Кадет

Кадет

Глава 1. Мышата

Из большого серебристого овала зеркала на него смотрел какой-то очень маленький и худенький мальчик в серой форме и неудобной твёрдой фуражке. Из стойки воротника торчала тоненькая шейка. А когда цирюльник остриг волосы в соответствии с уставом корпуса, открылись оттопыренные уши. Это не человек, а какой-то печальный мышонок, жалкое создание, оно на решительного и храброго кадета из воображения никак не походило. Печаль.

Дан перевёл взгляд со своего отражения в зеркале на задумчивого Отто, который стоял рядом и вздыхал. Только еврей-портной остался доволен собственной работой и прибылью – маленькому мальчику пришлось шить мундир по отдельному заказу. Обычно к августу у Исаака Лурье в мастерской всегда готовили кадетскую форму разных небольших размерчиков для приготовишек военно-морского корпуса, что было весьма прибыльно, но нынешний кадет оказался слишком мал. И его опекун, сердито что-то пробурчав, выложил деньги за отдельный пошив по соответствующим меркам. Но мундирчик вышел превосходный, сидел на мальчике красиво и аккуратно. Портной не понимал, почему его клиент вдруг так опечалился.

– Какой же я жалкий, – выдавил наконец Дан, когда уже при полной форме они покинули лавку портного. Он резко вздохнул, загоняя обратно слёзы разочарования. – Отто, надо мной будут смеяться и дразнить.

Они шли по широкой, мощёной ровными серыми плитами улице, выводившей к чудесной лестнице и морскому берегу, но оба грустили. Стояла невыносимая жара. Она измучила вновь прибывших в Солон обитателей, а прошло всего две недели, как они здесь очутились. Оба привыкли к мягкому теплу, влажной прохладе горных лесов, а оказались в настоящем пекле, от которого не спасала ни тень деревьев, ни ночная мгла. Хорошо, что было море, его прохлада смывала пот и сбивала ощущение бесконечного жара в теле. Ни Дан, ни в особенности Отто, даже спать не могли первое время, мучимые проклятым зноем.

***

Едва дорожная карета перевалила невысокую скальную гряду, как взглядам путешественников открылся бесконечный синий простор, наполненный зноем, горячим ветром и запахом вянущей под солнцем травы. Возница остановил карету и сам залюбовался открывшимся видом, что уж говорить о впечатлительном мальчишке. Он выскочил из кареты и со всех ног кинулся к самому обрыву. Дан бежал по иссохшей траве, раскинув от восторга руки, превращаясь в птицу, готовую взлететь и кувыркаться в синеве, там, где сливались, мешались у самого горизонта непостижимым образом море и небо. Он стоял на обрыве и смеялся, закинув к небу острый подбородок, дурея от запахов и счастья первой встречи с морем.

– Оно огромное, – кричал мальчишка в высокое небо, – какое же оно огромное! О-го-го!!! Мо-о-о-ре!!!

Отто подошёл следом. Когда Дан стремглав кинулся из кареты, дядька немного испугался. Сорванец, чего доброго, сиганёт с обрыва вниз, но всё обошлось. Дан поднял взгляд, и слуге показалось, что бесконечная синева заплеснулась в глаза мальчишке да так там и осталась блестящими искрами. И Отто тоже заулыбался.

– Добрались, слава богу, – согласился он. И чтобы скрыть, насколько растроган, проворчал: – Какая же жарища стоит, сынок, так и подохнуть недолго.

Жара добивала почтенного немолодого мужчину. Он уже и сюртук снял, и жилет, даже башмаки скинул, но тёмная карета нагревалась в бесконечном зное, и не было никакого спасения. Мальчишка же, не замечая зноя, в одних коротких брючках и свободной сорочке носился босой по заросшим травой полянам и луговинам, озорничал и напитывался солнцем, которого не хватало в сумрачной злой Тумацце. В нём говорила итальянская кровь. Он затихал лишь на постоялых дворах, убегавшийся до изнеможения, переполненный впечатлениями и свободой. Отто понимал: всё, что происходило с Даном после отъезда из Тумаццы, расценивалось мальчиком как освобождение от жестокого унижения. Унижения гордая натура маленького Дагона не переносила и противилась ему всегда. И вдруг свобода… Свобода от всего! Есть ветер, солнце, простор и море.

В Солон они прибыли через бесконечные две недели тряски и жары. Отто в дороге устал, а Дан, напротив, огорчался, что волшебное путешествие закончилось. У дядьки был адрес купленного для них дома, и когда они увидели его впервые, Отто даже расстроился. Небольшой белый домик с черепичной крышей и крохотным, в пару ступеней крылечком прилепился к серой скале неподалёку от берега моря. Один угол дома закрывал разросшийся дикий виноград, а просторный двор устилали плоские, растрескавшиеся, неправильной формы камни. В трещины пролезали пожелтевшие от жары травинки.

«Да уж, – подумалось Отто, – не разорился эрцгерцог на покупку более достойного жилья для своего сына, но и то слава богу». Они уже оба познали степень отцовской любви Гарольда Дагона, особенно Даниэль. До сих пор кулаки сжимались при мысли, что сделали с мальчишкой на конюшне. А этого домика им хватит, тем более что при нём ещё есть большой неухоженный садик и заросшая лужайка. Но садик и двор он уж непременно приведёт в порядок.

Так рассуждал Отто, пока выгружались дорожные сундуки с вещами, пока открывались синие решётчатые ставни и тяжёлая скрипучая дверь. Дан же испытывал щенячий восторг от всего происходящего. Ему всё понравилось: крохотная спаленка, где он принялся раскладывать свои немногочисленные пожитки; маленькая столовая, она же гостиная, с добротной обстановкой; небольшая кухня с выбеленной плитой; заросли дикого винограда на каменистом склоне. А самое главное, море оказалось совсем рядом, его было видно прямо из переулка. Море вздыхало и наполняло округу шлепками о камни и плеском суетливых волн, забегавших в бухточку.

Первыми на вновь приехавших обратили внимание мальчишки и бабы, это уж, как водится. Любопытная загорелая тётка сразу полезла с вопросами:

– Откуда приехали, соседи?

– Из Озёрного края, – отозвался Отто и разговорился с нею.

Баба, её звали Вита, оказалась не вредной, а вполне себе разумной, хозяйственной и услужливой. Она взялась обстирывать их за небольшую плату и сразу же принесла на продажу кувшин молока, что было очень кстати. Про кабаки и торговые ряды Отто пока ничего не знал, а Дан оставался голодным, хоть и не жаловался.

– Сынок-то какой у тебя красивенький, – вздохнула Вита, глядя, как мальчишка с наслаждением пьёт прямо из кувшина и облизывает молочные усы. – А мать где?

– Умерла, – коротко отозвался Отто. Ему стало приятно, что белоголового сорванца Даниэля приняли за его сына.

Вита покивала горестно, ещё за медную монету вымыла в доме окна, смахнула мокрой тряпкой пыль с половиц, да и убралась по своим делам, а они чуть погодя пошли к морю. Они потом подолгу гуляли, изучая город и его улицы, поскольку людьми были новыми, а жить собирались основательно и долго. И требовалось время на сборы. Вот тогда и обнаружилось, что форму для приготовительного отделения морского корпуса придётся шить на заказ. Ловкий еврей, в лавку которого они зашли, только покачал головой, увидев маленького клиента. Странно, Дан никогда не придавал значения своему росту. В Торгенземе никто этому значения не придавал, с озорником хватало и других забот, а Фред всегда был его выше, хоть и годом моложе. А тут вдруг даже Отто расстроился. Когда же цирюльник срезал мягкие белокурые, отросшие до плеч волосы и выправил причёску в соответствии с уставом, то Дан сильно приуныл. Открылись торчащие розовые, совсем негероические уши и тоненькая шейка. А уж после того, как надели на него скучный серый мундир приготовишки, Дан не смог удержаться от горестного вздоха.

– Ничего, дружок, – утешил его Отто, – там все мальчики будут как ты. Все маленькие, и всем страшно.

– Ты думаешь? – Дану стало неприятно, что он так отчаянно трусил, хоть и не показывал вида. Но, кажется, Отто обо всём догадался.

– Конечно, – ободряюще улыбнулся Отто. – Пойдём окунёмся, такое пекло. Как только они тут живут?! Вот и нам надобно привыкать, да только можно ли к такой жарище привыкнуть?

После таинственного сумрака еловых лесов, гор и водопадов Озёрного края, после жестокости и равнодушия Тумаццы небольшой светлый Солон казался Дану городом из сказки. По крайней мере, так рисовало его буйное воображение приморские города, стоило прочитать о них в книгах. Здесь он увидел настоящее воплощение своих фантазий. Вымощенные светлым камнем узкие улочки Пригорья, белые стены домов под горячим солнцем, нарядные черепичные крыши и зелёные кроны деревьев, время от времени роняющие скрученные от жары листья на каменистую землю, свечки кипарисов, пронзающих пиками нестерпимую синь небес – всё казалось Дану каким-то несбыточным, нарядным сном. Он готов был перебегать от улицы к улице бесконечно. Но всегда с одной-единственной целью – оказаться на берегу моря, там, где зеленоватая волна с шумом и плеском целует прибрежные камни.

Среди мокрых скользких камней Дан ползал целыми днями, забавляясь поимкой серых крабиков, гонял стайки мальков в воде, принимая солёные брызги и ласковые шлепки волны. Он мог до самого вечера торчать в порту, разглядывая вёрткие ялики и кособокие рыбачьи шхуны, вдыхать запах соли, йода, смолы и рыбы. Этот запах будоражил воображение и рождал волшебные мечты. Дан быстро покрылся золотистым загаром, волосы его, взъерошенные и всегда растрёпанные ветром, выгорели до белизны. Он скидывал лёгкие туфли, купленные заботливым Отто, и носился по городу босым и почти раздетым, если не считать широких, закатанных до колен парусиновых штанов. Уж точно никто не мог сказать, глядя на сорванца, что он —представитель королевской фамилии и сын благородного отца. Словом, Дан очутился в сказке и расставаться со свободой, морем и лабиринтом улочек не хотел. Он жалел лишь об одном: рядом с ним не было неповоротливого, но преданного Фреда.

И вот на нём оказался унылый серый мундирчик, сделавший из него какое-то бесцветное существо. На смену нескончаемому счастью пришли тревога и страх чудесной сказки лишиться. Отто увёл своего печального и сникшего подопечного к далёкой Замаячной бухточке. Эту бухту за маяком во время одной долгой вечерней прогулки они обнаружили случайно. Она, скрытая от посторонних глаз, имела неудобный и крутой спуск, но их обоих это не смутило. Зато вода в крошечном заливчике была чистой, глубина небольшой, и дно покрывали мелкие гладенькие камешки. Отто окунулся, чтобы смыть с себя жар и пот, и сидел в тени отвесного берега. А Дан с наслаждением плескался в небольших суетливых волнах и вопил от восторга, нырял и барахтался в прозрачной бирюзе моря, забыв о предстоящем поступлении в морской корпус.

Отто раздумывал, что завтра уже отведёт беспокойного мальчишку в другую часть Солона, где за большим тенистым парком виднелись серо-голубые строения морского корпуса. Перенесёт туда же немногое, что положено иметь воспитаннику приготовительного отделения, и останется один в маленьком домике. Даже хорошо, что это не раззолоченные хоромы, так ему будет привычнее. Исчезнут на время бесконечные заботы об этом непоседе. Вот скука-то начнётся… А отчего скука? Он будет потихоньку обустраивать дом, садик при нём, может, и приработок какой найдётся к тому небольшому жалованию, что назначили ему. Всё как-нибудь устроится потихоньку, а Даниэль будет прибегать к нему в свободные дни. Обидно, конечно, за мальчика. Он особо никому не нужен, раз отослали в такую далищу, убрали с глаз долой. Но лучше пусть будет так, а не как в Тумацце.

Вита озадаченно посмотрела поутру, когда они отправились в корпус. Дан вздыхал в своей серой форме и бесконечно возился на крылечке со шнурками твёрдых, неудобных ботинок. Отто терпеливо ждал его, понимая опасения и нежелание мальчишки окунаться в тревожащую неизвестность. Дядька держал в руках небольшой баул с вещичками и пакет, который следовало вручить начальнику корпуса, и беседовал у калитки с любопытствующей соседкой.

– Кадетик? – удивилась она, глядя на облачённого в форменный мундирчик мальчишку. Обычно она видела его почти раздетого, как и всех окрестных ребятишек.

– Да.

– Так ты из благородных, что ль, сосед?

– Я-то нет, – объяснил Отто, чтобы не возникло недопонимания, – мальчишка из них. Я не отец ему, отец в столице. Приставили меня к барчуку дядькой. Он тут учиться станет, а я для пригляда назначен, у благородных так полагается.

– А и не скажешь. Издали словно отец с сыном, он слушает тебя и не прекословит. Барчуки-то всегда гонор показать спешат.

– Я с ним с самого рождения вожусь, – спокойно объяснил Отто. – Папеньке дела нет, он его нарочно отправил подальше от себя. А мы с ним друг к другу привыкли. А что? Он один, и я один. А так вроде как вместе. Парнишка он у меня не вредный, но страсть какой непоседливый. Такие вот дела, соседка.

Он взял Дана за руку, и они пошли в сторону зелёного парка, за которым и находился Солонский морской корпус. Вита проводила их взглядом, и когда широкоплечая массивная фигура Отто и маленькая серая кадета исчезли на спуске, принялась за свои бесконечные дела.

***

Дан сильно волновался, Отто это понял по вспотевшей ладошке. В большой прохладной, сумрачной приёмной уже набралось много людей. Такие же взволнованные мальчики в серых мундирах испуганно оглядывались по сторонам, словно искали защиту от чего-то неведомого. При этом каждый оценивал будущего товарища и ни под каким видом своего страха старался не выдать. Со многими присутствовали солидные взрослые мужчины. На некоторых были военные мундиры, по сравнению с которыми серая форма приготовишек казалась особенно убогой. Дан ещё крепче сжал ладонь Отто, с ужасом обнаружив, что он действительно самый маленький среди мальчиков. Он испугался, что из-за небольшого роста его в корпус не примут, и придётся возвратиться в проклятую Тумаццу. Он стоял, низко опустив голову, чтобы на его лице никто не смог прочесть испуга, и никак не мог пристроить твёрдую фуражку, она всё время выскальзывала из-под локтя.

По мере того как подходила их очередь, волнение натягивалось внутри тугими струнами, почему-то затошнило. Отто держал в руках толстый конверт из плотной желтоватой бумаги с сургучной печатью и оттиском герба рода Дагонов, королевского герба. Но Дан об этом не догадывался, вся его большая надежда была на рекомендательное письмо господина Тринити, его он тоже отдал Отто. Может быть, если прочтут рекомендации профессора, то не откажут в зачислении.

Они прошли в кабинет самыми последними, Отто немного растерялся среди важных господ и офицеров, замешкался и обратился к молодому адъютанту позже всех. Это даже хорошо, никто не узнает, что Даниэля не приняли в корпус из-за маленького роста. А может быть, всё-таки примут, ведь профессор Тринити почему-то был в этом совершенно уверен. Очень не хотелось возвращаться в Тумаццу от синего, тёплого моря и сказочного городка. Пока ждали очереди и распоряжения важного стройного адъютанта, Дан видел, как другой офицер одного за другим отвёл всех мальчиков куда-то, а взрослые из приёмной удалилась. Наконец адъютант, великолепный в морском кителе, отворил массивную створку двери и для них. Дан сделал несколько шажочков на подрагивающих ногах, перед глазами что-то бесконечно мельтешило, а воздуха в груди не хватало. Хорошо, что рядом был Отто, в руку которого он вцепился со всей силы.

За длинным, покрытой синей скатертью столом сидели несколько мужчин в форме военного флота. Она показалась Дану замечательной, но смотреть на офицеров было страшно, и он снова опустил голову. Отто между тем одобрительно похлопал его по плечу и протянул подошедшему узкоплечему адъютанту пакет. На лицах присутствующих проступило изумление, едва они рассмотрели на конверте печать. Один из них, тот, что находился посредине, встал из-за стола и подошёл ближе.

– Передайте его высочеству, – глуховатым голосом сказал он, – что молодой человек зачислен на приготовительное отделение. Я чрезвычайно рад выбору его высочеством нашего заведения для воспитания и обучения сына.

Отто с поклоном подал письмо профессора.

– Тут вот ещё письмо лично для вас, господин адмирал.

«Ого, – подумал Дан, – оказывается, это настоящий адмирал». Он поуспокоился, услышав, что принят, и любопытство начало проступать, оттесняя тревогу. Адмирал совсем не походил на флотоводцев из воображения и морских рассказов, которые Дан прежде читал. Директор корпуса оказался среднего роста, сухощавый, подтянутый, совсем не силач. У него были на месте и руки, и ноги, и оба глаза. И в лице совершенно ничего героического не обнаружилось. Тёмные волосы зачёсаны назад, такие же тёмные, внимательные глаза, в их уголках и на лбу морщины. На правом виске к уху протянулся беловатый шрам. Только губы такие, как и должны быть у командира: тонкие, сухие, сжатые в строгую линию.

Адмирал быстро прочитал письмо, и брови у него удивлённо приподнялись. Он с интересом начал рассматривать совсем маленького мальчика, стоящего перед ним. И тоже улыбнулся, заметив в распахнутых синих глазах напряжение, тревогу и любопытство. Он обратился сначала к Отто:

– Вы можете идти, передайте вещи кадета надзирателям в казарме.

Потом подозвал к себе офицера, того самого, что отводил куда-то других мальчиков:

– Капитан Бервес, отведите кадета в расположение приготовительного отделения.

Дан рывком развернулся.

– Отто!

– Ничего не бойся, – успокоил его дядька и осторожно поцеловал в макушку, – ты у меня смелый. Я буду ждать тебя в увольнение, ступай с богом.

Дан шёл на чуть подрагивающих ногах, а на левом плече чувствовал крепкие, сильные пальцы. Они время от времени сжимали плечо и поворачивали растерявшегося от неожиданности приготовишку в нужную сторону. От испуга Дан даже голову поднять боялся и смотрел лишь на белую крошку гравия под ногами, совершенно ничего вокруг не замечая. Но спустя какое-то время взгляд упёрся в прочную, тёмную, отполированную множеством ног плиту, а выше ещё в одну и ещё. Немного погодя, пальцы дежурного офицера подтолкнули его вверх по узким плитам. Дан сообразил, что это ступени крыльца, и поднял взгляд.

