

Ай борется с собой, чтобы не зажать уши руками. Все будет ясно яйцеголовому профессору, стоит ей сделать движение. Одно движение – и ты выдашь себя. Возможно, она уже выдала себя с головой, написав три запретные буквы.

И мамин голос растет внутри головы, шепчет, шепот складывается в слова:

– Я звала тебя Ай – «любовь». Ты – Ай – любовь. А еще это слово как вскрик на моем языке, так вскрикивали от неловкости, от внезапной боли. Ведь любовь всегда смешана с неловкостью, а порой и с болью.

В конце урока планшеты оставляют на столах. Их нельзя выносить из класса.

На выходе Ай привычно тянется к контейнеру с вотчами. В соседнем контейнере – смарты. Их сдают при входе в класс. В перерывах можно пользоваться, сеть в Замке рабочая. Правда, доступ ограничен. Только внутренние чаты Замка, а еще список разрешенных учебных сайтов.

Ее вотч хватают сразу две руки.

– Эй, пусти! – бормочет Ай и дергает изо всех сил.

Но ее толкают в плечо, и вотч гибко обнимает чужое запястье.

Ай поднимает глаза. Это Принц – первый ученик в Замке. Принц – дурацкое прозванье. Но он, и вправду, похож на принца. Тонкий нос, разлетающиеся волосы, пронзительные глаза. Некоторые классы они посещают вместе, а так он старше и у него углубленная программа. Он сдувает с глаз челку, кривит рот, будто увидел слюнявого ахо и выходит из класса.

А вот и ее вотч – с облупленным ремешком-браслетом. Она ошиблась и только. А плечо болит после тычка.

– Кичигай! – произносит она сквозь зубы так, чтобы ругательство не долетело до микрофонов камер слежения. За грубые слова наказывают дополнительными часами в больничном крыле или хуже того, в изоляторе для ахо, идиотов.

***

Школьный пиджак стал короток как-то вдруг. Худые запястья высунулись из рукавов. Рррр-раз и выдвинулись вперед, будто что-то потеряли на земле.

– Ц-ц-ц, – огорченно приговаривает портниха, отпарывая и отгибая запасец в манжете, – не хватит, ой, не хватит.

Не хватило.

А на следующей примерке вдруг талия поползла к подмышкам, будто пиджак сшит из змеиной кожи, которая усохла и скукожилась.

– Этак и подол отпускать придется, – всплескивает руками портниха и теребит край школьной юбки, – ноги-то тоже маханут, не удержишь. Недельку походишь, синтетической шерсти нет пока, одни обрезки, с коптером ожидаем. А уж тогда и юбку в складку новую сошью и пиджак, как положено…

Ай тринадцать, поэтому она выдвигает вперед упрямый, как зимнее твердое яблочко, подбородок, и грубо обрывает планы портнихи:

– Не стану я ходить в малышовой одежке.

– Хорошо, – кивает портниха невозмутимо, – возьму тесьмы, – она показывает на яблочно-зеленую, – и надставлю рукава и по подолу пущу, будет загляденье. Для тех, кто не хочет ждать, у меня полно рецептов.

Она издевается!

Темные, до плеч волосы Ай угрожающе топорщатся на затылке, наэлектризованные одеванием-переодеванием, касанием шерсти, полушерсти. Зеленые глаза-кругляшки воинственно сверкают.

И в такие моменты Ай вспоминает, что она дочь профессора Генассии. Хотя никогда не пользуется именем отца. Еще чего не доставало. Ведь она хочет только одного – забыть, что он ее отец. Но сейчас ее так и подмывает напомнить, что она непростая девочка. Ай с трудом сдерживается, слова так и скребут в горле.

– Или вот! – портниха вдруг взмахивает над головой черной поминальной шалью. – Совсем про нее забыла. – И по цвету подходит, а материал на глаз никто не отличит.

Скорбные складки колышутся перед глазами.

Вотч моргает часто-часто, будто удивленный, что его потревожили.

– Меня вызывают.

Портниха оборачивается. Она уже набрала в рот булавок. Стискивает губы, и булавки угрожающе топорщатся. Попробуй убеги! Но вызов – есть вызов. Медлить нельзя.

«Хоть бы ты их проглотила!» – думает Ай про булавки, проскальзывая рукой мимо рукава мантии, раз, другой. Пиджак остался в заложниках у портнихи. Пусть его хоть павлинами разошьет. Плевать.

***

Слитки с профессором Генассией проверяет каждый студент. Но строгой очереди нет. Тебя вызывают. И только, когда светящаяся точка на карте останавливается, ты понимаешь, что будет проверка. Ни один студент не помнит собственную проверку, хотя каждый ее проходил. Что-то в камере приемки кажется знакомым, но, как не напрягай мозги, картинки из прошлого не вспомнишь.

Камера приемки – полый коробок в стене. Стол из туманного металла затерт и поцарапан так, что отражений в нем не видно. Две каменные скамьи по бокам стола. Профессор Генассия пропускает Ай вперед, она скользит по скамье. Он натягивает на руку перчатку со срезанным указательным пальцем. Ай тоже на всякий случай надевает перчатки. К слиткам нельзя прикасаться незащищенными руками.

Родители заходят по очереди и выкладывают звякающие золотые слитки.

Звяк, звяк, звяк.

Профессор смотрит не на детей, а на слитки. Если ребенок поврежден, то и слиток тоже. А те, у которых нет слитка – те удостаиваются разговора. Правда, иногда профессор вызывает и ребенка, смотрит на него, спрашивает.

