Бабья доля или Добродея

Автор: Баскакова Наталья Александровна

Заслуженный работник культуры Российской Федерации

Лауреат премии Губернатора Челябинской области 2005 года.

В 1989 году окончила Ленинградскую ордена «Знак Почёта» высшую профсоюзную школу культуры.

Проводит большую работу с детьми и педагогами по проблемам изучения краеведения и аутентичной народной культуры на Южном Урале.

Является автором многих статей, опубликованных в газетах: «Деловой Урал» – статьи «Играет свадьбы Аркаим» и «Фольклор и псевдонародность»; «Южноуральская панорама» – статья «Боль моя, любовь моя милая деревня».

Публикуется в качестве соавтора в коллективных сборниках научных статей: – «Русская свадьба» серии «Этнография и фольклор Южного Урала» – статья «Русские свадебные обряды горно-лесной зоны Южного Урала»; «Мужчина и женщина в народной культуре» статья «Похоронный обряд на горно-заводском Урале»; «Проблемы культурного образовании» – статья «Уроки добра и совести в школе этнографии и фольклора». Является автором-составителем сборников «Этнолингвистический словарь услышанных и записанных слов в Челябинской области», «Народная мудрость гласит…», «Пою моё Отечество».

Повесть «Бабья доля» написана об одинокой женщине, которая взяла во время Великой Отечественной войны и воспитала четырёх сирот. В основу легли реальные события.

Вместо пролога

Дарья подошла к покосившимся кладбищенским воротам, перекрестилась и с каким-то особым трепетом открыла их.

Что за чувство охватывает, когда оказываешься на кладбище, вообще, и тем более, на своём, деревенском. Скорее всего, трепет от того, что именно здесь покоится столько человеческих тел. А ведь все они когда-то были людьми, каждый из них со своей судьбой, со своими привычками, со своими потребностями, со своим характером. Каждый из них, жил, любил, трудился, рожал детей, способствовал продолжению вечной жизни. И вот, что от них – земных людей осталось – холмики, некоторые украшены искусственными цветами, венками и гирляндами, некоторые живыми цветами, высаженными в цветниках, а некоторые заросшие высокой травой. А над холмиками возвышаются кресты вперемешку с небольшими металлическими обелисками и мраморными памятниками, которые как судьба говорят сами за себя. Повествуют они о том человеке, который вечным сном спит в «пуховой» земляной постели.

В мягком шуршании травы, в тихом шелесте листьев деревьев, поющем жужжании пчёл как будто слышится нескончаемый рассказ о тех людях, которые покоятся в кладбищенской ограде.

Могильные холмики, сгрудившись воедино, создают небольшие семейные обособления: вот семейство Харевых, в средине отец с матерью, обнимаемые многочисленными детьми, в разное время отправившихся в мир иной. Красивые это были люди, красивые не только обличием, но и своей душой. Отличались они в деревне неподкупной кроткостью, чистотой и добропорядочностью.

Неподалёку от них ещё одно семейство Лузиных. Подумать только, почти весь род покинул белый свет. Жили небогато, но зато доброта в доме Лузиных была превыше всего.

А вот надгробие Ивана Михайловича Логунова – известного пчеловода. Традиция древнего медового промысла укоренилась в семье уже более трехста лет. Почётный человек в деревне был Иван Михайлович, а почему? Да потому что честностью своей и добродушием увенчал он себя и перед ровесниками, и перед потомками. Фронтовик. В мирной же жизни постоянно заведовал колхозными, а затем совхозными складами. Но, тем не менее, всё его богатство от государственных складов составляла увесистая связка амбарных ключей.

Дарья тяжело вздохнула: вся деревня, с которой она была связана в прошлом, и в настоящем, переселилась на кладбищенский двор

            Дарье они с детства до боли знакомы. Потому-то каждый раз она как бы приходит не на кладбище, а в гости сразу ко всей родной деревне.

Но почему, почему так дорого это место? Какая крепкая и невидимая нить связывает её с этой деревней, в которой её предки вначале были

пришлыми чужаками, и только лишь потом многое изменилось в лучшую сторону.

Родовые корни Шлемовых зацепились совсем в другой стороне.

Дарья прошла к могиле, где покоится прах дорогих, близких и родных людей, с которых всё и началось. Женщина поправила тёмно-каштановые волосы, и тёмно-синие глаза её заблестели каким-то особым блеском, может от слёз, а может от чувства благодарности к памяти тех людей, которые смотрят с эмалевой фотографии, прикреплённой на мраморном памятнике, словно два голубка с поднебесья. Это её бабушка и дедушка.

Как это ни удивительно, но именно эта фотография может рассказать о внутреннем характере совершенно разных в своём мировоззрении и мироощущении, в своих поступках и отношениях к жизненным ситуациям людей.

Бабушка Александра, с улыбчивым лицом, по-русски накинутым на плечи платком, наклонила голову на плечо единственного и любимого человека. Блаженство захлестнуло её без остатка. И дед, как бы смущаясь этих нежностей, немного развернувшись полуоборотом, смотрит вдаль.

Дарья медленно наклонилась над могильным холмиком, погладила землю рукой, а затем прикоснулась к памятнику:

– Здравствуйте, здравствуйте, мои дорогие, мои любимые, как вам тут вместе? Вот и опять я к вам пришла. У нас всё хорошо. Но, как бы ни сложилась наша жизнь, мы всегда помним о вас. Да и как можно забыть, ведь это целая история.