Он оказался перед входом в длинное, некрасивое серое здание. Его завели внутрь, и он, миновав сумрачный коридор, ступил в гулкое просторное помещение с двумя рядами коек и шкафами вдоль стен. Выше шкафов виднелись прямоугольники окон, но свет плохо проникал сквозь густую зелень деревьев и кустов. Очень неприятно было очутиться в сумраке после яркого солнца и синего простора. Он сжался от нехорошего предчувствия. Кажется, всё, что должно произойти с ним дальше, не будет напоминать волшебную сказку, и его самые смелые мечты должны будут исчезнуть в холодном гулком сумраке длинной комнаты.

– Последний, – насмешливо произнёс где-то сильно сверху дежурный офицер, – такой мелюзги я ещё не видывал. Получите, господин капитан, вот уж теперь намучаетесь, скоро младенцев к нам определять будут.

Пальцы соскользнули с плеча, и Дан услышал удаляющиеся шаги. Он сглотнул и медленно поднял взгляд. Сначала увидел начищенные короткие офицерские сапоги, потом форменные чёрные брюки, взгляд перескочил на китель с рядом серебряных пуговиц, пробежал по ним, споткнулся о голубую узенькую ленточку в петлице, метнулся на стойку воротника мундира и встретился с настороженным прищуром тёмно-серых небольших, глубоко сидящих глаз. Дан ещё подумал недоумённо, что всё вокруг так или иначе имеет отношение к серому цвету.

– Станьте прямо, – сухо толкнули узкие бесцветные губы, над верхней шевельнулись рыжеватые усики. И чуть погодя, заметив, что мальчишка нерешительно дрогнул и выпрямился, человек спросил: – Как ваша фамилия?

При этом офицер с эполетами капитана развернул листок бумаги, который протянул ему сопровождавший кадета дежурный.

– Дагон, – негромко, непривычно даже для самого себя отозвался Дан и заметил, как дрогнули у капитана бесцветные редкие брови, а на высоком загорелом лбу сложились удивлённые морщины. Офицер, не доверяя слуху, всмотрелся в бумагу и даже слегка побледнел, в его глазах мелькнул огонёк насмешки и злорадства.

– Станьте смирно, воспитанник Дагон, – резко и отрывисто скомандовал офицер. – Руки по швам, голова прямо. Так нужно стоять перед старшим по званию.

Дан вытянулся и боялся даже дохнуть.

– Следуйте за казарменным надзирателем, – не меняя тона, распорядился офицер и движением руки подозвал немолодого крупного мужчину в чёрной тужурке без погон и эполет.

Так Дан узнал, что очутился в казарме.

Ему определили самую последнюю койку, возле унылой белёной известью стены в тёмном углу. Собственно, только она и оказалась свободной, на остальных уже лежали тонкие серые одеяла и подголовники в белых чехлах. Здесь почему-то пахло пылью и мылом, а из приоткрытой дверцы грубо сработанного шкафа – сапожным воском. Потом уже Дан узнал, этот запах источали ботинки всех до единого воспитанников, он пропитал шкафы и предметы, лежащие внутри.

Казарменный надзиратель положил на его койку одеяльце, простынь и подголовник. Распахнул дверцу и с громким стуком поставил стянутую ремешком стопку книг, деревянный футляр с письменными принадлежностями, свёрток с шинелью, робой и ещё одним комплектом нательного белья. А большего воспитаннику младшего приготовительного отделения морского корпуса иметь не полагалось. Оцепенев от всего происходящего, Дан стоял напротив распахнутых вонючих недр шкафа и переводил взгляд с полки на полку, пока надзиратель не подтолкнул его в спину.

– Раскладывай свои вещи, мышонок, чего встал. Здесь прислуги нет. Койку застели, шинель на крючок повесь и пошевеливайся, через четверть часа построение на плацу.

Дан суетливо принялся за дело, чувствуя на спине любопытные взгляды других мальчиков, и справился довольно быстро. До верхней полки, куда полагалось поместить серую твёрдую фуражку, не дотянулся и пристроил её на стопку книг. С койкой он не успел, её пришлось оставить неубранной. Где-то снаружи рассыпалось стаккато армейской дудки, и другие мальчики, у которых было время освоиться, быстро побежали на улицу. Дан метнулся следом, потом спохватился и вернулся за забытой в шкафу фуражкой, а на плац прибежал самым последним, страшно взволнованный своим первым опозданием.

– Строиться следует, пока играют сигнал, – назидательно произнёс противный рыжеусый капитан, недовольно оглядывая неровную шеренгу новичков.

Он медленно двигался вдоль неё вместе с невысоким и очень сердитым немолодым капралом. Капрал молча брал за руку какого-нибудь из вновь поступивших в корпус и переставлял, и вскоре все мальчики стояли строго по росту. Дан, к своему ужасу, оказался самым низким и остался последним в строю. Если первый в шеренге доставал относительно невысокому капитану до плеча, то Дан смотрел офицеру куда-то в живот. Капитан остановился напротив малявки и насмешливо поглядел сверху вниз на серую тулью небольшой фуражки. Капрал даже растерянно закряхтел, предвкушая долгую возню с подобной мелюзгой, и засомневался:

– Разве ему исполнилось десять лет, господин капитан, уж больно маленький какой-то?

Капитан ничего не ответил капралу, отошёл на несколько шагов назад, полюбовался стоящими по ранжиру мальчиками. На лицах у всех без исключения присутствовали волнение и даже испуг. Бесцветным, скучным голосом капитан долго перечислял основные правила распорядка, поведения и устава, обязательные к выполнению. Он также не преминул рассказать о наказании, которое ждёт любого за нарушение этих самых правил. Офицер никуда не спешил и проговаривал слова с чувством и расстановкой, делал многозначительные паузы и любовался смятением, всё чётче проступавшем на побледневших физиономиях новых воспитанников корпуса.

Капитана звали Себастьян Тилло, его назначили офицером-воспитателем при младшем приготовительном отделении. Он довольно давно служил в корпусе, был на отличном счету и оставался вполне доволен собою и своим жалованием. А мальчишки – они всегда мальчишки. Как привести в надлежащий порядок самые буйные головы, Себастьян Тилло отлично знал и умел. С капралом Хоконом они давно образовали эффективный союз, дружили и понимали друг друга прекрасно, имели одинаковые взгляды на жизнь и одинаковые жёсткие требования. Старшие кадеты и даже гардемарины не завидовали воспитанникам, которые попадали под опеку этих двоих.

Но мальчишки, стоявшие перед ним сейчас, ни о чём не догадывались, были полны почтения и страха. Собственно, этого и добивался Тилло, он завершил долгую речь, выдержав подопечных под командой «смирно» почти три четверти часа. Он оставил несчастных приготовишек с капралом Хоконом заниматься строевой подготовкой, тренировать воинское приветствие, чёткие развороты и перестроения. Заниматься этим полагалось со следующего дня, но, чтобы добиться быстрого отхода к отбою, Тилло прибег к такой незамысловатой процедуре. Перед самым отбоем он обошёл все койки в казарме и выговорил тем, кто их неопрятно прибрал. Маленькому Дагону за вовсе не убранную постель досталось особенно сильно. Мальчики, оказавшиеся по соседству, испуганно вздрагивали, когда Тилло неприязненно цедил слова. На особенное отношение к себе носитель звучной фамилии мог не рассчитывать.

Вечером Дан не мог ни о чём думать, болела голова, бесконечно щипало в носу от подступавших слёз и обиды. Чёрствость и равнодушие старших, убогость обстановки и череда бесконечных запретов давили на него, привыкшего к воле и свободе. Он лежал в койке под тоненьким одеялом, рассматривал бегущие по стене чёрные трещинки и, стиснув зубы, с отчаянием раздумывал, как бы отсюда поскорее удрать. А потом уже он обязательно уговорит Отто уехать обратно в Торгензем.

– Эй, – кто-то тихонько тронул его за плечо, – ты не спишь?

– Сплю, – сипло отозвался он. Не хотелось, чтобы этот кто-то видел его слёзы, хотя в ночном мраке уже ничего разглядеть было нельзя.

– Не ври, – снова послышался осторожный, но одновременно подбадривающий шёпот, – никто сегодня не спит, всем плохо. Вон как тебя ругал противный капитан, да ещё и наряд обещал за незаправленную койку. А когда плохо одному, надо свою беду с кем-то разделить, от этого становится легче. Давай делить со мною.

– А почему капитан говорил тебе Дагон? – дождавшись, когда Дан оторвётся от изучения трещин на стене и обратит своё внимание на него, снова поинтересовался сосед по казарме.

– Такая у меня фамилия, – вздохнул Дан. Он начал понимать, что она излишне привлекает к себе внимание. – А твоя как?

– Меня зовут Тимоти Алан Равияр, – с важной интонацией сообщил мальчишка и беззаботно рассмеялся, – но друзья могут звать меня просто Тим.

– А меня зовут Даниэль Дагон, – поспешно добавил Дан, чтобы не выглядеть нытиком и занудой.

От болтовни и правда немного полегчало, щипать в носу перестало, и мальчики продолжили шептаться. Но противный капрал, проходя по казарме, заметил их и резко рыкнул на нарушителей дисциплины. Уже утром Дан разглядел, что его ночным собеседником оказался бледный, рыжий, вихрастый мальчишка. Его вздёрнутый нос и щёки были густо обляпаны веснушками, а в светло-карих глазах поблёскивали озорные искорки. В отличие от большинства, он не был подавлен или испуган, а наоборот, излишне возбуждён и даже весел. Тимоти Равияр оказался неисправимым выдумщиком и болтуном. Его даже забавляла смена обстановки и непреодолимые, как казалось другим, трудности.

***

В корпусе их звали мышатами из-за серых мундиров, маленького роста и способности быстро прятаться в случае опасности в расположение приготовительного отделения. А «мышиной норой» называли длинное неуютное здание, расположенное позади большого и нарядного учебного корпуса. В «мышиной норе» они обитали почти постоянно. Здесь у них спальни – гулкое помещение с двумя рядами коек, кладовые со шкафчиками для одежды и учебных принадлежностей, классы, где за низкими столами они проводили значительную часть времени.

В классах пахло мелом и сухим деревом. Здесь же, в противоположном от спален конце здания, находились закрытый зал для гимнастических упражнений и просторная читальная комната. Единственное, из-за чего они покидали расположение и приданную ему территорию, – общая утренняя пробежка и строевая подготовка всё на том же плацу, а ещё приём пищи в большой кухне-столовой.

Мальчиков-приготовишек было два отделения или, как говорили здесь – экипажа. Первый экипаж – это несчастные новички, именно их и называли мышатами. А мальчики постарше, отучившиеся год, намного смелее и нахальнее, звались крысятами, хоть и носили такие же серые мундиры. Только отмучившийся в мышатах и крысятах воспитанник мог гордо именоваться кадетом или «синей обезьяной». Дан не знал, почему именно «синей обезьяной», он завидовал старшим кадетам. Они носили красивые кители, были легки и изящны в движениях, смешливы и веселы. И уж совсем небожителями считались старшие юноши, переведённые в гардемарины – гарды. На них даже смотреть было страшно, настолько они казались великолепны в настоящей морской форме. Они перекликались низкими голосами, над верхней губой у многих темнели настоящие усики, а преподаватели и офицеры разговаривали с ними почти как с равными себе. Не то что с мышатами. Мышата ещё не люди, а робкие и невзрачные существа, ничего не умеющие бестолковые обитатели «мышиной норы». Уже неплохо, что их никто из старших хотя бы не обижал.

Ожидания обернулись обманом, мечты разрушились стремительно и болезненно. Жизнь Дана в первом приготовительном отделении оказалась трудной, однообразной и унылой. Ранний, очень ранний подъём, когда ещё не открывались глаза, а резкие звуки трубы вырывали сознание из сладких объятий сна. Он поскорее бежал на общее построение, пока не смолкла дудка. Её дополняли грубые окрики казарменных надзирателей, выстраивавших полусонных мальчиков на утреннем холоде. Чтобы на пробежке не стать посмешищем всех и вся, надо перед построением трясущимися от холода руками успеть натянуть робу. А если бежать в нижнем белье, то хохотать станут все – от мышат до гардов. Дан однажды не успел надеть робу, бежал и почти плакал от насмешек «синих обезьян» про мамочку и ночной горшок.

После пробежки по огромному, бесконечному парку хотелось упасть и снова плакать от усталости, а нельзя, дальше ждала гимнастика. После неё вернуться бы обратно в койку, но вместо этого койку полагалось застелить так, чтобы на ней не было ни единой складочки. А у него это никак не выходило. Казарменный надзиратель замечал то складку, то простынь, торчавшую из-под тощего тюфячка, то смятый подголовник. Тренировались они с этими чёртовыми койками в личное время. И ботинки вечером чистили всем экипажем, неумело и долго. В мальчишечьей группке беспрерывно раздавались печальные вздохи и порой даже всхлипы. Только к октябрю спальные места приготовишек приобрели положенный вид. Но койки – это оказались сущие пустяки.

Следовало после утреннего умывания выстроиться на плацу. Дежурный офицер, вечно ко всему придирающийся, осматривал каждую пуговку и каждый крючок на воротнике. И, не дай бог, обнаруживал непорядок. За такой серьёзный проступок полагался штрафной наряд. Потом была ещё утренняя молитва в церкви при корпусе, а противный капитан Тилло внимательно следил, и ему помогал сердитый капрал, чтобы каждый воспитанник молитву выговаривал старательно. Только после молитвы предстоял невкусный завтрак из сваренной на воде липкой каши, куска хлеба и жидкого чая. В Торгенземе Дан такого даже есть бы не стал, да ему и не подавали, баловали вкусностями. Но после утренних метаний просыпался такой аппетит, что только ложка стучала о тарелку, а каша заканчивалась очень быстро. Корпусная кухня-столовая – очень опасная территория, где все старшие, хоть и беззлобно, но бесконечно разыгрывали малышей, и надо было держать ухо востро. Лучше всего, покончив с завтраком, стремглав умчаться в «мышиную нору».

Вот теперь бы полежать… Но нет! После завтрака старшие кадеты уходили в учебный корпус, у них начинались классы, а приготовишек первого и второго отделений выстраивали на плацу. Строевую подготовку проводил капрал Хокон. В руках у него была длинная сухая палка, щелчки ею чувствительны и часты. Капрал резким движением всегда что-нибудь да подправлял – то неправильно поднятую ногу, то не так опущенную руку. Ногу нужно тянуть старательно, повороты и перестроения по команде офицера делать чётко, равнение и строй держать, мешкать нельзя. Дан даже не знал, что красиво ходить строем – целая наука, да что там наука, искусство! Он видел однажды в Тумацце, как маршировали королевские гвардейцы, ему показалось, что это просто и легко. Как же он заблуждался! Два часа строевой утром, два часа строевой вечером. После утренней строевой гудели ноги и болела от напряжения спина.

Даже хорошо, что перед обедом начинались классы. Это совсем нетрудно, для него, по крайней мере. Арифметика, чистописание, естествознание, история, языки и церковный урок. Потом бывал быстрый обед из картофельной похлёбки и всё той же каши. Но в обед давали сладкий отвар из сушёных груш и яблок. После – вечерние классы, где выполнялись задания из утренних, и надо успеть до второй строевой. И лишь после скудного ужина из стакана чая и куска рыбного или капустного, что чаще случалось, пирога, появлялось два часа личного времени. Но и его отбирали из-за небрежно застеленной утром кровати, плохо вычищенных ботинок или болтающейся пуговицы.

Пришлось всему учиться: пришивать пуговицы, чистить ботинки и убирать кровати, никуда и никогда не опаздывать, правильно отвечать на любую команду капитана. Капитан Тилло без всякого сожаления раздавал наказания-наряды за маломальскую небрежность. И вот, наконец, отбой. Дан падал в койку совершенно без сил и мыслей. Он глох и тупел от бесконечных запретов. Никак нельзя проспать, опоздать, не ответить, не застегнуть, не доесть, не отдать честь, не выполнить приказ. Нельзя, нельзя, нельзя! И плакать тем более нельзя. А так хотелось. Если же нарушить бесконечные запреты, то можно схлопотать вечерние наряды, стояние на плацу, карцер и, самое страшное, розги. Мимо небольшого караульного помещения Дан даже ходить боялся. Там он увидел две лавки и пучок розог в бадейке. Воспоминания об экзекуции в доме эрцгерцога были настолько мучительны, что он никоим образом не желал повторения боли и унижения и оказаться в караулке не желал. И он старался, старался, старался.

Иногда вечерами в длинной неуютной казарме после отбоя слышались чьи-то всхлипы, мальчики плакали от трудностей и отчаяния. В мучительные для мышонка первые три месяца одиночество остро чувствовалось каждым приготовишкой, вырванным из привычного семейного круга. Старые друзья остались в прошлой жизни, а в суровом и унылом настоящем дружеские связи пока не наладились, да и возможности для их налаживания не было. Каждый из мышат никак не мог приноровиться к строгости и армейскому быту, долго возился с самыми обычными действиями, вечно опаздывал, получал строгие выговоры и даже наряды от вездесущего капитана Тилло и противного капрала Хокона.

Почему-то капитан Тилло невзлюбил воспитанника Дагона. Первые две недели равнодушный с виду капитан просто изводил малорослого кадета бесконечными придирками, а Хокон следил, чтобы все штрафы кадет выполнял до самого конца. От этих придирок хотелось не просто кричать, а визжать самым свинским образом, но вместо этого он отвечал чётко, а после отбытия наказания докладывал об исполнении.

Нескончаемая усталость, раздражение, напряжение, непроходящий голод и страх наказания сильно вымотали Дана. Всё вокруг сделалось серым и унылым. И осень стояла серая, дождливая, таким же дождливым стало настроение. Дан рассматривал трещинки на стене и вспоминал свободу и просторы Торгензема, его луга и цветники, высокие, сверкающие снегом вершины и шум водопадов. А здесь всё серое: серое небо, серые одеяла, серые стены казармы и классной комнаты, серые плиты плаца, серая форма. Даже море приобрело свинцово-серый цвет из-за низко нависших туч. Мир, который он рисовал себе в мечтах, стремительно потускнел, а мечты рассыпались как кучка песка.