Генассия продавливает каждый слиток острием титанового наконечника на указательном пальце. Слитки охотно поддаются. Он исследует отпечаток. Замечает, что в одних слитках крови больше, в других меньше, где-то кровь только матери, где-то только отца. Он делает пометки стилусом на смарт-пластине, приклеенной к левой ладони. Один из слитков рассматривает долго, вертит так и эдак под тусклым рыбьим глазом лампы. Слиток не блестит, как положено, его красноватый отсвет выдает в нем правильный сплав, но оттенок слишком тревожный. Генассия даже решается лизнуть слиток. Кончик языка немеет, потом проступает горечь. Генассия сплевывает на пол. Слиток летит на стол с протяжным звяком. И звук не тот, и вкус. Генассия брезгливо вытирает руку об одежду.

– Зараза. Кто ребенок?

Ребенка вталкивают в кабинет. За ним маячит фигура отца. Профессор Генассия и его манит пальцем с титановым наконечником.

– Ребенок болен.

Тощая фигурка сжимается, становится еще меньше. Переступает ногами, обутыми в гэта, подошвы издают стук-стук.

Генассия приглашает отца склониться над столом, якобы собирается показать, что не так со слитком, но вонзает ему в лоб титановое острие, ловко подцепляет что-то и вытягивает наружу черную нить.

Ай отшатывается, пытается вжаться в стену. Ребенок визжит. Его отец недоуменно косит глазами на черную нить, свесившуюся ему на нос.

Дезинфекционный отряд на подходе.

***

Генассия зол. Злость в нем тлеет, как красноглазые угли, и, когда происходит вот такое, как сейчас, злость вспыхивает. Проклятые зараженцы. Этот дурак – ничто, он – жертва, и ребенок его – расходный материал, дрова для печи. Всю партию придется посадить в карантин. Вдруг на кого перекинулась зараза.

Дезинфекторы, туп-туп, бегут по коридору. Быстро они. И Генассия едва успевает выдернуть Ай из узкой западни между скамьей и столом, чтобы ускользнуть в потайную дверь за их спинами. В комнате не случайно камень и жаропрочный металл. Пламя из огнеметов врывается в узкое пространство, гуляет по стенам. Ни дымохода, ни окна. Пепел и дым должны осесть внутри.

Генассия поворачивается к дочери. Та беззвучно открывает рот, как рыба. Глаза испуганные. И он вспоминает, что рыб давно никто не ест и вряд ли ловят для других целей – запрет. Светляками они мерцают в толще воды.

– Что? – устало спрашивает он.

– С-слит-тки, – говорит она, заикаясь. Потому, что не может перед лицом отца испугаться за оставленных внутри людей. Они уже не люди – они заражены травой.

Слитки новоприбывших остались лежать в ряд на столе. За дверью, раскаленной докрасна, воет пламя. Профессор отступает еще дальше в кишку коридора, чтобы жар не касался лица.

– Ты и вправду из отстающих, – безжалостно бросает он. – Как можно расплавить наследный слиток?

– Если сведена печать.

– А с них сведена печать?

– Нет.

– А кто сводит печати?

Ай молчит. Может, они и проходили, а она витала в дождевых облаках. Она не помнит, не слышала.

– Измененные из Башни, – назидательно произносит он.

И она повторяет шепотом:

– Измененные из Башни.

***

В спальне девочек тускло светится лишь полоса на полу. Свет со стен сгинул, повинуясь прикосновению надзорщицы к смарту. Девочки вынимают футоны из шкафов, раскладывают на каменном полу.

Шмыг-шмыг, – носы воспаленные, красные, их утирают рукавами мантий – в складках не видно. А вот рукавом пиджака опасаются. К пиджакам любая грязь прилипает, трудно счистить. Получишь за неопрятность штрафные часы в больничном крыле.

Насморк обитает в Замке наравне с людьми. Ветер изо всех щелей, дождь в окна, холодные полы, форменные кроссовки на толстой подошве, а вот ночью встать по нужде, так босиком надо идти до уборной.

Спят без одеял, обязательный валик под шею. Шея должна крепнуть и привыкать носить вытянутую яйцом голову. Конечно, не всем повезет. Кто-то останется лежать после операции и не встанет. А одеял нет, чтобы руки на виду оставались. Но это по другим причинам. Пижама у всех с длинными рукавами. Плотная, жесткая.

Ай ложится на матрас, валик под шею. Затылок свешивается в сонную пропасть. Надзорщица включает звук, из динамиков под потолком раздается шипение и гудение, как ветер в проводах или радиопомехи, когда не можешь поймать станцию. Звук подавляет тревогу. Вышибает мысли из черепной скорлупы. Череп – скорлупка. Ее можно раздавить, нарастить. Твоя голова не принадлежит тебе.

Ай закрывает глаза и ее обступает чернота, нет, лес, густой лес, огромные стволы деревьев загораживают обзор. Вдруг, между ними что-то мелькает. Светлое платье? Нет, это не стволы деревьев, это прутья решетки, стоит слегка сфокусировать зрение, и ты увидишь. Решетка. Прутья. А внутри ползает скользкая гадина. Вот она опирается на хвост, встает на задние лапы, а передними хватается за решетку. Глаза на уровне твоих глаз. Они закрыты, но из уголков глаз стекают слезы.