Спасение от отчаяния и одиночества пришло неожиданно, им оказался Тим. Тимоти Равияр был рыжим и кудрявым, его вечно взъерошенной голове не помогала даже короткая уставная причёска. Всё равно тугие завитки торчали в разные стороны из-под околыша фуражки. Светло-карие, цвета чайной заварки глаза, тоже казались рыжими, как у котов. Глаза рождали полный беспокойства взгляд, одновременно удивлённый, весёлый и озорной. Неунывающий весельчак Равияр заставлял Дана иногда улыбаться. Вечерами они тихонько болтали, и Дан узнал, что его сосед по койке в казарме – сын губернатора Солона. Он прожил в Солоне всю жизнь, прекрасно с городом знаком и с нетерпением ждал начала увольнений, чтобы очутиться дома. Там у него отец и матушка, а ещё у Тима есть взрослый старший брат, который недавно женился и живёт в столице. Дан немного рассказал и о себе, хотя таких ярких подробностей у него не было, и родни у него нет, он всегда один. Но великодушный Тим пришёл в неописуемый восторг, узнав, что маленький кадет в родстве с самими королями Мореи, и сразу же пригласил своего знакомца в гости.

Если бы не Тим, то первые дни в корпусе для Дана были совсем невыносимы. Впрочем, они у всех мучительны и невыносимы, но Тим храбрился, а Дан учился у своего товарища терпению и оптимизму. В благодарность за неожиданную поддержку Дан помогал Равияру с математикой. С нею у того были очень сложные отношения, она одна заставляла Тимоти Равияра печалиться и грустить. Все остальные трудности Равияр переносил с показной героической и бесшабашной усмешкой.

Остальные мальчики были не так великодушны. Каждый из них хотел выставить себя в наилучшем свете перед другими, доказать превосходство и исключительность главным образом за счёт более слабых и менее удачливых. Самый маленький кадет среди мышат – воспитанник Дагон – стал подходящим объектом для насмешек и собственного самоутверждения. Сначала его прозвали «коротышкой», а потом принялись дразнить «девочкой» и весело смеялись при этом. Маленький мышонок ненадолго сделался знаменитостью, таких низкорослых кадет в корпусе ещё не было. Хоть Дану ещё в апреле исполнилось, как и остальным мальчикам, десять лет, выглядел он сильно младше. Это было особенно заметно, когда все собирались в гулкой кухне-столовой. И здесь у Даниэля случились первые сильные неприятности.

***

Однажды Дан утратил бдительность, не успел шмыгнуть в дверной проём во время обеда и неосторожно оказался затёртым между рослыми гардами. Они окружили маленького мышонка и нарочно не позволяли пробраться к своему столу, перешучивались, взяв в плотное кольцо обмершего от страха первогодка. Наконец один из них, самый высокий и сильный, ловко прихватил маленького мышонка за кушак и высоко поднял, вызывая у всех, кто видел это, дружный смех. Пояс больно давил Дану на рёбра и живот, от этого дыхание останавливалось, вдохи сделались мучительны, но он терпел и молчал.

– Какие мелкие пошли мышата, – хохотнул здоровяк и поднёс его близко к своему лицу.

Дан покраснел, беспомощно болтал руками и ногами, с трудом дышал и готов был разреветься от обиды и унижения, вызывая новые взрывы хохота. Пряжка пояса всё сильнее давила на живот, спирало дыхание.

– Ну-ка поглядим, ты, часом, не девочка ли переодетая? Смотри-ка, волосики белокурые, глазки голубые, ручки, ножки маленькие. Давайте проверим, господа, неужели в корпус принимают девочек?

От боли, обиды и оскорбительной фразы, а главное, от сознания того, каким способом здоровенный гардемарин будет проверять, у Дана потемнело в глазах. Он, внезапно успокоившись, прямо так, как висел, коротко размахнулся и, вкладывая всю свою силу и ярость в удар, врезал наглецу по хрящеватому носу, неожиданно оказавшемуся мягким и податливым. Врезал крепко, бить он умел, деревенская компания драться научила хорошо.

В зазвеневшей удивлённой тишине гард как-то странно хрюкнул, всхлипнул, качнулся и отпустил руку, другой зажимая хлынувшую из носа кровь. Дан упал на плиты пола, стукнувшись коленками, быстро вскочил и стремглав бросился в расположение приготовительного отделения, забыв даже про обед. Он не видел вытаращивших от удивления глаза кадет, побледневших от невозможной дерзости серых мышат, и опешивших гардемарин. Даже дежурные офицеры растерялись от неожиданности.

За закрытой дверью классной комнаты, забившись за пыльный шкаф, Дан разревелся от обиды. Мало того что все в экипаже без конца подтрунивали над малорослым мышонком, так теперь ему вообще прохода не дадут уже старшие кадеты. За драку полагались розги, это знали все. Раз уж он начал драться, то терять ему нечего. Пусть лучше будут розги, чем выставление его на потеху здоровенными гардемаринами.

Дан вытер слёзы и вдруг с ожесточением подумал, что из своего увольнения уже ни за что сюда не вернётся и непременно уговорит Отто уехать в милый, добрый Торгензем. Главное, вырваться из-за высокой кованой ограды, что окружала корпус нарядной, но непреодолимой стеной.

На вечерних классах к нему подошёл высокий, красивый темноволосый кадет, всегда стоявший в строю первым. Был он удивительно аккуратен, строг и немногословен, со всеми держался отчуждённо и невыносимо высокомерно. Его звали Лендэ, и происходил он из очень известной в Морее фамилии. Некоторые мальчики хотели бы приятельствовать с ним, ведь отцом кадету приходился знаменитый генерал Грегори Лендэ. Об этом поведал Дану вездесущий и всё знающий Тимоти Равияр, сообщив как бы между прочим, что его отец водит дружбу с генералом. Но сын графа Лендэ – страшный зазнайка и на Равияра-младшего никакого внимания не обращал. Сейчас Тим сидел рядом и грустно вздыхал, догадываясь о незавидной участи своего приятеля. И вдруг высокородный Лендэ снизошёл.

– Теперь тебе попадёт сильно, Дагон, – спокойно сказал он, – хоть ты и не виноват. Получается, ты избил гарда. Его увели в лазарет, а кровь из носа у него ручьём лилась.

Дан оторвал взгляд от столбиков с примерами, в которые смотрел почти целый час, а они всё равно никак не решались. Он ждал капитана Тилло и его бесцветного равнодушного приказа, от напряжения кружилась голова, и, как всегда от волнения, подташнивало.

– Знаю, – пробормотал Дан и сглотнул.

Он старался избавить себя от пугающей картинки, всё время стоящей перед глазами: тёмной бадейки с розгами и такой же тёмной, блестящей лавки. Он не хотел ничего обсуждать и снова принялся за арифметику. Но Лендэ не уходил и смотрел, как Дан, стараясь отвлечь себя от невесёлых мыслей, выстраивал в тетради чёткие ответы. Математика немного помогла, и тревожное ожидание притупилось, угасло.

– Послушай, – неожиданно проговорил Лендэ, удивлённо наблюдавший за действиями виновника происшествия, и присел на скамью рядышком с невезучим кадетом Дагоном. – Как это у тебя так быстро получается? Может быть, ты мне немного поможешь?

Тим ревниво стрельнул на высокомерного Лендэ плутовскими жёлтыми глазами и сердито надул губы, но ничего не сказал, ответ был за Дагоном, а тот вдруг взял и помог. Лишь бы избавиться от мучительного, бесконечного ожидания и унизительного, неотвратимого наказания. Стало приятно такое к себе внимание, а не только обидные дразнилки по поводу маленького роста и голубых глаз. А потом за ним пришёл дежурный офицер, оглядел вскочивших мальчишек и, безошибочно определив нужного, приказал идти к адмиралу. Мышата замерли, похоже, у их однокашника случились очень большие неприятности. Рыжий Равияр, испуганно округлил глаза, отчего они у него стали вертикально-овальными и совсем уже кошачьими, и приоткрыл рот.

Да, было страшно и неприятно. Не прошло и двух месяцев, а его уже накажут. К капитану Тилло Дан присмотреться успел, неминуемой кары ожидал от него или капрала Хокона и прекрасно знал, какой она будет. Но чтобы быть вызванным на приём к самому адмиралу! От столь неожиданного поворота событий стало ещё тревожнее, сильно захотелось пить, но дежурный офицер крепко держал руку на узком мальчишечьем плече. Ничего поделать нельзя, как ни крути, он разбил нос здоровенному гарду.

Бледный гардемарин тоже стоял навытяжку в кабинете у адмирала. Дан с некоторым злорадством отметил, что нос у верзилы распух, а глаз красиво заплыл, отличный удар получился. И он усмехнулся.

– Кадет первого приготовительного отделения Дагон, – чётко, но негромко, словно стесняясь, проговорил Дан.

Адмирал Виктор Массар стоял у окна со строгим видом, но не мог сдержать улыбку, когда рядом с почти шестифутовым детиной оказался настолько маленький мышонок.

– Скажите мне, кадет первого приготовительного отделения Дагон, – напуская на себя строгость, поинтересовался он и приблизился, разглядывая маленького драчуна даже с интересом, – как при вашем росте, вы умудрились сломать нос старшему гардемарину Кроненсу?

– Кулаком, – честно ответил Дан, даже не пытаясь врать и юлить, – нос был близко, господин адмирал.

– Кроненс, – спросил адмирал у верзилы, – а как ваш нос оказался на уровне кулака мышонка?

– Я его держал в воздухе за кушак, господин адмирал.

– А зачем вы в кухне держали в воздухе младшего приготовишку?

– Мы в шутку, господин адмирал.

– А оскорбляли вы его тоже в шутку? – резко спросил Виктор Массар. – Вы точно хотели знать, мальчик он или девочка? Так я вам скажу, это мальчик, его зовут Даниэль Дагон. Но судя по форме и цвету вашего носа, вы теперь и сами догадываетесь, что он мальчик. Девочки так ловко бить не умеют.

Гардемарин попунцовел и опустил голову.

– Позор, – тихо проговорил Массар. – Когда такое было, чтоб издевались над мышатами?

Оробевший от происходящего Дан осторожно оглядывал кабинет адмирала, пока его ни о чём не спрашивали. Прямо напротив входа расположились большой стол и кресло хозяина кабинета. Позади стола в простенке между массивными тёмными книжными шкафами, где поблёскивала позолота книжных корешков, Дан разглядел картину с морским пейзажем. Удивительно, в кабинете у настоящего адмирала висело не батальное полотно, а мирные морские виды, хоть и очень приятные для глаза. Был в кабинете ещё камин, а рядом с ним огромный, блестевший лаковыми боками глобус. Какая роскошь! Дан попытался разглядеть, что же на столь чудесной вещи изображено, а уже потом увидел сидящего в кресле возле холодного камина весёлого и очень крупного офицера в мундире инженерной службы. Тот довольно усмехался в густые усы и бороду и неожиданно подмигнул Дану. Дан смутился и опустил голову, принялся рассматривать узор ковра, затоптанного множеством ног. Ковёр был не новым, но довольно крепким, поскольку вытертых проплешин на нём ещё не образовалось. Дан принялся следить глазами за причудливым переплетением разной толщины коричневых и серых линий, создававших странные узоры, но при этом прислушивался к разговору. С облегчением он понял, что никакого наказания ему не будет, и излишне шумно выдохнул. Большой полковник инженерной службы снова беззвучно засмеялся, затрясся в тесном для него кресле.

– На ужине при том же стечении воспитанников вы, Кроненс, должны извиниться перед кадетом Дагоном, если не желаете получить розог. Стыд какой! – Адмирал был недоволен поведением гардемарина.

– Слушаюсь, господин адмирал, разрешите идти, – глядя строго перед собой, чётко проговорил гардемарин. Он сделал вид, что совершенно не замечает серого мышонка, с которым всего пару часов назад собирался позабавляться, но получилось всё очень неприятно.

– Идите, – махнул рукой Массар, – иди и ты, кадет, возись со своими вечерними классами.

– Слушаюсь, – тоже чётко проговорил Дан и, развернувшись немного не по-уставному, поспешил покинуть кабинет, жалея, что не смог разглядеть как следует великолепный глобус, больше его размером.

– Нет, – воскликнул сидевший в кресле офицер, когда они остались с адмиралом вдвоём, – ты погляди, что этот мышонок делает! Он же сломал нос Кроненсу! Кулаком! Говорит, и не стесняется. Вот зараза!

– Я бы тоже сломал, – объяснил Массар, недовольно поморщившись. – Дежурный офицер доложил мне, что произошло. Мыслимое ли дело, вздёрнуть мальчишку, словно куклу, за кушак и приготовиться стащить штаны прилюдно. Молодец, мышонок, что не растерялся. Как бывает обманчива внешность, Филипп! Когда на стороне дурня Кроненса была сила, на стороне малявки оказалась находчивость. Я его даже наказывать не стану, хоть зануда Тилло очень настаивал и недоволен моим приказом.

– А чего же он такой маленький? – продолжил проявлять интерес полковник инженерной службы.

– Какой уж есть.

Вечером Дан осторожно показался в кухне. Он бы на ужин не пошёл, меньше всего ему хотелось внимания к себе, но пропущенный обед вызвал такой голод, что в животе урчало. За его спиной шагал рыжий Тимоти Равияр, донельзя довольный, что его маленький приятель не наказан. Тим пообещал помогать. К нему неожиданно присоединился Лендэ, возмущённый издёвкой гардемарина. Эта слабая поддержка немного успокаивала. И Дана уже ждали гардемарины, что потешались над ним в обед. Всё внутри у серого мышонка замерло, а присутствующие в корпусной кухне на ужине замолкли. Кроненс сделал шаг Дану навстречу и громко проговорил, чтобы его услышал в том числе и дежурный офицер:

– Приношу свои извинения, кадет, я был груб и неправ. Простите меня.

– Хорошо, – тихонечко ответил Дан и покраснел. – Хорошо, господин гардемарин, я вас прощаю.

Гардемарины захохотали всем отделением. Действительно, комично: шестифутовый почти офицер флота извинялся перед серым маленьким мышонком. На физиономии у Кроненса уже расплылся заметный синяк, да к тому же гардемарин заметно гнусавил. Кухня веселилась, а мышата с готовностью подвинулись за столом, уступая место герою дня. Тимоти Равияр преданно пристроился рядом с победным видом, словно всё произошедшее может относиться и к нему.

Но дразнить не перестали, более того, насмешки усилились. Дразнили несколько человек особенно вредных крысят – кадет второго приготовительного отделения. Крысята пребывали с несчастными первогодками в одних помещениях круглосуточно и имели возможность издеваться скрытно, исподтишка и постоянно. Всё время некоторые норовили Дана толкнуть, подставить ножку, обозвать девчонкой или барышней, предлагали завязать бантики или принести веер. Дан делал вид, что не слышит постоянных издёвок, и терпел, ему очень хотелось в увольнение. Нужно было вырваться из-за кованой ограды, чтобы навсегда покинуть проклятый корпус. Вся штука заключалась в том, что мышатам первые три месяца увольнение не полагалось. Никому. Совсем.

В сердце у Дана поселилась тоска. Он часто вспоминал Торгензем, его луга и водопады, и уже не считал, что жизнь у моря сказочно хороша. Он упрямо терпел, перенося усталость, голод, холод в казарме, выговоры надзирателей и придирки офицеров, терпел насмешки кадет и невкусные каши. Не выдержал он один-единственный раз. Уже в самом конце ноября, когда так близки были увольнения в город, ожидаемые всеми с нетерпением.

И снова всё произошло в кухне. К нему привязались всё те же противные второгодки. Вредные крысята уже пережили трудности, с которыми отчаянно боролись новички, и всеми способами стремились сделать и без того трудную жизнь мышат совершенно невыносимой. Самый маленький из мышат казался очень удобным объектом для насмешек, тем более что даже гарды потешались над ним однажды.

Дан убирал тарелку и стакан с недопитым чаем, когда неожиданно почувствовал сильный толчок в спину и одновременно споткнулся о поставленную ножку. Он упал и проехал на пузе по лужице из остатков чая. Стакан лопнул с хрустальным звоном, ударившись об пол. Нос упёрся в чей-то ботинок, сразу же его окружили кадеты второго отделения и принялись насмехаться. Кто-то поставил ему на спину ногу, Дан ощутил лопатками грубую подошву, крепко прижавшую к полу.

– Ах, барышня, вы упали, – гадливо проговорил кто-то нарочно мерзким писклявым голоском. – Позвольте ручку, мы поправим вам кринолины и оборки на платьице. Вы испортили причёску, какая жалость! Полежите немного, отдохните!

У Дана застучало в голове. Вывернувшись из-под ботинка, он стремительно вскочил и, забыв о всякой осторожности, со всего маха врезал обидчику по физиономии. Он умел драться и знал, куда следует бить, чтобы в потасовке выиграть. Его крепко сжатый кулак ударил обидчику снизу вверх в челюсть так, что у здоровенного второкурсника лязгнули зубы, а вторая рука, распрямившись, ткнула костяшками в глазницу и бровь. Здоровый, но глуповатый Гордон Радагаст, гордившийся своей силой среди приготовишек и бывший чуть не на голову выше маленького, щуплого Даниэля, как-то странно всхлипнул и завалился назад. Дан с силой толкнул его в грудь, довершив падение ненавистного крысёнка. Он врезал лежащему по носу и уху. Сначала оглушённый и смятый решительными и умелыми ударами обидчик как-то ослабел. Но потом всё ж пришёл в себя и ударил Дана в ответ, попав по губам и зубам, а уж после они поменялись местами.

Обозлённый Радагаст от всей души припечатывал кулачищами и по лицу, и по рукам, и по корпусу. Но Дан не сдавался. Он исхитрился и сильно поддал коленом Радагасту по спине. Тот вскочил и начал бить уже ногами лежащего на полу мышонка. В какой-то миг Дан ухватил дрожащими руками занесённую над ним ногу и резко дёрнул. Радагаст потерял равновесие, со всего маха хлопнулся на спину, ударился головой и затих. И все вокруг тоже затихли.

Дан поднялся и не столько вытер, сколько размазал рукавом кровь на лице. Всё произошло настолько быстро, что находившиеся в столовой офицеры и надзиратели даже не смогли сообразить, что к чему. А Радагаста уже поднимали подоспевшие гардемарины и старшие кадеты. Почти сразу же появились злой капрал Хокон, капитан Тилло и старший казарменный надзиратель.

– Ты, Кроненс, ещё счастливо отделался, – пошутил кто-то из гардов, поддерживая полуобморочного Радагаста. – Смотри, какой этот мелкий мышонок злющий, зверёныш просто.