Все тело покрыто глазами, как нарывами. Они открываются больно, мучительно. И пока не нарастет чешуя, чтобы прикрыть их, очень больно, и так много видишь…

***

Наутро тяжесть одиночества не проходит. Мадам Таисия повязывает фартук, складки жесткие, как крылья ангелов, закатывает рукава, обнажая бледные, пухлые руки с голубыми реками вен, и принимается за шоколад. Растирая какао-масло, приговаривает: «Есть только сейчас. Никакого потом. А прошлого мы не помним».

Синее пламя от горелки медленно, нежно нагревает миску чуть ли не до крика, плавится тугое масло, смолотые на ручной мельнице бобы, просыпаются сверху пылью и тленом. Деревянная лопаточка подталкивает самые строптивые куски к полному единению. «Один должен раствориться в другом», – приговаривает Таисия.

Мраморный прилавок, на него Таисия льет густую смесь, смешивает и пробует, раскатывает и посыпает то солью, то перцем, ложку сахара, две ложки сахара, чашку сахара. Трудно доставать ингредиенты. Они на вес золота. Отмеряет их весами, с тяжелыми, как слезы Созданий, гирьками.

И тайный ингредиент из темно-синей бутылочки. Одна капля на кувшин. Посредник. Агент. Опасный, если переборщить. Но Таисия отмеряет каплю твердой рукой. И размешивает деревянной ложкой с длинной ручкой. Стук об стенки выходит мягкий, подушечный.

Она в раздумьях. Подносит теплую, тонкую костяную фарфоровую чашку к губам. Ты можешь не пить. Ты можешь в этот раз пожалеть себя и ее. Но одиночество ужасно. Это то, о чем предупреждал наставник. А она не верила, потому что не могла вообразить себе одиночество. Она почти никогда надолго не оставалась одна. И разве она одна сейчас? В кафе с утра до вечера люди. Она занята мелкой, плескучей болтовней. Отпускает сладости, считает деньги, болтает и болтает, обсуждая деревенские сплетни.

– Не делай этого, – выстукивает в виске мысль. – Ты гробишь себя. Ты ничего не добьешься. Лишний раз сделаешь себя несчастной.

Себя? А ее? Эту девочку с зелеными глазами, которые яростно сверкают и остры, как стекло?

Она держалась. И хорошо держалась с последней Волны. И обещала – больше никогда. И вот у нее в руках чашка шоколада, и она уже подносит ее к губам, она уже касается ее края. Теплый, тонкий фарфор, кажется, можно ухватить край зубами и откусить как печенюшку.

Близкие люди становятся частью твоего сознания. А что ближе тебе, чем ты сама? Ты близка и бесконечно далека. Потому что у тебя есть только сейчас, даже не сегодня, а один миг – сейчас. Ты переходишь от мига к мигу, но ты теряешь нить. Она рвется в пальцах, от мига к мигу. Пучок рваных нитей у тебя в кулаке к вечеру. И ночь рассеивает нити по ветру. Их надо прясть заново с утра, пока еще призрачно темно, пока не наступил час рассвета, который все вновь расставит по привычным местам. Привычка – наша большая беда. Но преодолеть ее можно только хитростью, взломом. И правильно сваренный шоколад одна из таких отмычек.

Таисия вытряхивает каплю из темно-синей бутылочки прямо в чашку. Для того, что она задумала, раствор в кувшине слишком слаб.

Она делает глоток. Густой, тягучий напиток. И одиночество отступает из сердца, разрозненные части, как осколки, собираются в единую мозаику, узор к узору, и линии разреза исчезают. Разбитая чашка срастается, будто живая.

Глава 2 Мемориз Читера

– Куны, тяны, растаманы, приветствую. Запасайтесь винишком. С вами сэр Читер Рэй. И сегодня мы, расследуем с вами очередной эко-миф, сказочки о траве. Вы видели буквы !WWW!, написанные на стенах и на земле краской, кровью, мочой. Чем там еще пишут? Эти надписи, якобы предупреждают нас о том, что здесь опасно, здесь трава. Туда не ходи, трава тебя кусь! Ай-яй-яй! Будет головка бо-бо. Очередная пугалка, чтобы нечто скрыть: биологическое оружие, очередной вирус, разработанный в лаборатории, экономическую дыру и полную политическую несостоятельность. Или трава – просто химера, ничто, чтобы мы сидели дома и не смели высунуть нос, так как всюду буквы, они повсюду, всюду опасность. Не наступай. Не ходи. Не смотри. Но буквы всего лишь буквы. И Читер это докажет. После доказательства – выпить. А мне можно и до…

И он опрокидывает в рот полбокала чего-то мутно-красного. Вино? Гранатовый сок? Разбавленная кровь?

Жизнь Читера – жизнь множества экранов. Какой он? Этого не подскажет даже прозрачное зеркало. А уж черные зеркала содержат только подмигивающие образы. Он перекрашивает волосы встроенными фильтрами, пририсовывает стрелки, меняет цвет глаз. Он говорит то высоким голосом, то низким, то растянуто, то скороговоркой. Он бежит на месте или скользит с горы. Он смеется мультяшным смехом, липсингит под модные песенки. Лихо таньчит на быстрой перемотке. На его аватарке – вызовом пирамида из букв W. Он заберется на эту пирамиду. Он утопчет ее ногами. Он сломает эти стебли, тянущиеся из земли и прорастающие в умы живых человеков.