Обоих драчунов увели из кухни. Шатающегося и оглушённого падением Радагаста препроводили в лазарет, а перепачканного в чае и крови Дана в караулку, где без всяких церемоний и жалости капрал Хокон отсчитал первые в кадетской жизни Даниэля Дагона розги. Но Дан не кричал и не плакал, а только вздрагивал, закусив губу и уткнувшись лицом в тёмную, мокрую от слёз блестящую доску лавки. Хоть и выпороли его, но в драке всё же победил он. Победа осталась за ним!

Он снова оказался в кабинете у адмирала, но в этот раз рассматривать прекрасный глобус у Дана не было ни сил, ни желания. Его взгляд перебирался с одной тёмно-зелёной полоски ковра на другую, а под левой ногой противно скрипела паркетная доска.

Виктор Массар драк в своём корпусе не любил и желал бы их избежать любыми способами. Драки были строжайше запрещены, но адмирал понимал, что мальчишки есть мальчишки, драчливость многих определена самой природой. Но такое видел впервые, хотя и на посту директора корпуса он пребывал только лишь три года. Сначала маленький мышонок сломал нос старшему гардемарину Кроненсу. Тот, правда, сам вёл себя недопустимо и получил по заслугам. Но сегодня этот же мышонок избил кадета второго отделения, да так, что тот попал в лазарет. И было бы что примечательного в этом первогодке. Самый маленький в корпусе и такое творит! Капитан Тилло, офицер при первом отделении, сам стоял ни жив ни мёртв в кабинете адмирала. В произошедшем была и его вина, он ослабил внимание к приготовишкам, и случилась драка. Мышонок тоже повесил голову, старался встать поровнее, но не получилось, где-то у него болело, похоже.

Массар приготовил было грозную отповедь, но увидел перед собой расхристанного, в пятнах подсохшей крови и ссадинах мальчишку и немного смягчился.

– Вы знаете, кадет, – тем не менее строго произнёс он, – что драки запрещены в корпусе?

– Да, – прошептал Дан, говорить из-за разбитой губы было больно.

– Отвечайте, как положено, – рыкнул адмирал.

– Так точно, господин адмирал, – уже громче произнёс Дан, но всё равно вышло плохо, коряво и шепеляво. Из разбитой губы снова струйкой потекла кровь, но пришлось стоять смирно и даже голову поднять на сердитого директора.

– А для воспитанника первого приготовительного отделения вы не слишком ли рьяно начали своё обучение? За что вы избили кадета Радагаста?

Дан немного подумал над формулировкой ответа, не жаловаться же в самом деле. Он хоть и мышонок, но его уже просветили, что выдавать товарищей, жаловаться офицерам и надзирателям, а тем более выдавать подробности драк и ссор – самый большой кадетский грех. Грешить против правил он не станет.

– Выпросил, вот и получил, больше не полезет, господин адмирал.

Массар усмехнулся. Конечно, кто ж ему расскажет правду. А мышонок ничего, не робкого десятка, хоть и маленький росточком.

– А про розги вы слышали?

– Кадет уже был наказан, – поспешно ответил капитан Тилло, кажется, он жалел, что назначил всего дюжину розог, следовало бы увеличить их число.

– Идите, кадет, – грустно вздохнул Массар. – Капитан, отведите его в лазарет, пусть там смажут… боевые отметины.

Когда Дан вернулся в казармы, до отбоя осталось совсем немного. Мальчики сразу же обступили невезучего приятеля и подавленно молчали. У Дагона были разбиты губы, на скуле и под глазом наливался синяк, на лбу темнели царапины. Болели сбитые костяшки пальцев, и Дан чувствовал, что где-то в боку кололо при вдохе, сидеть после наказания тоже было неудобно. Он разделся и лёг в койку, не дожидаясь команды казарменного надзирателя к отбою. Хорошо, что его койка стояла у самой стенки и можно было отвернуться к ней, замереть и поразмышлять над своими горестями. Но не тут-то было.

– А ну, встать, – раздался над ухом грозный приказ.

Он вскочил – капитан Тилло возвышался над ним.

– Кто позволил лечь до отбоя?

– Никто, я сам, я устал, – вырвалось у Дана горько. Он в самом деле устал от всех неурядиц и неприятностей сегодняшнего дня.

– Отнесите свой мундир в прачечные, – приказал Тилло, не обращая внимания на совершенно разбитого неприятностями воспитанника. – К завтрашнему утру прачки приведут его в порядок, заберёте до утренней побудки. А по возвращении извольте простоять среди казармы два часа в наказание за самовольный отход к отбою. Бегом марш.

Плохой выдался день, и ночь началась плохо. Все уже лежали в койках, а он мучился в нижнем белье посредине холодной спальни под пристальным взглядом казарменного надзирателя. Дан сильно замёрз за два часа неподвижного стояния, его била мелкая дрожь. Единственная мысль успокаивала: он победил Радагаста. Совсем паршиво стало после утреннего построения. Капитан Тилло, обходя строй и остановившись возле него, придирчиво осмотрел приведённый заботливыми женщинами-прачками мундир в порядок, оценил живописность побитой физиономии и хмыкнул:

– Хорош, ничего не скажешь. За драку воспитаннику Дагону запрещены увольнения в город ещё на месяц. Остынь немного, забияка.

Как запрещены?! Он же так ждал, он хотел увидеть Отто, он надеялся убраться отсюда навсегда! Все уйдут, а он останется?! Да за что же такая несправедливость?! В довершение раздались сочувствующие вздохи товарищей. Он бы расплакался прямо здесь, но… нельзя. Вместо этого Дан сипло ответил:

– Слушаюсь, господин капитан.

В середине дня вездесущий Равияр, бесконечно сочувствующий своему приятелю, принёс весть, что Радагаста из лазарета отпустили и отправили прямиком в караулку.

– Ему два десятка розог всыпали, – уточнил Равияр и шмыгнул густо облепленным веснушками носом со злорадством. – Он орал как резанный, я слышал. А ты, Дан, молодец, стерпел. Помоги мне с арифметикой на вечерних классах. Ты не переживай, мы из увольнения вернёмся и принесём тебе чего-нибудь вкусненького, верно, ребята?

И отделение мышат дружно закивало. И все ушли, оставив в казарме штрафника.

Поутру в субботний день их выстроил дежурный офицер и распределил хозяйственные работы. Дана назначили в пару к Радагасту. Им приказали перетаскать на хозяйственный двор спиленные с деревьев в парке и наваленные в огромную кучу ветки.

– Всё из-за тебя, малявка, – злился вначале Радагаст, переживая своё поражение и унизительную процедуру в караулке.

– Из-за себя, – зло ответил Дан и принялся растаскивать гору под надзором офицера. Тому приказали новой драки не допустить.

– Мы её до ночи не перетаскаем, – продолжал ныть крысёнок.

– Ну и сиди, ной, если больше ничего не можешь, – отмахнулся Дан.

Он развалил кучу веток и выбрал три самые длинные и прочные на вид. Сбегал на хозяйственный двор и выпросил у недовольного служки моток прочной бечёвки. С её помощью он соорудил импровизированные волокуши. Он видел в Торгенземе, как крестьяне зимой перетаскивали солому и сено. Радагаст сначала недовольно сопел и помогать не спешил, но осознав задумку сообразительного мышонка, тоже принялся вязать узлы. Они навалили на самодельные волокуши чуть не половину веток и вместо лошадей впряглись сами.

– Берись за один конец, – скомандовал Дан, а сам схватился за другой, – и тяни. Так мы закончим намного быстрее, за один раз вон какую гору утащим.

И они поволокли это сооружение по аллеям парка до хозяйственного двора. Дежурный офицер даже рот от изумления открыл, а истопники весело засмеялись:

– Вот так ребятки-жеребятки!

Им с Радагастом понадобилось трижды проделать путь по парку. Правда, и умаялись они прилично, ветки скребли по гравию дорожек, и усилий пришлось приложить немало, зато управились задолго до обеда. Дан ещё заставил Гордона подобрать все, даже самые маленькие веточки. Метлой выправили борозды на гравии и доложили о выполненном наряде. Дежурный офицер глядел с весёлой ухмылкой на то, как маленький, покрытый ссадинами и синяками мышонок бойко командует быкообразным неповоротливым Гордоном Радагастом.

– Ваш малявка далеко пойдёт, – сообщил он капитану Тилло. – Сперва этого дурня отлупил, а нынче на себя работать заставил.

– Вчера даже не пикнул, как дюжину розог ему отсчитали. Упёртый попался на наши головы, – согласился капитан и нахмурился. Ему предстояло возиться с маленьким упрямцем долгие годы. По опыту он уже знал: с такими кадетами хлопот бывает много.

За прошедший месяц Дан успел в составе штрафных отделений перетаскать ветки, вымести два десятка дорожек, погрузить провиант для кухни, выбрать золу из печей и попилить дров. Во время работ он неожиданно обнаружил за кустами клещевины, что росла возле калитки, ведущей в парк, прогнутую балясину на ограде. Из-за прогиба между витыми четырёхгранными прутьями пространства оказалось немного больше обычного. Дан сперва сунул туда голову, а потом протолкнул тощее тело. Теперь у него был тайный лаз за опостылевшую ограду, он мог выбраться за пределы корпуса в любой момент! Он так обрадовался своему открытию, что почти сразу же передумал покидать военное заведение, тем более что жизнь его наполнялась разными интересными моментами. Он обогатил себя знаниями всех хозяйственных служб корпуса, завёл кое-какие знакомства среди кадет старших курсов и обслуги и окончательно помирился с Радагастом. Ничто так не объединяет людей как совместный труд.

Дан вырвался в увольнение только к Михайлову дню. Он даже пританцовывал, пока капитан Тилло выписывал ему заветную бумажку. Теперь и у него был пропуск, дающий право на недолгий отдых. Дан пронёсся по узкому переулку в Пригорье, распугивая коз и сонных ленивых кур, распахнул калитку и с разбегу уткнулся в пропахшую табачным дымом тужурку Отто. С его головы слетела фуражка, а от избытка чувств и радости Дан даже всхлипнул:

– Меня отпустили, Отто, меня наконец-то отпустили!

Отто и сам наскучался.

– Да что ж ты там такого натворил уже, что задержали тебя так надолго? – ласково спросил дядька и погладил мальчика по мягким, уже отросшим волосам.

А потом Дан только ел. Ел и всё-всё рассказывал о своей новой, трудной жизни. За три месяца постоянные физические упражнения и не очень сытная еда сделали его таким тощим, что Отто даже испугался сначала.

– Господи, – причитал он, – отощал ребёнок, одни глазищи на мордашке остались.

Он слушал рассказ мальчишки и бесконечно подливал ему молока, подкладывал белых круглых булочек. Отто сходил в ближайший кабак и принёс жареного цыплёнка и картошки. Яблоки Дан грыз без остановки. Только к позднему вечеру в субботу мальчишка наконец выговорился, осоловел и заснул прямо на диванчике. Отто унёс его в крошечную спаленку и заботливо прикрыл уютным пледом. Дан спал почти полдня, снова ел, а потом отправился к цирюльнику. Капитан Тилло велел подправить причёску. В этот раз уже Дан нёс своему приятелю Равияру кулёк сушёных абрикосов, винограда и два румяных яблока.

– Это ты, Дагон, хорошо придумал, – вгрызаясь в сочный плод, жизнерадостно отозвался Тим, – а то живот-то подвело от казённой еды. Домой меня не пустят, пока я все неуды не исправлю, не повезло.

Глава 2. Когда бывает интересно

Тимоти Равияр умудрился схватить в один из дней шесть «чрезвычайно плохо», причём сразу два по арифметике. Бесшабашного Равияра засадили их исправлять, лишив увольнения, но он очень легко отнёсся к наказанию и продолжил веселиться и развлекаться. А почему бы и нет?

Вся штука заключалась в том, что отец Тимоти Равияра губернаторствовал в Солоне, а у губернатора любимым сыном и баловнем был Тим. Когда воспитанникам первого отделения – мышатам – открыли увольнения, юного Равияра у корпуса всегда ожидал богатый экипаж. Первое отделение завистливо вздыхало, Тимоти Равияр отправлялся в собственный дом, к матери и отцу, а они все, немного побродив по городу, возвращались в корпус. А тут вдруг такая досада! Тим даже собственным ушам не поверил и переспросил у капитана Тилло о возможной ошибке. Но капитан был очень зол на Равияра и пригрозил ему розгами, если тот за ум не возьмётся. А Тим, наскучавшийся без шумных сотоварищей, с аппетитом грыз яблоко и радовался возвращению соседа по казарме.

Они сошлись совсем близко. Их койки стояли рядом, и приятели частенько шептались уже после отбоя. Тим свешивал вечно взъерошенную голову вниз, почти к самому полу, так же поступал и Дан, а шёпот, отражаясь от могучих плах пола, был отчётливо слышен собеседнику. Если бы неунывающий Равияр не сдружился с ним, то жизнь маленького Дагона в первые мучительные месяцы была бы совсем нерадостной. Тим умел не придавать большого значения печалям и неудачам, он всегда чувствовал за спиной любящую семью. Учиться Тиму не нравилось, гораздо веселее было дурачиться и куролесить, придумывать розыгрыши, шутки и проказы. Его не угнетала дисциплина и плохие отметки. При получении очередного «чрезвычайно плохо» Тим задорно шмыгал носом, отчего веснушки на переносице сбегались в коротенькую цепочку, притворно вздыхал и отправлялся озорничать дальше.

Весёлый нрав Равияра оказался по душе не только Дану, но и Артуру Лендэ. Тому самому, который первое время виделся невыносимым зазнайкой. На самом деле, за такой маской Артур прятал крайнюю степень стеснительности. Он очень боялся выглядеть в глазах приготовишек и старших кадет глупым и неумелым, предпочитая разговаривать немного и отмалчиваться, скрывая свои тревоги, трудности и переживания. Его, как и остальных, пугала жёсткая дисциплина, система наказаний и высокие требования преподавателей к ответам и задачам. Самым большим его страхом было публичное порицание, наказание или выставление на всеобщее обозрение и посмеяние. Поэтому, когда подобное вдруг случилось с Дагоном, вся его натура содрогнулась от ужаса и переживаний за невезучего товарища. Неожиданно в нём проступило уважение и интерес к самому маленькому в их отделении кадету, который смог воспротивиться допущенному по отношению к себе унижению и вышел победителем из стычки с рослым гардемарином. За такой поступок, разумеется, уважать следовало. А уж когда маленький Дагон победил грозу всей «мышиной норы» Гордона Радагаста, пугавшего малышей своей силищей, то Артур не смог скрыть симпатий, а после наполнился уважением, наблюдая, как Дан стоически перенёс жестокое наказание.

Артур Лендэ осторожно сблизился с воспитанником Дагоном, иногда заговаривал с ним между занятиями, что-то спрашивал или подсказывал. Дагон не шарахался, как другие мальчики, не пытался услужить или польстить высокородному Лендэ. В самом деле, с чего бы вдруг должна возникнуть лесть у человека, носящего королевскую фамилию, так думал Артур. Одновременно Дагон не придавал никакого значения своей фамилии, не кичился этим и не хвастал, оставался прост в общении. Он быстро и лаконично отвечал по делу, без кривляний и прочих витиеватостей. А на деликатные вопросы Артура о родстве с королевской фамилией только отмахнулся недовольно.

– Скажи, Дагон, – поинтересовался однажды вечером Артур Лендэ, озвучивая интересы почти всего отделения, – а ты в каком родстве с королём?

– Ни в каком, – пробурчал Дан, он как раз сам с собою доигрывал партию в шахматы, а вопросы Артура его отвлекли. – Фамилия досталась мне случайно.

Толкавшиеся вокруг мальчишки услышали короткий диалог и тоже облегчённо вздохнули. Значит, Дагон – никакой не королевич, а просто однофамилец, что было прекрасно.

Тимоти Равияр великодушно распространил своё жизнелюбие и на замкнутого Артура. Так образовался их небольшой дружеский союз, в котором все друг друга уравновешивали. А ещё Тима и Артура объединила их нелюбовь к математике, она одинаково трудно давалась обоим, а маленький Дагон, наоборот, расправлялся с примерами легко и играючи, даже не выполняя никаких действий на листке бумаги, поражаясь неудачным попыткам остальных избежать «чрезвычайно плохо» у старого профессора Магнуса Зица.

Дан не понимал, как можно хватать столько «черезвычаек». Занятия в классах особого труда не представляли. Ему казалось, что всем так же просто, легко и интересно, как ему. Но он ошибался. Единственное, о чём Дан сожалел, что из-за маленького роста должен сидеть на самой первой и низкой парте, оказываясь прямо перед кафедрой преподавателя. Сиди он подальше, он бы вообще превесело проводил время, даже арифметика – камень преткновения большинства приготовишек, никаких сложностей для него не представляла.

Её преподавал въедливый, вредный и педантичный пожилой немец Магнус Зиц. Он никак не ставил кадету Дагону «превосходно», его бесконечно раздражали небрежно написанные цифры и знаки, пропущенные действия на бумаге, несмотря на правильно обозначенные ответы в конце заданий. Профессор Зиц полагал, что воспитанник Дагон где-то хитрит и пользуется подсказками других, более вдумчивых учеников, таких, например, как основательный, рассудительный Стентон, чётко придерживающийся всех математических правил и требований профессора. Дагон правил придерживался, но должного прилежания не демонстрировал. Дан торопился и едва видел пример, как цифры и числа начинали прыгать перед глазами, играя в догонялки. Он успевал проследить за их прыжками и успокаивался, когда в самом конце математической чехарды чётко выплывало одно единственно верное число. Он быстренько записывал ответ и переходил к следующему заданию. А выполнять действия на бумаге, как того требовал профессор, ему было скучно.

– У вас, кадет, – морщился Зиц, – небрежное отношение к математическим наукам, оно вас до добра не доведёт. Вот посмотрите, как вы пишете цифру три! Вы бросаете её писать на половине знака, а нижнюю часть цифры следует тщательнее закручивать. Да-с, закручивать. А каким образом у вас вышел именно такой ответ? Как я могу знать, что вы не списали его из работ других воспитанников?

А у кого Дан мог списать ответ? Разве что у Флика Нортона, оказавшегося рядом с ним и в строю, и за столом в учебном классе, но Флик был всё же немного выше. А математика у него никак не получалась, он рад бы и сам списать у Дагона, но ведь тот вместо кропотливой писанины обозначал лишь правильные ответы. И чёрт его знает, как он их определял? Флик Нортон старательно пыхтел над действиями, скобками и знакам, склонив кудрявую голову и шмыгая курносым носом, а Дагон за десять минут расставлял ответы в конце бесконечных примеров. Он поглядывал иногда в записи Нортона и шёпотом подсказывал правильный ответ. Так общими усилиями Флик добирался к концу классов до отметки «оставляет желать лучшего» и благодарно смотрел на своего соседа по столу. Такую же отметку профессор определял и Дагону, поскольку не видел последовательных действий на бумаге. Дан не мог написать уважаемому профессору, что числа в примерах играли в чехарду и ему интересно было с ними позабавиться. Правила увлекательной игры определяли математика и занудный профессор, их озвучивающий.

Профессор Зиц в своём стремлении вывести хитрого приготовишку на чистую воду изводил Дана бесконечными придирками и дополнял для него задания наискучнейшим чёртовым прописыванием. Дану приходилось, вздыхая, «закручивать» ненавистные знаки на трёх страницах кряду.

Однажды Зиц услышал, как сидящий на первой парте мышонок Дагон подсказывал правильные ответы Артуру Лендэ, стоявшему в растерянности у доски и не понимавшему, что требует от него въедливый Зиц. Профессор усмехнулся каким-то своим мыслям, но замечания делать не стал, а после занятий дошёл до капитана Тилло. За невинную подсказку в классах по арифметике Дагон получил два часа плаца в личное время и промучился там под строгим взглядом караульного надзирателя. А тот уж проследил, чтоб наказанные стояли смирно и держали вытянутую ногу на весу под определённым углом. Сменить её можно было только по команде всё того же караульного.

– Будете, юноша, держать мнение при себе так же чётко, как сейчас держите ногу, – ехидно заметил математик, нарочно проходя мимо и любуясь результатом своего воздействия на упрямого мальчишку, не желавшего придерживаться профессорских правил на занятиях.

Все в первом отделении понимали, Зиц просто не знает, к чему придраться. Считал Дагон быстро и все действия производил в уме, выдавая правильные ответы, а писать не любил. Для остального отделения арифметика представлялась семью кругами ада. И не только для мышат. Однажды в казарменных помещениях первого отделения появился… Гордон Радагаст. О произошедшей между ними драке ни Дан, ни Гордон больше не вспоминали, поскольку во время штрафных нарядов неплохо поладили. Если встречались, то спокойно друг друга приветствовали, вызывая недоумение в первом и тем более втором отделении. Гордон даже на свой манер позаботился, чтобы бесконечные издёвки со стороны второго отделения по отношению к Дагону прекратились. Он оказался вполне миролюбивым увальнем, легко поддававшимся чьему-нибудь влиянию, а Дагона неожиданно зауважал после штрафных работ и даже извинился за драку.

– Помоги, Дагон, – шумно вздохнул Радагаст, печально оттопырил толстую нижнюю губу и стеснительно заморгал. – Болтал твой рыжий дружок, что ты силён в арифметике. У меня никак она, проклятая, не получается. Я из-за неё опять розог схлопотал, а Зиц вообще грозился не допустить до зимних экзаменов, тогда уж меня папенька непременно прибьёт.

И расстроенный Гордон грустно потёр зад здоровенной ладонью с толстыми пальцами. Он был таким нелепым в своей грусти и печали, что Дан не смог ему отказать. Что ж делать, он провозился с туповатым Радагастом два часа личного времени, но вечерние классы вдвоём они решили. Мальчишки из первого приготовительного отделения сильно не одобряли поведение Дагона и ревниво хмурились. Обычно Дагон в вечерние классы помогал им с распроклятой арифметикой. А тут – крысёнок! Недовольны были и Равияр, и Нортон, и Лендэ. Тим сердито надул губы, прищурил глаз и раздражённо дёргал щекой, пока Гордон и Дан возились с примерами. Зато на другой день в столовой-кухне после утренних классов к Дану подошёл сияющий Радагаст.

– Проси чего хочешь, Дагон, – обрадованно воскликнул он и заключил в объятья маленького мышонка. – Наконец-то я закрыл долги первым «сравнительно неплохо».

Дан завозился, выбираясь из кольца сильных рук Радагаста, ненадолго задумался и выдал такое, что Тим подавился ягодным отваром, покраснел от натуги и раскашлялся до слёз.

– Принеси на выходные свой задачник, – попросил Дан, – у вас задачки интереснее, а в наших такая скука… Всё равно капитан Тилло оставит меня без увольнения, как только узнает, что я вчера мячом разбил окно в гимнастическом зале.

И он увидел вытаращенные глаза приятелей, которые его не поняли. Какой интерес может быть в арифметике? А им двигал интерес, правила игры с цифрами и числами усложнились, в Дане проснулся азарт. Он за пару выходных прорешал весь учебник второго приготовительного отделения, лихо разобрался с дробями и возвратил учебник Радагасту, а исписанную тетрадку убрал на полку в своём шкафчике. И когда Радагаст появлялся с просьбой о помощи, эту тетрадь извлекали из шкафа с величайшими предосторожностями и внимательно рассматривали всем вторым отделением. Больше уже никому не приходило в голову дразнить маленького приготовишку, в его лице мышата и крысята обрели незаменимого помощника и верного товарища. Один профессор Зиц удивлялся успехам второго отделения по математике, но ничего понять не мог. А Дан сидел с равнодушным видом, продолжая «закручивать» нужные завитушки у нужных цифр. Скука, жаль, что никого из знакомых у него не было среди старших кадет, а то он бы и в их книжечки по математике глянул, интересно же.

Вот на классах по истории действительно интересно. На зависть всем, мышатам поставили читать историю Франциска Флорена. Был он молод и элегантен, учился в Сорбонне и из вопросов истории знал, казалось, всё. Дан сидел на лекциях у Флорена, широко распахнув глаза и открыв рот, и вслушивался в мягкий негромкий баритон этого образованнейшего человека. А уж каким элегантным модником по сравнению с обычно одетыми в военные мундиры преподавателями он казался. Флорен носил светлые, немного приталенные модные сюртуки и нарядные жаккардовые жилеты, а ещё шейные платки. Среди серых, чёрных и синих тужурок, чётких команд и армейской дисциплины Флорен с деликатными просьбами, мягкими порицаниями и вежливостью выглядел почти волшебником.

После первого же занятия Дан, отринув присущую мышатам осторожность, помчался в большую библиотеку – главную гордость и сокровищницу военного корпуса Солона. Немало удивив своим появлением старого библиотекаря Тирпика, выпросил у него книжку по истории Древнего Египта и так ею увлёкся, что читал даже в перерывах между классами. А когда «проглотил» первую книгу, сразу же явился за следующей.

Хорошо, что были книги! Дан вернулся к ним, как к спасению от однообразной запретительной рутины. После прочтённого можно было помечтать, поразмышлять, пофантазировать, подумать. Он и местечко себе нашёл для уединённого чтения в личное время, шум и крики однокашников в читальной комнате всегда отвлекали. Дан брал книжку и спускался к серым грубым валунам, разбросанным на кромке берега и воды. Здесь редко кто бывал, неуютно, особенно зимой, зато никто не отвлекал от пребывания в мире грёз и фантазий.

Зима оказалась, к его великому огорчению, бесснежной, слякотно-тусклой и опять же тоскливой. Все его вновь появившиеся приятели отбыли к родным в зимние отпуска, Тим укатил в столицу, а Дан целыми днями торчал в Пригорье, помогал Отто, играл сам с собою в шахматы и читал. В лавке Борести, куда он прекрасно знал дорогу, книги стоили дорого, и Отто наотрез отказался покупать их для «баловства». И Дан пристроился брать книги из корпусной библиотеки даже в каникулярные дни. Одинокий старик Тирпик, детьми которого были одни лишь книги, каждый раз радовался приходу мальчишки и даже нетерпеливо прислушивался, определяя быстрые шаги в опустевших на каникулы коридорах корпуса. Библиотекарь проникся уважением к маленькому книгочею и каждые три дня, когда Дан появлялся в большом, пахнущем пылью и бумагой зале, выдавал ему очередное «что-нибудь поинтереснее» и всякий раз наставлял: грязными руками книги не брать, страниц не загибать, пометок не оставлять и пользоваться закладкой.

Однажды Дан встретил здесь господина адмирала.

– Дагон? – удивился Массар. – Почему вы в корпусе, а не отбыли на каникулы, как все?

– Я пришёл за книгой, – задумчиво ответил Дан, не зная, как облечь ответ в чеканную форму рапорта. – Господин библиотекарь любезно согласился выдать мне книги для чтения на каникулах. Его высочество эрцгерцог Морейский распорядился, чтобы я оставался в Солоне. Вот я и… остался.

Тирпик быстро закивал и заступился за своего постоянного читателя:

– Кадет всё время берёт книги в библиотеке, господин директор, но обращается с ними весьма бережно и аккуратно.

За очередным чтивом и бежал Дан, но уже по весне. Он быстро съел свой невкусный обед, и по всему выходило, что если поднажать, то он успеет взять в расположении чудесные истории про Древнюю Византию. Он сможет украдкой почитать на вечерних классах, пока капитан Тилло и надзиратели будут думать, что он готовит задания. А задания он выполнил ещё в перерывах между утренними. Ребята посмеивались над ним, видя, как он возился на коротеньких перерывах между уроками. Зато у него высвободилось время!

Дан разогнался, чтобы побыстрее проскочить в расположение, и вдруг увидел, как из-за угла учебного здания выходят директор корпуса и высокий пузатый офицер, тот самый, что смеялся в кабинете у его превосходительства, узнав подробности драки мышонка и гарда. А Дан уже летел, будучи не в состоянии даже встать по стойке смирно. Он отчаянно замедлился, но ничего не вышло, и со всего маха мальчишка влепился прямо в большой мягкий живот офицера. Серебряная пуговица на мундире больно впилась в щёку. Фуражка слетела с головы и откатилась куда-то за спину. Дан в панике отскочил и замер.

– Ой. – Он растерялся и даже не знал, что сказать. – Извините меня, господин полковник, я не нарочно.

Он стоял, вытянувшись почти в струну, и даже глаза боялся поднять. Инженерный полковник раскатисто захохотал и дружески хлопнул мальчишку по плечу. Дана перекосило от тяжести руки.

– Мыши-то какие у тебя нынче, Виктор, шустрые, но уж очень мелкие.

– Виноват, господин полковник, – краснея от стыда, принялся опять извиняться Дан. – Я не смог быстро остановиться.

– Далеко ли вы, воспитанник, собрались? – вкрадчиво поинтересовался адмирал, прекрасно понимая, что такая скорость у мальчишки неспроста.

– В расположение, ваше превосходительство, мне нужен задачник для вечерних классов. Разрешите, я пойду, а то опоздаю, и капрал Хокон будет недоволен.

– Идите, – благосклонно улыбнулся адмирал, где-то в глубине души понимая, что это не совсем правдивое объяснение.

Дан торопливо поднял фуражку, осторожно обошёл двух мужчин и опять сорвался с места.

– Шустёр, – восхитился инженерный полковник, бывший сослуживец Виктора Массара по Эбергайлю. Его звали Филипп Клозе, он вышел в отставку, и Массар пригласил его в корпус читать фортификацию.

– Шустёр, – согласился адмирал. – Узнал его? Он начал с того, что сломал нос старшему гардемарину ударом кулака, а потом отметелил второкурсника. Настырный и ловкий.

– Да, но какой-то уж очень маленький!

– Зато удаленький. А ты помнишь, какую фамилию носит шустряк?

– Нет, он говорил, да я не слушал.

– Дагон.

– Шутишь?

– Ничуть, он бастард Гарольда Дагона. Больше тебе скажу, его признал дед Фредерик III. У этого шустрика есть княжеский титул, я видел метрическую выписку.

– Князь?!

– Князь Морейский, его высочество, – рассмеялся Массар. – Сам он об этом то ли не догадывается, то ли не придаёт никакого значения. Хваткий чертёнок, считает в уме, говорят, быстрее Зица. А тот злится на него.

Профессор Зиц определённо злился. Он ходил между тремя рядами столов и внимательно следил за каждым движением кадет, размышляя между делом о своих подопечных.

«Июнь месяц, скоро закончится курс наук, весь корпус пишет переводной экзамен. Пыхтит отделение. На редкость глупые мальчишки подобрались нынче в первом приготовительном. Насилу добился, чтобы умножение с делением освоили. Вот сидит перепуганный Лендэ. Из благородного семейства молодой человек, а с арифметикой просто катастрофа. Даже порядок действий правильно расставить не может, путается. Но старается сильно и прилежен на классах, может, и выйдет толк, но со временем, не сразу. И что с дробями будет делать на втором году, непонятно. А Нортон всё вертится, он и сейчас вертится, подсказки ждёт, не умеет думать. Никто тебе, курносый быстроглазый Нортон, сегодня не подскажет. Главный подсказчик пересажен за самый последний стол к окну, а возле окна возвышается капрал Хокон. Нарочно выпросил строгого капрала для пущей важности и дисциплины. Все в корпусе знают, что с Хоконом шутки плохи. Вот Дагон и побледнел, уткнулся в листок с заданиями и возится за последним столом. Пыхти, Дагон, пыхти, одних готовых ответов господину профессору будет недостаточно. Все действия должны быть расписаны и грамотно оформлены, а ты этого ох как не любишь. Что примеры, с которыми плюхаются твои приятели. Ты всё в уме за десять минут посчитаешь, а может, за пять. Ты вот выпускную работу из приготовительного отделения сделай, потрудись немного. И придёшь на переэкзаменовку, я тебе обеспечу мыслительные процессы летом. Очень уж ты быстрый и бойкий, а математика правила любит. Что-то даже шепчешь? Шепчи, шепчи. Вот Стентон – молодец, размеренно работает, без спешки, усердно. Молодец, Стентон, будет толк из тебя, будет, ты тоже порядок любишь. Равияр, о господи! Вот ведь, кого бог мозгами обидел. Но вытащил Дагон своего дружка, помогал весь год, и, смотри-ка, пишет что-то. Но Равияр балбес редкостный, как такого в лейтенанты выпускать? Сам себя не может собрать, а будут у него подчинённые, и что? Хорошо, что это случится нескоро, глядишь, шебутной Равияр и поумнеет со временем. А ведь тоже из благородной фамилии и ещё какой! Шёл бы лучше в кавалерийский полк саблей махать, это ему значительно сподручнее. Зачем ему море? Как у умной красавицы Терезы Равияр и благородного герцога родился совершенно непутёвый сын? Гарус, сидящий за третьим столом строго посредине, моргает от нетерпения и даже вспотел, тоже ждёт подсказки. Нет-нет, голубчики, Дагон «идёт ко дну», и сегодня он вам ничего не подскажет. Стентон точно никому не поможет, не такая натура. Разве что Виту́с, тоже имеющий способности к математике, но этот сидит перед Дагоном, а рядом стоит капрал. А Дагон работу в стопку кладёт самый последний, бледный что-то. Жду, жду на переэкзаменовку. Не будешь вперёд всех выскакивать больше».

Зиц не спешил с проверкой, несколько дней перебирал работы приготовишек. Никто экзамен не завалил, даже бестолочь Равияр выполз на «оставляет желать лучшего», а Нортон всё же смог подумать и справился. Виту́с и Стентон ожидаемо получили свои «превосходно», Лендэ на удивление неплохо написал.

Наконец дошла очередь и до Дагона. Профессор Зиц с любопытством и одновременно снисходительно открыл работу и, кажется, побледнел сам. Очень красивыми, прямо-таки идеальными цифрами с пояснениями и описаниями были выполнены все десять номеров заданий, даже очень сложные. Ни одной кляксы, ни одной помарки и ни одной ошибки! Да как такое вообще возможно, принимая во внимание извечную мальчишечью небрежность? Обидно, даже придраться не к чему, хоть плачь. Такой вот расстроенный Зиц пошёл на учёный совет и прихватил работу Дагона, может, найдётся хоть какая-нибудь малость. Не ставить же этому выскочке «превосходно».

– Что вас так расстроило, профессор, приготовишки не проявили должного пиетета к вашей любимой математике и завалили экзамен? – заметив его состояние, спросил коллега Стуруа, читающий у младших кадет астрономию, а у старших – навигацию.

– Дагон, – вздохнул Зиц и протянул Альберту Стуруа работу.

– Но позвольте, – не понял тот, несколько минут вглядываясь в задания, – всё выполнено прямо-таки превосходно! Отчего же вы так огорчены? Вам радоваться надо!

– Это выпускная работа за всё приготовительное отделение, она достаточно трудная, не всякий справится даже на «очень хорошо», – уточнил Зиц и опечалился ещё сильнее, привлекая к их со Стуруа разговору и других членов учёного совета. На них смотрели с интересом, профессор Зиц редко когда бывал опечален, обычно он воинственно защищал свою математику до последней запятой.

– При чём же здесь Дагон, – удивился адмирал Массар. – Дагон заканчивает первое отделение?

– А работу он выполнил за второе!

– Самовольно?!

– Нет, – поморщился Зиц, – я нарочно другую работу дал. Думал проучить за вертлявость и небрежность и встретить на переэкзаменовке, а он вот… Где же подвох? Где-то должен быть подвох, я этого шельму никак не поймаю на его хитростях!

Профессора и преподаватели засмеялись, настолько оказался забавен Зиц в печали.

– Успокойтесь, профессор, – улыбнулся Массар, – открою вам небольшой секрет. При поступлении воспитанник подал рекомендательное письмо от моего давнего знакомого, профессора Тринити. Он занимался с юным Дагоном в столице, недолго, правда.

Профессор Тринити – имя в Морее известное, собравшиеся удивлённо слушали.

– В нём он очень сожалел, что отец не позволил сыну учиться в военном инженерном корпусе. Мальчик-то оказывается математически одарён. Поздравляю вас, профессор, сбылась ваша мечта и появился воспитанник, способный к вашей любимой математике. Признайте наконец это и успокойтесь.

***

Дан пристроился с шахматной доской среди серых камней. Они нагрелись солнцем, и хоть наступил вечер, на берегу было приятно и спокойно. Он играл сам с собой, ведь сколько ни уговаривал Тима и Артура или других мальчиков, никто не хотел научиться благородной игре. Они предпочитали карты и резались в них тайком, пока капрал Хокон ослабил надзор, а капитан Тилло дежурил по корпусу. А Дан ушёл сюда. Экзамены закончены, классов нет, свободного времени на удивление много. Все ждали длинных списков, которые появятся по результатам экзаменов, и приказа адмирала Массара о переводе ступенью выше, чтобы радостно выдохнуть и разбежаться поскорее на летние побывки.