***

Читер живет в большом городе. Читер любит сталь и бетон, нависающие над головой глыбы. Он любит горячий асфальт, и любит продавливать в нем следы. Он переносит всю тяжесть на одну ногу и даже чуточку подпрыгивает, чтобы отпечаток был глубже. Самое сладостное – вытягивать ногу, чувствуя, что асфальт не хочет отпускать подошву, приклеивается к ней присоской-поцелуем.

Читер играет в игру. Приложение на одном из его телефонов устанавливает время, к которому он должен прибыть по адресу и передать то, что заказывали. Город строит препятствия на каждом пути, потому что приложение лишь абстрактно учитывает пробки и погоду, но никак не может просчитать дураков, которые бросаются Читеру под ноги или перебегают дорогу перед его скутером. Иногда, чтобы поспеть вовремя к заказчику, нужно бросить дело о наезде и скрыться с места происшествия. И Читер так и делает, потому что время и тысячные доли крипты важнее. Ты не дотянешь до бонуса, если будешь слишком человеколюбив.

Возможно, он в розыске, потому что слежка повсюду. Штрафы списываются автоматически, он даже не заглядывает в штрафное приложение. Но, как справедливо считает Читер, он сошка настолько мелкая, что ловить его – себя не уважать, никто не станет терять ценное время, которое можно перевести в более весомую крипту. Сколько дадут за Читера 0, 00001 – смешно, стоит из-за этого рвать задницу, даже приподнимать ее с эргономического кресла не стоит.

Читер играет в игру колючей зимой, топкой весной, под дождем и под снегом, под рвущим барабанные перепонки ветром с залива. И успевает записывать рилсы и вилсы для сервисов погоды и транспорта.

– Ветрено в нашем городе кролика Питера. Сам кролик поджал хвост и ищет толстовку потолще с глубоким капюшоном. Опля, всплывающая ссылка, следуйте по ней за белым кроликом. Не мерзнете!

Что-то вроде этого. Часто он даже не фильтрует ни слова, ни картинку. Бегом-бегом, иначе проиграешь. Читер считает мудрость «алгоритмы не переиграешь» уделом слабаков. Да, против тебя целая армия, которая, стоит ей отметить твой успех, тут же подкручивает, подвинчивает, затягивает гайки потуже, но ведь и ты не начинаешь все с начала. Ты кролик стреляный, и если еще бегаешь, а не носят тебя, как шапку, то жизнь удалась. Пусть веревки-гуны пытаются поймать тебя в свои сети, но ты же кролик, прыгай высоко!

Когда у Читера назревает проект, он включает на смарте с игрой «невидимку», а сам смарт передает другу-камикадзе и уезжает на несколько дней или на месяц, туда, куда зовет его сердце. Штука в том, что камера в смарте хочет видеть Читера и только Читера, без «невидимки» ему не слиться из игры даже на время. Система не прощает предательства – вечный бан, но сначала спишется вся крипта.

В этот раз друг-камикадзе слишком уж упорно отказывается.

– Не, Чит. Они в тот раз чуть не засекли меня, – он раз за разом прокручивает мемориз, чтобы до Читера дошли его аргументы. – Глянь архив. Я, наверняка, тебе и тогда говорил. Да ты не почекал. Думаешь, твой канал не просматривается? Видно же, где ты был и что делал. Достаточно одного синхрона…

– Никто не станет заморачиваться с синхроном, – пренебрежительно отвечает Читер. – Синхронить можно тех, у кого от миллиона голов. А моих голов всего триста тысяч.

– Но ты растешь, Чит. Голов триста, это шестьсот тысяч глаз даже при самом скромном подсчете, у половины из них еще головы, кроме своих, еще глаза. Вот уже миллион.

– Миллион глаз, не голов!

– Они синхронят и по глазам. В тот раз я почувствовал, что они смотрят на меня, вглядываются, а твой «невидимка» запаздывает и отбрасывает тень. Вот на эту тень они и нацелились, мне приходилось ехать боком, чуть не свешиваться на сторону, ходить перекошенным, чтобы не попасть в поле видимости, не мелькнуть в тени.

– Ну, извини за неудобства. Крипта-то вся твоя. Вывел?

Тот кивает.

– Чего тогда в претензии? А «невидимку» потестим, может, где код мутировал. Почистим его, на ноги поставим. Сегодня же займусь. Сейчас, – он берет еще один запароленный, со всех сторон сейфный смарт.

Впрочем, «сегодня» он говорит по старой лингво-привычке, невозможно с легкостью заняться тем, чем хочешь, вчера или завтра. Вчера – это распаковывай архив, а завтра – ты и не вспомнишь о своих планах, если не заглянешь в смарт. Но бывает и так, ты смотришь записи, но не понимаешь, почему для тебя это важно? Это надо сделать? Но зачем? Может, уже и не надо. Ведь это было вчера – протухшие файлы. А сегодня надо жить моментом. Есть только миг…

Именно по этому Читер ведет канал и сохраняет видео. Немногие сохраняют. Слишком много крипты за место на сервере. Он этакий динозавр среди своих. Но для того, чтобы выращивать проекты, не выколупывать бабочек-однодневок, а выращивать по-настоящему большие, ты должен обращаться к архиву. Но сделать что-то ты можешь лишь сегодня, сейчас.

Читер подбирается к каждому проекту медленно, кругами. Проговаривает, рисует, пишет мемориз, шутит на все лады. Чтобы хотя бы по количеству мемориз и видео было ясно, тебя волнует тема, для тебя она важна, проект нужно довести до конца.

Но риск велик.