Закончился мучительный год, много трудностей и неприятностей пришлось преодолеть. Но к весне Дан почувствовал, что суровый быт и строгие правила жизни, с такой болью вламывавшиеся в его организм, причинявшие столько неудобств, перестали ему досаждать. Неудобства заменились привычкой. Привычными стали ранние подъёмы, длинные пробежки, физические упражнения, аккуратность и лаконичность общения, привычной стала скудная пища, и он больше не мёрз под тонким одеяльцем. Короткая и нехолодная солонская зима сменилась весною как-то быстро и неуловимо. И вдруг стали заметны яркие краски, зелень, синева моря и неба. Он перестал уставать и раздражаться, научился всё успевать, даже свободное время выкраивал для собственных интересов. И вдруг настала почти полная свобода, можно было бесконечно сидеть, уставившись на доску, переставляя шахматные фигуры, или листать книжку.

Из глубокого раздумья над очередным ходом чёрных фигур Дана вывел резкий голос капрала Хокона:

– Дагон, сколько можно тебя искать, бегом к адмиралу.

Дан вскочил, шахматная доска от резкого толчка опрокинулась, фигуры разлетелись по камням. Он, сожалея, что прерывает интересную партию, поспешно принялся складывать в коробку фигуры.

– Быстрее, – капрал помогал ему в этом, – давно ждут. Спрятался от всех, хоть Равияр сказал, где тебя искать.

Дан побежал, поправляя на ходу фуражку, на всякий случай перебирая в голове все свои грехи. Может, прознали про разбитое стекло в гимнастическом зале? Но это было давно. Или открылось, как он тайком выбирался из корпуса по вечерам и убегал в парк, чтобы почитать в свете фонарей? Узнали бы, сразу наказали, ещё до экзаменов. Помогал Радагасту с математикой? Так он половине второго отделения помогал и всем своим. Об этом даже офицеры-воспитатели знали. Нет, всё ж дело в математике. Когда он встрёпанный переступил порог кабинета директора корпуса, то увидел… профессора Зица, а в руках у него свою экзаменационную работу.

– Приведите себя в порядок, кадет, – велел Массар строго. – Как являетесь к начальнику корпуса? Почему так долго?

Дан положил коробку с шахматами на столик и застегнул до конца и крючки, и пуговицы на мундирчике, поправил кушак, пригладил волосы и чётко произнёс:

– Кадет первого приготовительного отделения Дагон. Виноват, ваше превосходительство, я… играл на берегу моря.

Массар лишь вздохнул от подобного объяснения и протянул ему работу:

– Как вы можете это объяснить?

Дан удивлённо посмотрел на задания и перевёл непонимающий взгляд на Зица, потом на адмирала.

– Разве… неправильно?

– В том-то и дело, что всё правильно, – сердито проворчал Зиц и увидел на лице кадета довольную улыбку. – Скажите, как вы могли знать задания для выпускного экзамена из приготовительного отделения?

– Я не знал заданий, – побледнел Дан, обиженный подозрениями. – Я порешал то, что вы мне дали, господин профессор.

– Но как вы знали, как это решается? – воскликнул Зиц.

Ах, вот оно что! Зануда Зиц не верит, что он умеет, так он сейчас всё объяснит.

– Я помогал с математикой Гордону Радагасту и кадетам из второго экипажа почти весь год и прорешал их задачник, ваше превосходительство. А наш я сделал ещё в сентябре, он уж очень скучный…

Зиц даже подпрыгнул в кресле, а Массар удивился:

– Но вы с Радагастом дрались!

– Ну и что, подумаешь, подрались разочек…

– Так вам на следующий год снова будет скучно у меня, – возразил Зиц, поняв, в чём заключался секрет столь заметных успехов второго отделения приготовишек в математике.

– А что делать, – вздохнул маленький кадет Дагон, но нашёлся: – А Радагаст будет на третьей ступени, он у меня попросит помощи, а я у него задачник.

Его довод привёл в восторг и Зица, и Массара.

– Нет уж, Дагон, голубчик, – вдруг меняя ворчание на мягкий примирительный тон, возразил Зиц, – давайте мы с вами будем заниматься дополнительно и отдельно. Нельзя, чтобы ваша сообразительная голова пропадала.

Удивлённый Дан даже не знал, что ответить, и в замешательстве перевёл взгляд на адмирала.

– В шахматы, я вижу, играли, – тоже улыбнулся мальчишке Массар.

– Да, не доиграл только…

– С кем же вы играли? – Зицу стало совсем интересно. Он – заядлый шахматист, это знали все преподаватели, и никто Магнуса Зица обыграть не сумел.

– Ни с кем, я играю сам с собою, – опять вздохнул Дагон. – Мои однокурсники не умеют и не хотят учиться.

– А я играю, Дагон, – вдохновился Зиц. – Давайте как-нибудь сыграем!

– Вы… со… мной? Но я плохо играю, господин профессор. Я играл с партнёром, конечно, но им был только… один человек… Профессор Тринити, он меня научил.

Взрослые переглянулись, не скрывая веселья:

– Какой у вас был известный партнёр, Дагон. Довольно, можете идти. Профессор вас вызовет, когда нужно будет. Доигрывайте свою партию.

– Слушаюсь. – Мальчишка чётко развернулся налево кругом и исчез за дверьми кабинета.

Массар и Зиц опять переглянулись.

– Он же талант, – сокрушённо пробормотал Зиц, – а я к нему всю зиму цеплялся по пустякам. Надо с ним обязательно заниматься дополнительно и… в шахматы тоже.

И больше профессор Зиц не сердился на кадета Дагона.

Глава 3. Тим

В книжной лавке Борести в послеполуденное время почти никого не было, слишком жарко. Хозяин лавки, полноватый, добродушный, с мягкими, плавными движениями человек с весёлым любопытством наблюдал за одним-единственным покупателем – мальчишкой, который нерешительно топтался перед большим географическим атласом. По всему видно, что очень хотелось юному посетителю откинуть твёрдую лаковую обложку и глянуть, что там под ней, но Борести не позволял. Атлас – вещь дорогая, только для очень состоятельных людей предназначенная. Он и выложил-то её на столик для придания особого шика своему заведению.

Заведение Мишеля Борести – большая книжная лавка, или, как важно её звали в городе, Книжный двор, известна в Солоне. Здесь пахло бумажной пылью и типографской краской, на полках разместились книги на любой вкус и достаток. Высокие стеллажи сработали из светлых, покрытых блестящим янтарным лаком досок, рядом с каждым установили небольшую крепенькую лесенку с широкими ступенями. Покупатели могли подняться по ней и достать нужную книжицу с самых верхних полок, но всё интересное и дорогое хозяин лавки, знающий предпочтения своих клиентов, обычно размещал на уровне глаз.

Маленький покупатель не доставал до нужного уровня, а копался обычно внизу, в сумраке среди дешёвых книжиц. А сейчас топтался возле роскошного дорогого английского атласа и, конечно, пришёл не за ним. В руках он держал два тоненьких журнальчика с шахматными задачками в десяток серо-жёлтых листиков. В Солоне на такой товар покупателей немного, и чаще всего это взрослые мужчины, увлечённые игрой, а тут просто ребёнок, совершеннейшее дитя, большеглазое и наивное. Это дитя время от времени заскакивало на Книжный двор за нехитрыми покупками и почему-то выбирало шахматные задачники со знанием дела и даже платило за них само, выкладывая на прилавок серебряный полуфалькон. И он уже уходил, а всё с вожделением оглядывался на красно-коричневую, с затейливым тиснением обложку географического атласа. И Борести неожиданно снизошёл.

– Вы хотите купить этот атлас, молодой человек? – с лёгкой насмешкой спросил хозяин лавки.

– Что вы, нет, конечно, господин Борести, – вздохнул мальчик, покраснел и опустил голову. – Очень хочется заглянуть внутрь и увидеть карты.

– Ну, так посмотрите, – благосклонно разрешил Борести, – только осторожно, не испачкайте и не помните страницы, это дорогое, редкое издание.

– Я очень аккуратно. – Дан со счастливым вздохом старательно вытер вспотевшие ладошки о штаны и бережно откинул твёрдую обложку.

Он замер, вдыхая непередаваемый запах, исходящий от плотных глянцевых листов, переворачивал одну страницу, другую, третью и как зачарованный разглядывал картографические изображения неведомых земель. Всё вокруг перестало существовать для него, остались переплетение сетки параллелей и меридианов, изгибы береговой линии, отметки высот и глубин на листах карты, названия дальних городов и неведомых земель, ласкающих слух. Он шептал их себе, тихонько шевелил губами и жмурился, будто бы пробовал названия на вкус. А господин Борести с добродушной снисходительной улыбкой наблюдал за маленьким фантазёром и даже немного завидовал: взрослые не испытывают подобных наивных восторгов.

Неожиданно на пороге появился ещё один мальчик – бойкий, вихрастый и шумный. Книги его не интересовали, его внимание привлёк разглядывающий волшебные страницы атласа посетитель лавки.

– Дагон, – звонко вбросил он в безлюдное гулкое пространство, – Дагон, это, что ли, ты? А я шёл мимо, смотрю, ты сидишь и книжку какую-то в лавке разглядываешь. Ты разве не уехал? Здравствуйте, господин Борести.

Мишель Борести едва удержался от удивлённого восклицания. Во-первых, в рыжем и звонкоголосом мальчике он узнал младшего сына его высокопревосходительства губернатора Солона, а во-вторых, фамилия второго прозвучала по меньшей мере странно. Странно, что маленький мальчик, купивший два дешёвых шахматных журнала, носит фамилию королей Мореи. Дан аккуратно закрыл атлас.

– Спасибо, господин Борести. – Он даже поклонился хозяину лавки за оказанную любезность, а потом весело воскликнул: – Равияр!

Оба они выскочили из тени магазинчика под горячие лучи жаркого солонского солнца.

– Я думал, ты уехал, – обрадованно вопил Равияр, от избытка чувств размахивая руками. – А ты, оказывается, тут, это же просто замечательно!

– Да, – тоже обрадовался встрече Дан. – Я по приказу отца здесь должен оставаться.

– А где же ты живёшь, отпуск-то длинный?

– А у меня в Пригорье есть дом, а в нём Отто. Получается, что в отпуске я живу с ним. А сейчас я пойду купаться, мне Отто разрешил, хочешь со мной?

Конечно же, Тим захотел. Они быстро побежали сначала к маяку, потом почти кубарем скатились с высокого склона и оказались на берегу бухточки, которую ещё прошлым летом облюбовали Отто и Даниэль. В такую жару можно долго плескаться, на горячий берег вовсе не хочется. Вот они и ныряли от всей души, и брызгались, и барахтались, и заплывали кто дальше и быстрее. Тим плавал хорошо, он вырос у моря и нырял как дельфин, не прекращая при этом весёлых воплей, фыркал и отплёвывался от воды. Он был рад, что в середине лета, обещавшего стать скучным, наполненным нравоучениями и отцовскими строгостями, матушкиным воспитанием и занятиями с домашними учителями, вдруг обнаружил своего дружка по корпусу. У Дана так ловко плавать, как у Тима, не получалось, но он бултыхался со всем усердием. Наконец, силы у них кончились, и проснулся голод.

– Бежим к нам в дом, – предложил неугомонный Тим, вслушиваясь в корабельные склянки. – Сейчас как раз будет обед, и нас обязательно покормят.

И снова наперегонки по горячим, мощённым белым камнем улицам, вверх по узким белым лестницам! Правда, перед тем как войти в дом, и тот и другой старательно пригладили взъерошенные волосы, Дан сосредоточенно одёрнул парусиновую курточку, стряхнул с брючин лёгкую белую пыль. Тим потянул смущённого приятеля через анфилады прохладных комнат прямо в просторную столовую. Похоже, его здесь сильно баловали. Без всяких церемоний и разрешений он возник на пороге светлой комнаты, где уже обедали губернатор и его супруга.

– Вы опоздали, молодой человек, – с лёгкой улыбкой и совсем не сердито произнесла очень красивая благородная дама в светло-лиловом нарядном платье. – Где вы были? Вас искали и в саду, и в ваших комнатах.

– Мы, матушка, купаться ходили, – преспокойно усаживаясь за стол, сообщил Тим. – Это мой знакомый, мы вместе учимся. Его зовут Даниэль Дагон, он с нами пообедает.

– Здравствуйте, – очень-очень вежливо произнёс Дан, слегка поклонился и замер. Надо дождаться приглашения за стол. Он заметил, что герцог с герцогиней молча переглянулись, но пока плохого ничего не сказали, наоборот.

– Садитесь, юноша, пообедайте с нами, – разрешил герцог и сделал знак слугам, а те поставили ещё один прибор и подвинули стул.

Дан покраснел от смущения и пытался вспомнить всё, чему учили его ещё в Торгенземе на уроке хороших манер. Он правильно держал вилку, внимательно слушал и вежливо, негромко отвечал, правда, от волнения не замечал вкуса блюд. Тим же, напротив, болтал ногами, быстро расправился с обедом и, торопливо прожевав, объяснил:

– Я его увидал в книжной лавке у господина Борести, он опять какую-то книжку читал. И так я обрадовался, что сам же в эту лавку и забежал, а потом мы пошли купаться. О, Дагон знает отличное местечко, там удобно и хорошо, только идти далековато, но это уж пустяки. Мы и опоздали потому, что бежали аж от самого маяка.

– Скажите, молодой человек, – тактично поинтересовалась герцогиня, сдерживая улыбку, – а какое отношение вы имеете к королевской фамилии? Признаться, она нас с его сиятельством даже смутила.

Дан привык, что в Солоне, где бы ни произнесли его фамилию, первая реакция – смущение собеседников. Поэтому он старался произносить её нечасто, хотя именно сейчас следовало объяснить честно, врать нельзя.

– Мой отец – его высочество эрцгерцог Морейский, Гарольд Вильгельм Дагон. – От смущения даже глазам горячо сделалось, и он опустил взгляд, рассматривая красивый узор на краешке тарелки. Он не видел, что отец и мать Тима снова переглянулись, сдерживая восклицания и улыбки.

– А почему же вы не поехали к батюшке на лето? – задал вопрос в этот раз герцог Равияр.

– Его высочество распорядился, чтобы я оставался всё время здесь, в столице мне бывать не дозволено и в поместье тоже. – Дан не знал, как скруглить формулировку и сделать её красивой и правильной. Получилось не очень, это он заметил по удивлённому взгляду мадам Равияр, когда осмелился поднять глаза.

– А где же вы бываете в отпуске? – снова поинтересовалась герцогиня.

– У него дом в Пригорье, – объяснил Тим, – а в доме – слуга. Он там живёт, а в учебное время ясно-понятно, что в казармах. Дагон, а ты чего не ешь, вкусно же?

Дан спохватился и сосредоточенно заработал вилкой и ножом. Лучше есть, чем отвечать на неудобные вопросы. И правда, вкусно, оказывается, он крепко проголодался.

– А сладкое будет? – капризно спросил Тим и довольный наблюдал, как слуга ставит на стол ароматные булочки с яблоками.

– Как мне за год корпусные каши и пироги надоели! – воскликнул он. – То ли дело в каникулы. Вкуснота! Ты ешь, Дагон, ешь. Тебе же твой слуга такое не испечёт!

Дан очень осторожно взял с фарфоровой тарелки угощение и аккуратно откусил, как и положено, запивая небольшими глотками холодного лимонада.

– Ну всё, мы пойдём дальше купаться, сегодня такая жарища, – возгласил Тим и потащил Дана из-за стола. – Пойдём, Дагон, ну, скорее же.

– До свидания. – Дан аккуратно наклонил голову. – Спасибо.

Едва мальчики выскочили за дверь, как герцогиня Равияр восклицание уже не сдержала.

– Дагон?! Сын Гарольда!

– Бастард, – поддержал её супруг. – У трусливого Гарольда есть ребёнок на стороне. Какой скандал!

– Его признали, раз он Дагон. Чудеса, – герцогиня снова улыбнулась, – дитя любви!

– Не зря, выходит, болтали досужие сплетницы, несколько лет назад, что разлад между Изабеллой и Гарольдом случился из-за его любовной интрижки с какой-то танцовщицей, – заметил Георг Равияр. – Вот тебе и доказательство.

– Какое милое доказательство, стеснительное и большеглазое. А маленький, словно семилетний. Даже и не скажешь, что ровесник Тимоти. Слышал, в столицу ему нельзя.

– Конечно, нельзя, – засмеялся губернатор. – Представляешь, какой будет фурор, едва все узнают, что у Гарольда есть законный наследник, признанный королём, раз королевскую фамилию носит. Который из Фредериков его признал, интересно?

– Видимо, Фредерик III, дед. Вряд ли нынешний король согласился на такое, принимая во внимание болезненный страх за корону и трон. Нет, ну надо же, – никак не могла оправиться от удивления Тереза Равияр, – маленький Дагон.

– А не похож ни на одного из Дагонов, – продолжил герцог, – ни единой чёрточкой не похож, они все брюнеты или шатены, а этот светлый… Кровь другая!

– Вообще, похож на переодетую девочку, – отметила герцогиня. – Такого нежить надо, а его засунули в военный корпус в Солон.

– Подальше от глаз, потому и в столицу не велено приезжать, Гарольд прячет сына.

А мальчики снова отправились в бухту, где плескались почти до самой темноты. Лишь в быстро упавших тёмных сумерках Дан появился в Пригорье и получил от Отто воспитательную беседу.

– Не сердись, Отто, – возразил мальчик, – я с другом играл, его зовут Тимоти Равияр, он – сын господина губернатора. Мы даже отобедали у него в доме. Вот. Я тебе воды для роз завтра целую бочку натаскаю и полить помогу.

Летние дни самые счастливые, самые радостные, наполненные спокойствием и светом. Рано утром соседская девочка Рута всегда приносила кувшин молока, и Дан пил его из большой кружки и ел белую булку с изюмом. Так вкусно, как поутру он завтракал, никогда не было, даже в Торгенземе. Пока солнце не раскалило узенькие улочки Пригорья, они с удовольствием возились в саду. Дан никогда не капризничал, если Отто просил его помочь, и орудовал мотыгой или носил небольшими ведёрками воду от родника. Отто нёс два больших, а Дан пару маленьких. Они, вообще, дружно жили, у обоих больше никого на этом свете не было. Дан в глубине души страстно желал, чтобы именно Отто был его отцом, и очень любил, когда дядька по-простому говорил «сынок». Отто за прошедший год, поддаваясь своему увлечению и словно вспомнив, что он когда-то был садовником, превратил скромный садик вокруг дома в роскошный розарий, выложил дорожки плоским светлым камнем и даже соорудил навес из живых вьющихся зелёных растений.