***

Читер знает, не только доставка следит за ним. Из города просто так не уедешь. Официального запрета нет, но нет и возможности. Самолеты не летают, поезда не ходят, а электрокары и бусы бегают в пределах городской черты. Он доезжает до предпоследней остановки, а дальше идет пешком, откапывает заранее припрятанный рюкзак с аппаратурой. А за стеной в особом месте стоит компактный вездеход с присобаченной солнечной батарей.

Конечно, есть риск, что аппаратура в завалах рухнувшего дома, повредится. Он находил в даркнете ролики с истекающими черной слизью планшетами и камерами, но уверен, что это монтаж, анимация не лучшего качества. Читер верит в удачу, удалось же ему связаться с людьми, которые пообещали дать ему вездеход.

А еще Читер мечтает увидеть стену. Но совсем не уверен в ее существовании. Он идет с рюкзаком и с первыми лучами рассветного солнца видит ее. Она золотая. Она сверкает на солнце. А при приближении он видит, что стена, как решето. Местами золотые слитки вынуты или стена оплавлена и зияет прогалами.

Глядя на стену, трудно поверить в то, что говорят жителям городов каждый день. А говорят, что ничего страшного с миром не случилось, что все в порядке и под контролем. Если все хорошо, то кто станет строить вокруг города золотую стену? А потом откажется от постройки и бросит, не завершив?

Он записывает мемориз. Снимает краткое видео. Даже на видео стена блещет и режет глаза.

И тогда Читера охватывает ощущение подделки всего вокруг. Ему кажется, что игра в доставку, стримы и вся его привычная жизнь – фикция. Что-то происходит по-настоящему, но он не знает, что именно. Возможно, в парке, куда отправляли стихийных, найдутся ответы на вопросы.

***

Парк обнесен колючей проволокой. Плакаты !WWW! наколоты на «колючку», стоят, вкопанные таблички на палках. Некоторые покореженные W лежат на земле, сорванные ветром.

– Люди верили в то, что это настоящий этнический парк, заповедник, – Читер включает аппаратуру для стрима: экшн-камера на голове, камера на палке и еще устройство для зума и переключения камер, а еще и свой смарт он держит наготове. – Но по легенде сюда ссылали стихийных. Якобы пару десятков лет назад на свет начали появляться дети с необычными способностями. Они могли взаимодействовать с природой на магическом уровне. Вызывать дождь, разжигать огонь щелчком пальцев, – короче, делать бесполезные фокусы, которые никому в городе не сдались. И их переселяли на природу, чтобы они не путались под ногами. На самом деле, конечно, под видом стихийных отселяли несогласных с правительством. Недовольные, прочь! Позже эти зоны стали использоваться как места отдыха. Потому что вокруг природу загадили изрядно, а здесь была благодать. Поселенцы открыли отели, пляжи. Стали подстраивать свой быт под этнический антураж, чтобы туристы шли косяком.

Стрим уходит в эфир. Если промедлить, неизвестно, что может случится с материалом, сможет ли он его использовать. Но если все будет хорошо, если мемориз не подведут, то смонтированная версия тоже будет кстати. У такого контента своя аудитория. Но большинство, конечно, смотрит «в живую», здесь и сейчас.

Другое дело, что пугали – в парке нет сети. Он привез с собой передатчик, уловитель спутникового вай-фая, в надежде, что тот «добьет». Но на самом деле просто понадеялся на удачу. Кто не верит, тот и не получает. А он верил. И трансляция запустилась, чудом или вопреки, а может благодаря, пес его знает, и разбираться не хочется. Сигнал прерывался, аппаратура давала помехи, но в целом – видно и слышно – норм.

– Здесь и сейчас ваш непокорный Читер Рэй. Итак, посмотрим, где-то здесь, судя по планам, была деревня друидов. Друиды – как я вычитал в Вики-Вики – и вы тоже сможете это прочесть, чуваки, которые поклонялись деревьям. У каждого дерева есть дух. Эй, дух, привет, – Читер стучит по стволу. И дерево отвечает стоном.

Читер отпрыгивает. Изображение скачет.

– О, черт. Не заметил. Видите, на дереве система примитивной сигнализации. Веревки, банки, трещотки. А наверху. Что бы вы думали? Вот так раритет. Домик на дереве.

Читер не верит в траву. Он верит в засранцев, которые объявляют пандемию на ровном месте и фигачат всех шприцами, лишь бы провести социальный эксперимент. Сам он на такое разводилово не попался. Хоть ему, как игроку доставки, пришлось сделать прививку в те вирусные времена, своим подписчикам Читер наврал, что схитрил, купил сертификат с рук.

Потом его документы проверяли под микроскопом, а у него дважды брали анализ крови на титр. И требовали опровержения на канале. И вот тут-то проявился весь подлючий характер Читера – он записал опровержение, даже скинул его в мемориз, и прислал скрин ответственным органам со вчерашней датой. И они могли найти его лишь в мемориз. Они и нашли и посмотрели, и даже пальцы вверх поставили. А больше никто его не видел. Ну, а потом, как водится, все забыли, а Читер мемориз потер. В общем, не так-то уж и нужно было им его опровержение.

– Нас вечно подставляют, – отдувается Читер, взбираясь на дерево. – Работу называют игрой. Эксперименты над обществом – пандемией. Вспышку атипичного энцефалита – травой.

Ручную камеру пришлось оставить внизу. А обычный смарт Читер сунул в задний карман джинсов. Давненько Читер не лазил по деревьям. И тут же зачесалась ладонь заглянуть в мемориз, поискать по хэштегу, выяснить: лазил – не лазил. Он обрывает вот такие внезапные желания, а то из мемориз головы, как птица страус, не вытянешь, а жить надо здесь и сейчас.

Домик на дереве оказывается шалашом из веток с настилом из досок. И Читер задумался о том, почему он помнит, что такое домик на дереве, но не помнит, лазил ли по деревьям он сам. И это бы тоже скинуть в мемориз, ему захотелось прямо до дрожи, потому что это то, что он хотел бы поисследовать в новом стриме – вывихи памяти.

– Ты помнишь коллективное, но не помнишь личное, – бормочет Читер, ставя голосовую метку, надеясь, что он потом найдет по ней отрывок и вырежет в отдельный мемориз проекта.

В домике он обнаруживает запас сухарей. Читер залихватски прикусывает угольной черноты кусок. Зуб чуть не обломал.

Комок грязного тряпья в углу оказывается самосшитой куклой с лицом, нарисованным черным маркером. Кукла скалит зубы, кровожадина.

И тут начало мерцать.

Читер называет эту чертовщину «эффект экранов». Будто один экран был наложен на другой, и изображение дальнего проступает на ближнем. С ним такое случалось. Он объяснял это усталостью глаз и мерцанием сотен экранов вокруг.

В этот раз он видит сквозь настил пола то, что происходит внизу, под деревом. Парень в белых одеждах нежно, как младенца, принимает сверток, отвязав его от веревки. Мальчик и девочка в белых рубашках до пят входят в поле зрение Читера. Они обнажают руки, по которым вдруг начинает течь кровь.

Читер, как и многие из его поколения, не выносит вида крови. А потому дергается, нога заплетается за ногу, и он шлепается на задницу, хорошо хоть не в прозрачную дыру. В заднем кармане хрустит смарт.

Он осторожно выглядывает из шалаша, свешивает голову вниз, но под деревом, понятное дело, ничего не происходит, кроме пустоты. Подобные эффекты в городе не вызывали недоумения. Но тут-то нет экранов. Как всегда при мерцании Читер ощущает тошноту. Не стал с ней бороться и наблевал под дерево, гостиничный «шведский» завтрак пополз по шершавому, изрытому морщинами, стволу.

Из кармана Читер выгребает раздавленный смарт.

– Жаль старичка. Был он верным другом.

Но смарт еще жив, светится разбитым оскалом, хоть кристаллы и потекли, цвета переливаются радугой.

– В облаке заблокирую, – он отправляет команду блокировки устройства.

Кладет тряпошную куклу на середину настила, поверх – сдохший смарт, а на него надкусанный черный сухарь.

– Что мы с вами, куны, тяны, растаманы, поняли про этот домик на дереве? Как и в прошлые времена подобное сооружение было детским убежищем. А куда же, спросите вы, делись все детишки, которые играли с тряпочками и грызли сухари? Разумеется, самый легкий ответ – их захватила трава. Только пока мы с вами лично не увидим травушку-муравушку, не познаем ее чудодейственных свойств, не поверим, можете не сомневаться. Таблички-пугалки, предостерегалки – это Читера с толку не собьет. Кстати, заметили, что надпись !WWW! – это отсылка к древней сети? Мол, трава опутала мир как виртуальная паутина. Теперь-то мы зовем сеть сотами, а не паутиной, но ценю попытки умников связать символы в мозгу среднего чела, придать им исторической значимости, что еще раз доказывает, это информационный конструкт, фейк, никакой травы не существует. Что мы видим? «Колючку», оцепление, заборы, все те же !WWW! – таблички. А трава? Травы мы, дорогие мои, не видим.

– А вот мне подсказывают, – мизинцем он пошевелил капельку наушника в ухе, – что трава может уходить, а потом возвращаться. Ну, не знаю. Ходячие деревья, бродячая трава. Зомби-леса. По мне так сказки. Но автор коммента задонатил сотую крипты, так что я порассуждаю об этом еще две минуты.

Читер рассуждает и пыхтит, пока спускается вниз, держась за найденную в ветвях веревку, опираясь ногами на ствол дерева. Веревка оказалась гнилой гнилью, и он полетел вниз, однако, приземлился не на задницу, что было бы логично, а на бок и больно ушиб локоть.

Зрители вдоволь наржались, глядя как Читер орет и материться, прыгая по лужайке. Как он матерится еще сильнее, наступив в свою же блевоту. Донаты потекли рекой. В наушнике дзынькало беспрерывно.

***

Читер идет на берег моря, надеясь заснять светящуюся рыбу. Рыба-светлячок давно стала легендой. Он даже палку по дороге выбрал длинную, прочную, чтобы ворошить водоросли и баламутить воду.

Но сколько он не шуршит, не шлепает, рыбы не приплывают. Затаились, а может, вымерли. А, может, никогда не существовали, а все светящиеся поделки из рыбьих костей: брелоки, гребни, веера, – безделушки, выкрашенные люминесцентной краской. В глазу экшн-камеры плещутся мутные волны, забегая за спину друг друга, на берегу, как бороды, закопанных в песок старцев, стелются водоросли.

– Тянем-потянем, вытянем старикашку! – усердствует Читер. Но лишь остается с бурыми протухшими хвостами в руках. Их он с размаху забрасывает обратно в море, но они неуклонно приближаются к берегу, качаясь на волнах, как в насмешку.