Дан и Тим часто сидели в зелёной беседке, иногда читали, иногда болтали. Дан хотел научить друга игре в шахматы, но тот его попытки начисто отверг, заявив, что думать ему трудно и противно, лучше болтать и веселиться. Он и вселился, на ходу сочинял какие-то смешные рифмы, шутливые стишки, иногда сам же их распевал и даже насвистывал, и никогда они друг другу не надоедали. Энергия и фантазия Тима были ещё более кипучи и неукротимы. Мальчики бесконечно что-то выдумывали, сочиняли, чем-то всегда бывали поглощены и страшно заняты.

На них насмешливо поглядывал приехавший из столицы старший сын герцога Равияра Тадеуш. Был он высоким и весёлым, под стать ему оказалась жена, смешливая, остроумная Эльга. Она вечно подшучивала над мальчиками и любовалась, глядя, как они оба обиженно надувают губы. Вид взъерошенных и озабоченных каким-то детским пустяком мальчишек чрезвычайно забавлял молодого герцога Равияра, он беззлобно подтрунивал над младшим братцем и его белоголовым приятелем. Брата он звал Рыжим, хотя сам тоже носил шевелюру из медных кудрей – фамильную черту всех Равияров. Невысокого Дана, которого легко мог поднять одной рукой, называл Мелким, при этом Тадеуш раскатисто хохотал и отвешивал обоим проказникам лёгкие подзатыльники. Тим фыркал как рассерженный кот и пытался напрыгнуть на старшего братца, а Дан успевал ловко увернуться от дружеского шлепка и отскочить в сторону.

Однажды Дан поведал об играх и забавах в Торгенземе, и вскоре у друзей появились мечи, щиты и даже копья. В самых разных частях тенистого парка при роскошном доме можно было видеть двух сорванцов и слышать грохот деревянных мечей и боевой клич. Дан не так сильно стеснялся играть в парке, тем более что взрослые хоть и наблюдали иногда за воинственными играми, но предпочитали не вмешиваться.

Как-то раз поединок вышел у них совсем нешуточный. Тим вдруг сильно рассердился на Дана за остроту по поводу своей неспособности к математике. Деревянные мечи с треском сталкивались и со свистом рассекали воздух. Тим яростно обрушивал на приятеля один удар за другим, стараясь доказать, что не математика главное для настоящего воина. Он крепко прижимал, Дан отчаянно отбивался, проигрывая. Длиннорукий Тим был выше, а сердитая злость сделала его ещё упорнее. Прижатый к серому стволу платана, Дан уже собирался было крикнуть «сдаюсь», как деревянный меч Тима сорвался и со всего маха ударил мальчишку по лицу. Вспыхнувшие яркие искры сначала ослепили его, боль взорвала мозг, и вдруг свет куда-то исчез, Дан оказался в непроглядном мраке.

– Дан! – Чей-то плачущий голос в этом мраке звал его, а тело чувствовало, что его дёргают и трясут. Сквозь тряску, словно через вату, пробивались мысли и гасли, наталкиваясь на сгусток боли. Наконец мрак посветлел, и Дан увидел склонившегося над собой зарёванного Тима. Во рту ощущалось что-то липкое и солёное, душившее его, он начал это всё выплёвывать и поднялся сначала на четвереньки, потом на ноги. Ой-ёй, всё качалось! Из носа частыми каплями падала кровь, в голове шумело, а земля норовила уйти из-под ног.

– Я разбил тебе лицо, – в панике шептал Тим, он трясущимися руками поддерживал раненого приятеля. – Дан, прости меня, Дан. Бежим скорее в дом, там взрослые и доктор, он тебя полечит, бежим.

Легко сказать – бежим! Дан находил землю на ощупь, его сильно качнуло, занесло, он снова упал и никак не мог сообразить, как дойти до дома из дальнего угла парка. Сделал попытку встать и снова уселся на землю, к горлу подкатила тошнота. Вдруг чьи-то сильные руки подхватили его.

– Терпи, Мелкий. – Это Тадеуш. Весёлый сильный Тадеуш понёс его в дом. – Терпи, смотри не вздумай зареветь.

– Вот ещё, – прогнусавил Дан. Говорить было больно.

Реветь не хотелось, лучше бы полежать, только кровь в рот заливалась. Дан долго сидел на кушетке в прохладной комнате, прижав к лицу холодную, мокрую тряпку. Доктор время от времени менял её, и тогда становились видны розово-коричневые разводы и пятна. Перепуганный Тим топтался рядом, герцогиня смотрела в тревоге. Наконец из носа течь перестало, и Дан, прополоскав рот, сплюнул остатки крови. Но даже не стоило куда-то идти, ноги подрагивали, а пол в комнате качался.

– Молодому человеку необходимо побыть в постели пару дней, – недовольно заметил доктор. По его виду стало заметно, что он неодобрительно отнёсся к опасным играм.

Нет-нет, ему надо домой, к Отто. Дан попытался объяснить, что Отто будет волноваться, пойдёт его искать, а потом ещё, чего доброго, взгреет. Нет-нет, ему надо идти! Дан решительно встал и тут же снова опустился на кушетку.

– Даниэль, голубчик, – герцогиня удержала его, – останьтесь здесь. Я пошлю слугу, он предупредит вашего Отто. Куда же вы пойдёте в таком состоянии?

– Я сбегаю в Пригорье, – вызвался Тим.

Он пребывал в полнейшем отчаянии, чувствуя за собой вину. Так ему хотелось отомстить Дану за колючую шутку, он и отомстил, в поединке победил. Кому стало хорошо и весело? У Дана всё лицо сделалось багрово-синим, глаза заплыли, нос распух, на переносице ссадина. Вся сорочка и брюки, и даже руки в крови. Что же он натворил! Тадеуш тоже неодобрительно щурился, и когда Тим вышел из комнаты, отвесил ему полновесную и совсем нешуточную затрещину, от которой Тим вжал голову в плечи.

– Дурак, разве с друзьями так поступают!

Тим почти плакал, когда рассказывал встревожившемуся Отто о случившемся.

– Вот бедовый, вот бедовый, – приговаривал дядька, почти бегом направляясь в дом губернатора. Его беспрепятственно пропустил привратник, тем более что из-за спины выглядывал виноватый младший сынок его высокопревосходительства. А в комнате, куда уложили Дана, Отто только руками всплеснул:

– Да что ж ты будешь делать, паршивец, опять покалечился!

– Не волнуйтесь, Отто, – Тереза Равияр подошла к суровому грубоватому воспитателю, – не волнуйтесь. По словам доктора, опасности для здоровья нет, ребёнку надо несколько дней полежать, он оглушён ударом.

Отто в полном отчаянии смотрел на изменившегося до неузнаваемости мальчишку.

– Не волнуйтесь, – повторила Тереза Равияр, она взяла слугу за руку и отвела от постели, куда устроили Дана.

Отто прежде не встречал таких женщин. Спокойных, достойных, красивых. Она была естественно изящна и благородна даже в тревоге. В её больших умных глазах читалась необходимость успокоить всех, взгляд дарил надежду и сострадание. Полные чувственные губы подрагивали, высокий лоб прорезала небольшая морщинка, как будто ей самой сделали больно. Голос у неё оказался красивым: низковатым, грудным, бархатистым, как и вся манера её поведения, он успокаивал. Тереза Равияр настояла-таки, чтобы Дан остался в их доме. Здесь есть доктор, будет надлежащий уход, мальчика, конечно, переоденут, всю одежду приведут в порядок, не стоит так волноваться. А через пару дней привезут Даниэля в Пригорье. Отто не посмел перечить ей, поражённый в самое сердце тактом и изысканными манерами.

Дана действительно привезли. На узких улочках Пригорья конные экипажи никогда не появлялись, и он вызвал небывалый переполох. Вечно любопытные пригорские бабы и вездесущие мальчишки чуть не умирали от интереса, когда пролётка остановилась у домика Отто, и тот прямо на руках занёс Дана внутрь. Тереза Равияр шагнула следом, за ней двинулся Тим. В этот раз он не шумел, наоборот, смирно и виновато стоял чуть позади матери, низко опустив голову. Он был добрый от природы, а когда увидел, что натворил по неосторожности, поддавшись глупой злости, то испытывал глубокое раскаяние и почему-то боялся, что Дан с ним играть больше не станет.

– Спасибо вам, госпожа, – поклонился Отто, испытывающий к герцогине почти благоговейное восхищение.

Тереза Равияр спокойно рассматривала маленькую спальню, нехитрую обстановку и заметила, чтобы сделать Отто приятное:

– Какой чудный у вас розарий, Отто. Наш садовник никак не может добиться, чтобы розовые кусты пышно цвели. А я очень люблю эти цветы, роза – королева сада.

Растроганный Отто поторопился срезать самые лучшие бутоны и снова с низким поклоном передал букет герцогине. Та одарила его улыбкой, исполненной признательности за поднесённые цветы, она была тронута любезностью и вниманием и прониклась уважением к заботам этого грубоватого на вид человека.

Герцогиня снова приехала через три дня и грустно покачала головой, разглядывая живописную физиономию Дана. Но он уже тихонько ходил по саду, земля снова стала твёрдой, в голове почти не звенело.

– Мне жаль, что мой сын был так непредусмотрителен и небрежен, – объяснила Тереза Равияр Отто. – Я привезла для мальчика кое-какие сладости и лакомства. Доктор сказал, ему их захочется, примите, прошу вас.

– Чего ж ему не захочется-то, ваша светлость? – вздохнул Отто, преисполненный почтения. – Дети, они до сладкого всегда охочи.

– Тимоти наказан за свой глупый поступок, но я надеюсь, Даниэль, вы поправитесь и сможете появиться у нас. А до того времени герцог не велел Тиму даже из комнат выходить.

Дан даже подпрыгнул от неожиданности и стал со всей горячностью защищать друга:

– Да за что, мадам, мы же играли? Всё случилось не нарочно! Отто, я побегу прямо сейчас, отпусти меня, пожалуйста! Тиму попало ни за что!

Тереза Равияр мягко улыбнулась и придержала его рукою, оставляя в постели.

– Не волнуйтесь, Даниэль, поправляйтесь. Уверяю вас, вашему другу совершенно ничего не грозит. Два-три дня вдумчивого чтения ещё никому не повредили, но он должен всё же поразмышлять над своим поступком.

По возвращении она грустно сказала супругу:

– Если бы ты видел это убогое жилище с крохотными комнатками. Бедный мальчик, его не только спрятали ото всех, но, похоже, ещё и обделили во внимании и средствах. Какая несправедливость! Георг, мы должны сделать всё для поддержания их дружбы. Никто не знает, как могут со временем пригодиться нашему сыну королевские крови его маленького друга. Но лицо его сейчас напоминает пугающую маску. Отто мне очень понравился. Такой солидный, спокойный, именно таким должен быть гувернёр. А он ко всему – прекрасный садовник! Посмотри, каких чудных роз он мне снова нарезал. Отто любит Даниэля. Наверное, он единственный, кто любит этого одинокого ребёнка. Я не отважилась спросить о матери, это было бы бестактно.

Дан появился в губернаторском доме ещё через три дня в полотняной курточке, чистой сорочке с отложным воротничком, новых штанах и даже в ботинках. Был он причёсан и, насколько возможно, умыт. Георг Равияр посмотрел на него с насмешкой и сожалением, всё-таки здорово досталось пацанёнку, а Тадеуш, который вместе с отцом коротал самую жаркую пору дня за партией в шахматы, даже присвистнул:

– Ой, Мелкий, до чего же ты красивый! Весь сизо-фиолетовый!

– Ничего, – ответил Дан и смущённо улыбнулся, – пройдёт, уже не болит, и голова не кружится. Отпустите Тима погулять, ваше превосходительство, мы сбегаем к маяку искупаться.

То была единственная неприятность, случившаяся с ними за целое лето, проскочившее незаметно в заботах, играх и затеях. Для обоих мальчиков самым любимым местом в Солоне стал маяк. С высокого известнякового уступа открывался совершенно неповторимый вид на море. Синяя его поверхность убегала к горизонту и выгибалась дугой, доказывая теорию о шарообразности Земли. Дан подолгу всматривался в гигантский водный панцирь. Вдали он казался недвижим, но чем ближе к берегу, тем оживлённее становилась поверхность, белые пенные гребешки нарушали изумрудно-синее однообразие, возникала толчея волн в маленьких бухточках, проступал равномерный плотный гул, смесь голосов ветра и воды. От маяка корабли, входившие в Солонский залив, казались крошечными игрушками на больших синих ладонях моря. И Солон тоже казался игрушечным, белым, нарядным и чистым. Когда в сумерках вспыхивал белым огнём маяк, сам по себе бывший отдельной достопримечательностью города, даже болтун и балагур Тим замолкал и, прикрыв глаза ладонью, как обычно делают при взгляде на солнце, смотрел на мерные вспышки.

– Это не маяк, – говорил он, поддаваясь внезапному вдохновению, – это сказочная башня, в ней живёт не принцесса, в ней живёт белая звезда. Когда она вспыхивает в ночи, ангелы слетаются на свет и приносят сказки и волшебные сны. Правда, Дан?

Когда Тим плёл свои сказки и истории, он совершенно преображался. Куда-то исчезала его вертлявость, он становился тих и задумчив, сидел на уступе, обхватив длинными тонкими руками острые коленки, и говорил, вглядываясь в темноту неба и моря. Он был выдающимся фантазёром, но очень этого стеснялся и всячески скрывал свою слабость. Почему-то Тиму казалось, что, узнав о его странных фантазиях, над ним примутся потешаться все, кроме Дана. Дан не потешался, он внимательно слушал удивительные истории, иногда что-то добавлял, вставлял пару словечек и снова прислушивался к чудесным фантазиям друга. Дану было любопытно, выдумки неугомонного Тима казались ему интереснее любой легенды. И сказка была так близко, совсем рядом. Их бесконечные фантазии и беседы напоминали ему баллады Торгнеземской долины. Дан догадывался, что больше никогда в Торгензем не попадёт. И становилось грустно, где-то внутри начинало ныть от безвозвратной болезненной потери, вместе с Торгенземом он навсегда потерял Фреда и его дружбу. Но появился Тим, и Дан не был одинок. Тим щедро делился с ним самым ценным, чем обладал: мечтами, сказками и стихами.

И вдруг лето прошло. Его конец сопровождался очередной подготовительной суетой. Снова оказался нужен мундир, снова были куплены тетради и учебники в той самой лавке Борести, куда он часто забегал, чтобы полистать толстый атлас и погрезить о морских странствиях. Вернулась учебная рутина. Но, к удивлению Тима и Дана, переход от мышат к крысятам оказался незаметным и безболезненным. Всё было знакомым, привычным и совершенно не пугающим.

Тим на самых первых классах решительно выпроводил Флика Нортона с места, которое тот занимал рядом с Дагоном, и больше ничего не мешало весело проводить время друзьям даже на самом первом ряду парт. Флик Нортон печально вздыхал, он привык пользоваться бесконечными подсказками быстро соображавшего Дагона.

На лекциях по истории Дан по-прежнему сидел, открыв рот и заслушиваясь. Не сразу соображал, что класс истории закончен, а потом летел со всех ног к доброму библиотекарю Тирпику и выпрашивал у него какую-нибудь интересину. И с профессором Магнусом Зицем всё пошло совсем не так, как раньше. В первой части занятия Дан прорешивал минут за десять то, что задано всем, не забывая при этом тщательно закручивать столь любимые профессором тройки и пятёрки, а потом раскрывал дополнительно купленный задачник за третий курс. Здесь он долго возился, пока не понимал математической закономерности. Порой он вставал и подходил к профессору, или же сам Зиц, прогнав бестолкового Равияра куда-нибудь на задние ряды, где рыжий вертун списывал у более способных к математике приятелей, подсаживался за стол к Дагону. И они вместе что-то решали. Довольный Зиц даже жмурился от удовольствия, когда видел, как быстро кивал Дагон, достигнув понимания математического решения. Во время одного из занятий Зиц поинтересовался:

– А что, голубчик Дагон, вы не оставили ещё свой интерес к шахматам? Вы играете?

– Конечно, господин профессор, – быстро отозвался Дан.

Весь экипаж стал свидетелем, как зануда профессор Зиц, которого боялись все кадеты и даже гардемарины, пригласил Дагона в гости. Они, видите ли, в шахматы играть будут. Раздались завистливые протяжные вздохи.

В субботний вечер, строго в обозначенное время и ни минутой позже, кадет второго приготовительного отделения Дагон постучал в дверь небольшого, но красивого дома в Верхнем Солоне. Он был не просто причёсан, а прилизан, его китель вычищен, а брюки отглажены. Это постарался Отто, едва узнал, куда отправляется мальчишка.

– Здравствуйте, господин профессор, – немного скованно проговорил кадет, а Зиц поспешил представить его своей супруге:

– Погляди, Ирма, вот тот молодой человек, о котором я тебе рассказывал. Это кадет Дагон.

Ирма Зиц – пышнотелая, добродушная и совершенно домашняя – кивнула маленькому мальчику.

– Здравствуйте, молодой человек, прошу вас, проходите, сейчас мы станем пить чай.

Дан в замешательстве поглядел на профессора Зица.

– Ничего-ничего, – успокоил тот, – чашка чая перед партией в шахматы ещё никому не повредила.

– Конечно-конечно, – вторила мужу мадам Зиц. – Если мужчины садятся за свои шахматы, то уже и не замечают ничего, а всё думают и думают.

Она поставила на чайный столик красивые саксонского фарфора чашечки, а на маленький серебряный подносик – пирожные. Холодный маслянистый крем их таял во рту, доставляя невиданное удовольствие. Чай оказался удивительно ароматным, с каким-то травяным привкусом, уж точно такой в корпусе не наливали в стаканы.

Дан сделал комплимент по поводу пирожных и чая хозяйке и очень обрадовал мадам Зиц. Она расплылась в улыбке, её круглые щёки стали ещё круглее, на них появились ямочки, которые обычно бывают у маленьких детей. С таким вот совершенно детским выражением мадам Зиц исчезла из гостиной, а профессор указал рукой на шахматный столик.

Ах, какие у профессора были шахматы – костяные, тяжёлые, с золотистым ободком по низу каждой фигуры, даже в руки брать приятно. По яшмовой доске, которая сама по себе представляла произведение искусства, фигуры скользили бесшумно, благодаря подклеенным снизу замшевым кругляшкам.