Тропа ведет Читера прочь от берега, в деревню, к жилым постройкам. Сбивая дыхание, от быстрого шага, от без остановки вещает:

– Здесь была рыбацкая деревня, судя по жилищам, в японской традиции. Кому пришло в голову, после запрета на путешествия, создать вот такие резервации с условной культурой? Пес его знает. Точно не мне. Зачем все эти раскрашенные подделки? – он тычет пальцем в бумажную перегородку в стене. – Как только они жили в этом убожестве? Конечно, зимы уже не те, что раньше. Сугробами не заметает. И все равно, как представлю себе тяночек с замерзшими синими коленками, так хочется их пожелать, тьфу, пожалеть, взять под теплое крыло.

Читер проходит крошечную деревушку, заглядывая в каждый уцелевший дом, вывод его неутешителен, о чем он тут же сообщает зрителям:

– В общем, не обносить этот поселок колючкой нужно и таблички прибивать, а сравнять тут все бульдозером. А если боятся, что к морю сунутся и промысел незаконный начнут, так бетонный забор на пляже вполне их остановит. Ах, да трава же ням-ням бетон! – иногда Читер сбивается с дурашливого тона, но одумавшись, тут же вворачивает словечки к месту и не к месту. – Только вот травы мы с вами, куны, тяны, басурманы не видели. Фу, Читер… – он нарочито прикусил на камеру язык. – Никогда не говорите «басурманы». Лучше выбрать гендерно-нейтральное слово. А не, тьфу… В смысле национально-безоценочное.

– А узнаешь ли ты, Читер Рэй, траву, когда ее увидишь? Спрашивают меня в ухо. Вот, и сочный донат с глазурью не забыли приложить. Это приятно. Знайте, растаманишки, донатами я питаюсь и на них канал кручу-верчу, развиваю, одним словом. Больше подписок – больше лайков – больше донатов – вот и сыт ваш песик Читер Рэй. Афф-Афф! Итак, узнаю ли я траву? А чего же ее не узнать? Или, думаете, вляпаюсь по самые орехи? Подкинете баблишка на лечение? Может, и вляпаюсь вам на радость. Но пока этой самой коварной субстанции я не наблюдаю. А разговоров-то было, я и мемориз записывал, что в парках, откуда эта гадина и полезла, все устлано травой, непроходимый ковер. Каждый, кто войдет, умрет. Но кроме обычной растительности, я ничего такого не наблюдаю. Деревья и мелкая травичка, местами пожухлая. Где те сине-зеленые щупальца, которые выбрасываются из-под земли, хватают неудачников и неплательщиков алиментов, связывают их жгутами и через рот и нос забираются им под череп, чтобы свить там слизкие черные гнезда? Нету, нету, дамочки и господочки. Сам бы хотел сей взрывной контент предложить вашим закисшим умам, но нету, откуда же взять.

– Что будет, если меня поймает полиция? Ах, умник, ты уже, небось, наряд вызвал?! По геолокации пробил? Ну, что будет? Оформят, штраф выпишут, под грязны рученьки выведут, пинка под зад дадут, крипту спишут. Ничего страшного. Это вас, просидевших дыры в диванах, запугали тем, что шаг вправо, прыжок – влево, расстрел или тюрьма. Но это лишь для того, чтобы вы не шастали по миру, а сидели на попах ровно. А у Читера Рэя попа все равно кривая, как ты ее не усаживай, не выравнивай…

– Ах, еще в карантин меня посадят! – он снова шевелит каплю наушника в ухе, связь не очень, прерывается. – Ну, наверное, посадят, раз табличек они столько понатыкали. Ну, просветят башку. Крематорий мне заманчиво светит? Ох, уж сэры, пэры, гандон-льеры. Читер-бургер вам захотелось на открытом огне? А уж это вряд ли, как не крути.

***

Он облазил весь парк. Все четыре деревни. Устал, как собака. Аккумуляторы разряжены и пауэрбанки пусты. Кошелек потяжелел от донатов. Удачно он постримил сегодня. Самое лучшее сесть вот так, одному на каком-то крыльце из полусгнивших досок, и смотреть, как солнце опускает красную ладонь в воду. Тени вытягиваются на земле, как небесные сосны. Холодает. Сырой соленый воздух промывает легкие.

Самое время записать пару мемориз для нового проекта. В такое время приходят лучшие мысли. Как он там говорил? Он находит метку, прокручивает запись: "Ты помнишь коллективное, но не помнишь личное". И добавляет в новый мемориз – вывихи памяти. Вот это он давно мечтал поднять. Только никак было не ухватить мысль. Сейчас можно не кривляться, а спокойно поразмышлять. Здесь хорошее место для размышлений. Тихо, даже плеск воды не слышен. В городе трудно, там всегда суета, всегда шум.

Читер честно пытается вспомнить хоть что-нибудь из детства. Ну, вот лазил ли он по деревьям? Где могли быть эти деревья? Запрещал ли кто-нибудь ему лазить? Стояли ли под теми деревьями грозные таблички? Наказывали ли его за непослушание? Кто наказывал?

Читер не знает ответа ни на один вопрос.

Но откуда-то же взялся он, Читер? Люди рождаются. Значит, и он родился. А каким путем? Из живота женщины или из искусственной матки? Это было оплодотворение по старинке или, как полагается, в стерильной чистоте кабинета и руки врача были в перчатках? Воспитывали его в семье, родной или приемной, или в интернате?

Такое ощущение, что он возник сразу вместе с каналом и «головами»-подписчиками, с игрой в доставку, и возникает каждый день, есть только "здесь и сейчас".

И, как всегда, записывая мемориз, Читер ловит себя на этом. На том, что думать становится трудно. Очень трудно задавать себе вопросы, и натыкаться на пустоту, на отсутствие ответов. И хочется бросить это дело. Обычно Читер так и поступает – бросает. Его хватает на один мемориз. Но сейчас Читер делает над собой усилие и записывает дальше.

Вот он, вывих памяти. Ты можешь все знать о стране, где ты живешь, ты помнишь свой адрес, и дату сегодняшнюю. Но каждый прошлый день становится все бледнее и бледнее, пока не исчезает. У Читера есть хотя бы иллюзия памяти – его стримы. Не потому ли так много стримеров развелось? И ему кажется, что он помнит то и это, и то, что было много дней назад. Но иногда он смотрит на свои старые стримы вытаращенными глазами, когда это было? Редко пересматривает, может, чтобы не наткнуться на вот такое ощущение. Темы кажутся неинтересными, ненужными. По-хорошему, надо бы удалять и не платить за лишнее место, но Читер отчего-то не удаляет.

Пока двигаться дальше в теме он не может. Но мемориз записаны и надежно сохранены. Через какое-то время он снова вернется к ним. Пересмотрит, что-то добавит. Только так и можно идти вперед, мелкими шажками. А если вдруг он потеряет интерес, не сможет ничего добавить. Ну, значит и тема мелкая. Но Читер знает, не мелкая, а очень даже обширная, вот потому и трудно к ней подступиться.

Он устал. Только сейчас он чувствует, как устал. В голове гул. В глазах плавает песок. Он смаргивает, песок наплывает снова.

***

На деревянном настиле, что опоясывает дом, валяется пластиковый цветочный горшок.

Потом Читер будет вспоминать, восстанавливая каждое действие, кадр за кадром, как потянулся к горшку лениво. Пальцем, как крючком зацепил, палец ушел в сырую землю, подтащил к себе. И тут же с испугом, рефлекторно отбросил. Горшок покатился по настилу, теряя землю, россыпью, комками. А что там? Что? Откуда страх? Ничего там нет.

Он подошел к откатившемуся горшку. Когда-то в нем что-то росло. Но теперь он пуст. Читеру показалось. Мелькнул острый голубоватый край и скрылся в земле. Вот, что показалось Читеру. Иначе как песком в глазах и не объяснишь.

Чтобы кто-то растил траву в цветочном горшке себе на потеху? Ерунда. Пустяк. Уже в глазах все плывет. И тени обступают. И лучше уходить. Он осмотрел палец. Крошечный порез, даже не до крови. Чего так перепугался? Сердце стучит. Подмышки вспотели. Не веришь в траву, а как порезался какой-то ерундой из цветочного горшка, так зассал?

Из восстановленных воспоминаний Ай

– В ребенке сосредоточие магии, ее центр, – говорила Сакура, расчесывая мои волосы перед сном. – Помню, я колдовала с детства и даже не задумывалась о том, что колдую.

– А что ты делала?

– Разбивала бутылки взглядом. Мой отец был алкоголиком и каждый раз заявлялся домой с парой бутылок вина. Я пряталась за дверью, подглядывала в щелку, и бах, бах – бутылки взрывались у него в руках. Пойло выливалось на пол. Он ругался и кричал. Думал, что виной тому брожение, непрочные пробки. Плутовство лавочника, наконец. Он подозревал всех. Меня заподозрил в последнюю очередь.

– И?

Кажется, мама задумалась. Молча, расчесывала мои волосы, длинные, ниже пояса.

– Было больно, – призналась она, собравшись с духом. – Взрослый, рассерженный мужчина может натворить много бед. Жаль, но моей магии не хватило, чтобы он бросил пить.

Мама сняла несколько волосков с деревянного гребня, расправила на ладони, подула на них. Волоски исчезли.

– Вот, теперь волосы станут гуще и шелковистее. Разве не чудесно? Когда ты дитя, магия неуправляема, она вырывается из тебя всполохами, разлетается искрами от огня, что разгорается в тебе. Учеба призвана направить силу, сделать ее грозной, но безопасной для окружающих. Другое дело, что детей меняют. Пытаются перенести магию отсюда – она положила руку на солнечное сплетение, – сюда, – Сакура постучала по лбу. – Подчинение разуму – благое дело. Но не всем оно подходит. И не всякая магия готова подчиняться. Иногда она как стихия, как поток, который несет тебя, а ты щепка. И вдруг, представь, щепка начинает думать. Начинает воображать, что ее знаний и самоконтроля достаточно, чтобы управлять горной рекой. Смешно!

И я вспомнила тянущуюся вверх, к звездам, голову отца. Мне всегда казалось, что отец, профессор Генассия, выглядит таким благородным именно потому, что изменен, ведь форма черепа всем, даже непосвященным, указывает на его силу.

– Измененные теряют возможность творить магию на каждый день. Они бесполезны в быту. Не разожгут огонь щелчком пальцев. Не подуют на опавшую листву в саду, чтобы она собралась в аккуратные кучки. Они всего этого не могут.

В ночной рубашке я забралась в постель, глаза слипались.

– А что они могут?

Я уже почти спала и не была уверена, что правильно расслышала и поняла слова матери.

– Они могут причинять зло и править миром, – сказала мама и, стоило ей