– Ну-с, – задорно проговорил Зиц и потёр руки, – давайте посмотрим, что вы можете.

К девяти часам профессор завершил разгром юного противника и светился от сознания победы.

– Неплохо, Дагон! Очень недурно для человека, овладевающего шахматными премудростями лишь год с небольшим. Не расстраивайтесь из-за своего проигрыша.

– А я и не расстраиваюсь. – Кадет второго приготовительного отделения огорчённым не выглядел. Играть с кем-то всегда интереснее, чем самому с собой. – Спасибо, господин профессор.

Зиц совершенно по-стариковски засуетился и достал с полки средней толщины книгу.

– Вот, возьмите почитать, кадет. Это позволит вам продвинуться в игре.

Дан с восторгом прочёл на обложке: «Как играть в карты, шашки и шахматы» – и крайне довольный откланялся.

Едва он вернулся в казармы, его немедля окружили приятели и принялись выспрашивать, как Дан провёл время в логове врага.

– Мы в шахматы играли, меня угостили чаем и пирожным, – объяснил им Дан. – Книжку профессор дал почитать. Ничего особого.

– Пирожные он ел, – проворчал сердито Тим. Его снова засадили без увольнительных. У него-то как раз с профессором Зицем всё сложилось печально. Он никак не мог выбраться из проклятых «чрезвычайно плохо». – Тебе хорошо, ты дроби щёлкаешь как орехи, а нам вот дроби ни за что не сдать этому зануде. Весь экипаж пороть будут, а ты в это время в шахматы с Зицем играть станешь.

Дан вздохнул, он возился с этими проклятыми дробями и Равияром постоянно, к ним, бывало, подсаживался Артур Лендэ и слушал, что объяснял Дан своему рыжему приятелю. У Артура тоже в математике печально, но он делал так, как объяснял Дан, а вот Тим не хотел. В отличие от Тима, Артур был молчалив и строг, его хорошее воспитание так и выглядывало из всех складочек одежды. Из-за его излишней воспитанности и сдержанности ему ошибочно приписывали заносчивость и высокомерие. Но Артура это трогало мало, даже в весьма юном возрасте он был человеком рассудительным и самодостаточным. Он никогда никому не завидовал, не хвастал, никому замечаний не делал, никогда не жаловался, полагая, что во всём следить должен только сам за собою. Только с математикой у него никак не ладилось. Однажды он, немного тушуясь и испытывая неловкость, попросил Дагона о помощи. Тот ему не отказал, и Артур Лендэ с готовностью присоединился к парочке приятелей. Со стороны казалось, что он уравновешивает пронырливость и хитрость одного и неуёмный, буйный нрав другого. Хорошо, что Лендэ не вопил так, как это делал Равияр.

– Ты головой-то думай, – рассердился однажды Дан, раздосадованный невнимательностью Тима. – Что ж ты только орёшь ею и вертишь!

В конце концов Тимоти Равияр оказался-таки в караулке, оттуда вернулся совсем расстроенный и бесконечно потирал зад. А рубежная работа всё ближе, тучи сгущались над рыжей кудрявой головой. После обыкновенных дробей появились десятичные, и бестолковый Тим запутался окончательно. Дан даже в увольнение взял с собою учебник, чтобы позаниматься с Тимом, но дома того снова баловали, и все печали исчезли.

– Иди к чёрту, Дагон, со своей арифметикой, ты такой же зануда, как и твой Зиц. Иди лучше к нему… играть в шахматы.

Дан обиделся. Нет, ну в самом-то деле, ему, что ли, неуды лепили один за другим? Даже Радагаст понимал его объяснения, а Тим нет. Просто потому, что не хотел. Всегда ему весело. Дан сразу развернулся и, сославшись на неотложные дела, извинился, вежливо попрощался с его превосходительством и герцогиней Равияр. Он ушёл в Пригорье и весь выходной провёл в приятных делах: помогал Отто в саду, читал книжки, сбегал искупаться на Синий камень, так называли крошечный пляжик в самом Пригорье. Про Тима старался не думать. К чёрту так к чёрту!

Воскресным вечером Дан ни о чём не спрашивал ни у Тима, ни у весело болтавшего с ним Артура Лендэ. Сидел и читал себе книжку про шахматы, его снова обожгло одиночеством. Вот и письмо для Фреда в Тумаццу вернулось с пометкой: «Адресат не найден». Странно, как можно не найти принца? Наутро Тим виновато сопел и призывно смотрел, но Дан словно не замечал и на пробежку с ним вместе не встал. И во время вечерних классов Дан быстро выполнил задания и ушёл на берег к серым камням. Все в экипаже сообразили, что между закадычными друзьями случилась размолвка.

Беда грянула на следующий день, когда доведённый до белого каления тупостью Равияра, его нежеланием вдумчиво заниматься и бесконечным весельем, профессор Зиц отправился с докладом к адмиралу. А вечером в корпус прибыл губернатор. Уже от адмирала взбешённый старший Равияр стремительно прошёл в расположение и при всех взял непутёвого сына за ухо, повёл его к экипажу. Тим растерялся и побледнел.

– Тупица, марш домой, – не выдержал его высокопревосходительство. – Пока все учатся, ты только зубы скалишь, словно паяц в бродячем цирке. Ты забыл, какую фамилию носишь?!

Тима стало жалко, он испуганно молчал и готов был удариться в слёзы. Дан выскочил из расположения и помчался догонять их обоих.

– Господин губернатор, ваше высокопревосходительство! – закричал он. – Подождите! Мы позанимаемся, он всё поправит по арифметике! Пожалуйста, не забирайте его из корпуса.

Но герцог Равияр даже слышать ничего не желал.

– Мы позанимаемся. – Маленький Дагон решительно встал на пути у герцога и бесстрашно преградил дорогу рассерженному губернатору. – Мы позанимаемся. Не забирайте его, я обещаю, что он сдаст проклятые дроби, сдаст! Пожалуйста!

– Слушайте, Дагон, – воскликнул герцог, – как у вас с арифметикой?

– У меня отлично, но дело-то не во мне.

– Я тоже полагаю, что дело не в вас. Я этого тупицу дома велю выпороть. Если не хочет приобретать основы наук через голову, пусть вкладывает через…

– Не надо через… – продолжал спорить Дан, – не надо! Мы головой воспользуемся, мы разберёмся. Пожалуйста, дроби – это трудно!

Герцог немного успокоился.

– Ладно. Пусть остаётся, но, если работу не сдаст и за ум не возьмётся, я прикажу пороть вас обоих.

– Хорошо, – быстро согласился Дан. – Мы справимся, вот увидите. Обещаю!

Тим был подавлен и унижен. Ещё вчера всё казалось ему сущими пустяками. Он бездумно отмахнулся от друга и его настойчивых приставаний с этой чёртовой арифметикой. Дан, которым он так лихо пренебрёг, спас его от отцовского гнева. Защищал, рискуя собственной репутацией и даже шкурой. Они медленно брели в расположение под любопытными взглядами старших кадет. Занятное всё же было зрелище. Дан шагал впереди, Тим плёлся следом. Ему стыдно было даже смотреть на веселившихся от забавного зрелища однокашников.

– Ушко не болит? – смеялся Дик Стентон. – А попка? Нет? Ну так заболит. Непонятно, за что Дагон свой зад собрался подставлять. Дагон, тебя давно не пороли, ты по розгам заскучал?

– Заткнись, Дик, – огрызнулся Дан, – лучше заткнись.

Тон у него был нехороший, Дик заткнулся, чтобы не схлопотать от разозлённого Дагона. Все знали: если его взбесить, то лучше сразу уносить ноги. Одно что ростом маленький, а драться умеет ловко.

Тим смотрел на приятеля с благодарностью, раскаянием и преданностью.

– Только попробуй завтра на арифметике получить «плохо», – не меняя тона, предупредил Дан. – А теперь садись, задачник открывай и решай примеры на всей странице. Правило, если надо, я тебе ещё раз объясню. И ты Лендэ, садись и решай, что рот раскрыл.

Три часа до самого отбоя Тим и Артур кряхтели над ненавистными дробями, иногда что-то несмело спрашивая у Дагона. Тот, правда, уже не злился на приятелей и терпеливо исправлял их ошибки.

Наутро он посоветовал Тиму:

– Ты, Равияр, руку-то подними в начале класса, в самом начале примеры всегда лёгкие. Глядишь, у доски на «удовлетворяет» наотвечаешь.

– Ты что, я к доске, да ни за что… – в панике шептал Тим, его глаза снова округлились, веснушки на носу сбежались в тревожную линию, а рот приоткрылся в испуге.

– Ты трус? – в упор уже спросил Дан.

– Что ты, нет, конечно, я пойду, как ты мог подумать, – оправдывался Тим и на математике несмело поднял руку.

Зиц хитро сощурился, он догадался, кто дал бестолковому Равияру дельный совет. И Дан отправился под присмотр коридорного надзирателя с удивительной формулировкой: «Пойдите, Дагон, подышите свежим воздухом в коридоре минут десять». Он спокойно выбрался в коридор, за первым столом, за спиной у преподавателя подавал чёткие знаки Тимоти Равияру на предмет правильности решения Флик Нортон. Дан договорился с ним за пару румяных яблок, принесённых из увольнения. И все ушли на перерыв довольными: Равияр получил в кои-то веки «вполне хорошо», Дан десять минут болтался в коридоре на законных основаниях, а Флик разжился вкусными яблоками. А профессор Зиц никак не мог решить головоломку, как же хитрющий Дагон умудрился помочь приятелю.

На естествознании для Дана наступили сладостные моменты. Началось изучение астрономии. Он извлёк из своего нехитрого имущества сокровище – карту звёздного неба, которую тайком выдрал из небесного атласа ещё в Торгенземе. Всё равно атлас никто, кроме него, не открывал, а карта ему пригодилась, как оказалось. Дагон сидел за первым столом, подперев рукой щёку и вдохновенно слушал Альфреда Стуруа, не скрывая восторга и восхищения. Слова о звёздах, кометах и созвездиях звучали для него как музыка. А старый добродушный библиотекарь в очередной раз отбивался от требований настырного кадета выдать ему что-нибудь по астрономии.

– Что за малявка во втором экипаже такой? – спросил после первых занятий Альфред Стуруа в преподавательской. – Глаз с меня не сводил, полон интереса и внимания.

– Малявка очень неглуп, – отозвался Зиц, – но я бы всё же был осторожнее в выражениях, ибо дядей ему приходится его величество Фредерик Карл Дагон. Но вы правы, мальчик обладает пытливым умом.

– Это верно, – подтвердил Флорен. – Кажется, ему интересно абсолютно всё. Надолго ли хватит ему такого запала?

– Подождите, господа, – пообещал многоопытный Зиц, – подрастёт, осмелеет окончательно, хотя и сейчас уже не робкого десятка, такое тут нам выкручивать примется. Сегодня, например, он умудрился вытащить своего бестолкового приятеля Равияра на «вполне хорошо» у меня на математике. Как – не понимаю, я его даже в коридор выпроводил, а всё равно умудрился.

Поздно вечером Дан торопился в библиотеку, пока старик Тирпик не ушёл. Коридоры учебного корпуса уже опустели, только возились с тряпками и вёдрами уборщики и дежурный наряд. Дан влетел в длинный коридор и, словно по льду, заскользил по мокрым от мытья доскам пола. Весело. Сегодня из-за сильного дождя отменили строевую, с вечерними классами он справился быстро и успел дочитать книжку про гладиаторов. Он понёс её в библиотеку.

Внезапно он остановил свой бег. Ух ты! Дверь в преподавательскую была широко открыта, а в комнате никого! В дневные и вечерние часы сюда даже подходить боязно, а сейчас вот, смотри – не хочу. Дан, конечно, тут же шмыгнул в открытые двери и ничего особенного не обнаружил: шкафы, столы, стулья. В шкафах за стеклянными дверцами – книжки, тетрадки. Дан в задумчивости постоял, его постигло разочарование.

Он ещё раз оглядел стены, и глаза его вспыхнули радостью. На большом щитке в строгом порядке расположились ключи от всех-всех учебных классов. Отдельно висела парочка ключей… от… От чего? Дан встал на цыпочки и тихонько снял один такой ключик. Аккуратно выглянув в коридор и убедившись, что он пуст, вставил ключик в замочную скважину. Да, так и есть! Это ключ от преподавательской! О, с ключами у него своя отдельная история была когда-то в Торгенземе. Рука сама, не слушая никаких доводов рассудка о порядочности и благородстве, осторожности и воровстве, опустила заветный ключик в карман форменных брюк. Владея им, он получит доступ в святая святых. Так же аккуратно кадет Дагон вышел в коридор и набрал скорость. Во-первых, подальше от места преступления, во-вторых, надо всё же успеть в библиотеку.

На обратной дороге он раздумывал, как можно использовать такую бесценную вещь, настоящее сокровище. Ключ надо бы куда-то спрятать, чтобы он был всегда под рукою, и в то же время никто его не увидел. Никакой мысли, чтобы рассказать друзьям о своём ценном приобретении, Дан даже не допускал. Об этом никому ни слова, тем более Тиму, он такой болтун. Наконец нашлось подходящее местечко – полая ножка кровати. Улучив момент, когда в казарме никого не оказалось, Дан перепрятал ключ в тайник. И можно было спать спокойно, применение ключу он найдёт обязательно. Единственное, что немного смущало, – пропажа одного их двух ключей может стать заметной. Но прошло несколько дней, и всё осталось спокойным. Никто не подумал на приготовишку, они в учебный корпус заходили редко и со страхом. Один Дагон вечно бегал в библиотеку, расположенную в правом, дальнем от входа крыле.

Незаметно подошла к концу осень в бесконечной шагистике, классах, нарядах и увольнениях. Всё было проще во второй год учёбы. Так казалось Дану, но не Тимоти Равияру. Перед ним непреодолимым препятствием встала математика, и профессор Зиц никак не снисходил к его трудностям. Уже у Тима начало получаться лучше, благодаря бесконечной помощи друга, но всё же никакой уверенности не было, что он напишет переводные зимние экзамены. Их никто не любил, зимой пересдача экзамена в случае отметки «чрезвычайно плохо» не предусмотрена, а перевод ступенью ниже возможен. Это неприятно и стыдно. Тим смеялся над парой неудачников из второго отделения в прошлом году. В этот раз, похоже, сам станет посмешищем. Никто больше него математикой не занимался. Дагон вздыхал, глядя на не всегда удачные попытки друга. Ему осточертели дроби, он злился на бестолковость Тима, но упрямо помогал ему и Артуру Лендэ. Неудачи Тима и Артура по математике сблизили их. Дан бесконечно ломал голову над тем, как помочь им во время экзамена. Его интерес был личным, он не желал расставаться с Артуром и тем более с Тимом.

Дан всё же придумал и решился на отчаянный поступок накануне зимнего экзамена по математике. Все, от мышат до гардов, видели, как полковник Артон, отвечающий в корпусе за учебную часть, вышел из главного здания с пачкой пакетов. В них рубежные работы по математике для экзамена. Все также хорошо знали, кроме робких пока мышат, что пакеты поутру разберут, достанут из конверта работу и перепишут её на доску. А лежать пакеты будут в преподавательской, которую обязательно запрут на ключ.

Но у маленького приготовишки Дагона был ключ. Дан ночью, представив казарменному надзирателю, что ему срочно нужно в уборную, тайком выбрался из корпуса и почти голый помчался в учебное здание. Скорость не отменила скрытность, он пробирался хитрыми путями. Дан уже высмотрел, что если парадные двери запирают, то маленькая дверь ночной сторожки всегда открыта. Он дождался, когда, глухо покашливая, ночной сторож отправился проверять этаж за этажом, и быстрой тенью взлетел на второй этаж. Ему нужно было дрожащими от холода и волнения руками отпереть дверь, закрыться изнутри преподавательской, очень осторожно и быстро зажечь свечной огарок, найти нужный конверт. Их не заклеивают! Он обратил на это внимание. Дальше: достать из-за пазухи лист бумаги и карандашный огрызок, быстро списать условия задач. Потребовалась четверть часа времени. Так, теперь придать стопке конвертов первоначальный вид, погасить свечной огарок. Он вдруг выскользнул из пальцев и ускакал во мрак. Чёрт! Найти на ощупь ключ в замке. И снова той же дорогой проскочить в здание приготовительного отделения. Хитрость удалась!

Никто даже не заметил, когда он шмыгнул в кровать. Казарменному надзирателю не хватило воображения, чтобы представить мечущегося зимой в одном нижнем белье по территории корпуса приготовишку. Дан крепко замёрз и с большим трудом лишь к рассвету согрелся. Внутри он ликовал от мысли, что поможет друзьям на экзамене!

Сонный Равияр и такой же сонный Лендэ хныкали, не желая просыпаться значительно раньше, чем положено. Дан отвесил обоим крепкого пинка, вытолкнул в читальную комнату и заставил решать написанные на листочке серые карандашные примеры.

– Решайте, тупицы чёртовы, – приказал Дан без всякой деликатности. – Это вам надо, а не мне. Ты, Равияр, забыл, что за твоё «чрезвычайно плохо» розги полагаются мне?

Друзья старательно сопели, решали примеры, а потом пробрались обратно в койки уже перед самой побудкой.

– Дан, – прошептал Тим, – откуда у тебя эти примеры?

– Приснились, – хмыкнул Дан.

Он никому ничего не скажет, ключ – только его секрет. Он поторопился сунуть в ножку кровати даже задания, чтобы никто не увидел. Потом бросит бумажку в огонь, а ключ отнесёт в Пригорье к Отто. Единственное, что обжигало его страхом, – мысль о свечном огарке, который улетел на пол в преподавательской.

Утром на плацу перед всеми отделениями господин адмирал что-то говорил об уме и знаниях, но его слушали плохо. Экзамен по математике – самое трудное, что можно придумать, причём для всех воспитанников без исключения. Озадаченные лица были даже у гардемарин.

В классе царили страх и напряжение. Первым, увидав записи на доске, успокоился Стентон. Дик сразу принялся за дело, он хороший математик. Тим поглядел на доску и онемел от восторга. Они с Артуром решали те же примеры под тычки и ворчание Дагона тремя часами раньше. Он всё знал, прямо всё-всё! С лица у Дагона тоже сбежали забота и тревога, он заметил на физиономиях своих невезучих приятелей радость и довольно улыбался. Ему профессор Зиц выдал другую работу, на отдельном листке. Дан недолго смотрел на него, вдруг профессор придумал хитрость, от которой голова кругом пойдёт. Нет, всё понятно и знакомо.