Дорогой мой дед, на твоих сказках я выросла. Смотрю на жизнь, люблю свой край твоей любовью. Удивляюсь твоей стойкости, проявляемой в любой жизненной ситуации. Как бы мне перенять хоть чуточку твоей скромности, хоть часть твоего аналитического ума.

Бабушка, милая моя, я всю жизнь буду восхищаться тобой, и помнить тебя. Ты для меня являешься воистину фольклорной академией. Вся народная мудрость: песни и пословицы с поговорками, и народная медицина, и притчи – всё было сконцентрировано в тебе одной. Твои высоконравственные чувства по отношению совсем к незнакомым людям были нормой жизни. Но, самое главное, меня удивляет, и до сих пор я не могу найти ответа на свой извечный вопрос: откуда в тебе было столько терпения, тебя обижали, а ты в ответ, только улыбалась, на тебя наваливались, казалось бы, непревзойдённые трудности, а ты унынию предпочитала юмор, вокруг тебя было столько сплетен, а ты старалась жить по правде.

Ты была маститым народным педагогом, имея неофициально два

класса образования, а официально – не одного (жизнь так распорядилась). Лелей тебя величала вся деревня, но ведь лёлей называют крёстную-мать или очень уважаемую женщину.

Откуда в тебе были развиты материнские чувства? Биологической матерью тебе так и не суждено было стать, но в глазах и в душах неродных детей ты и мачехой не стала . Тебя уже нет более тридцати лет, а для своих (приёмных) детей ты до сих пор – мама. Откуда всё это?

Глава первая

Старый колодезный журавль жалостливо скрипел под напором холодного ветра. Не только этот унылый скрип, но и внезапно опустевший большой деревенский двор с вековым тополем, пятистенный дом с резными наличниками и дубовыми воротами – всё, что совсем недавно было до слёз родным – стало не его.

Хмурое, осеннее холодное небо, печальный крик улетающих журавлей, промозглая погода – всё это наводило такую тоску на старика, что порой на когда-то голубые, а сейчас подслеповатые, выцветшие от времени и видавшие виды глаза, то и дело, накатывали непрошеные слёзы.

Стыдясь своей душевной слабости, Трофим раздражённо покрикивал на жену Агафью и дочь Катерину, укладывающих последние пожитки на телегу:

– Ково копаетесь, как коровы, подёт дожж, а то гляди и снег повалит, и будет тогда ни санна, ни тележна. Проворней робить надо.

Сам же всячески оттягивал тот роковой час, когда навсегда покинет родной двор: то для чего-то наводил порядок в стайках, то лез на голубницу,* чтобы проверить, не осталось ли чего, то поправлял сбрую у лошади, то по скрипучей лестнице поднимался на повети**. А в голове у Трофима проносилась вся его нелёгкая крестьянская жизнь с её радостными и горькими днями. Да и как не вспомнить? Здесь в родном селе Крутоярово

он бегал босоногим низкорослым мальчишкой, с ободранными от недетского труда руками.

В Крутоярово жили крестьяне, в основном потомки переселённых из Пермской губернии Кунгурского уезда, которых так их и называли – «кунгуряки» и «кунгурячки». Они были православные, но как-то склонялись к староверам. Потому и книги старославянские были и в разговор примешивали старославянские слова. Строго соблюдали посты и все праздники.

В отношении пищи можно сказать следующее: в постные дни к числу постных кушаний кроме рыбных, относились щи из толстых яшных круп, густая каша из тонких яшных круп, пироги с горохом, грибами или как кунгуряки говорят – губами (отсюда пошло местное название грибного супа – губница), пироги с калиной, черёмухой, маком и другими сушёными ягодами; гороховый и овсяной кисели с конопляным маслом, кулага. Соленье: капуста, огурцы, грибы (грузди, белянки, рыжики).

_________________

* чердак (диалект)

** сеновал(диалект)

Вместо десерта весной крестьяне по сей день едят кислицу, растущую на лугах и пашне. Хлеб кислый не ели, а пекли ситники вместо калачей (белых пшеничных хлебов). В домах небогатых пекли малопитательные рушники (хлебы из теста ярицы – яровой ржи). Про ярушники в народе сложилась поговорка: «Наваляет ярушников стряпуха полную печь, а к вечеру нечего есть».

На Петров пост варились пиканы, которые ели с солью, по этому кушанью кунгуряков называют и по сей день пиканниками. Питьё крестьянское: квас, сусло.

В скоромные дни щи со свежениной (говядиной или свининой) и толстыми яшными крупами; говядина с хреном и уксусом; жаренные гусь, утка, курица, поросёнок, яичница (в глиняной латке); каравашки с молоком и маслом; молоко пресное и кислое; молочные пшеничные пироги, шаньги сметанные, пельяни* .

В праздник постный и скоромный, не исключая Святой Пасхи и Рождества Христова пёкся пирог из солёного судака, не исключалась и местная рыба. из спиртных: пиво, брага (кислушка), вино, водка.

Род Пахомовых чётко соблюдали традиции своих предков. Трофим же был прямым продолжателем пахомовского рода. Своей верностью к земле отцов и дедов, сохранением традиций он и завлёк Агафью – статную с черёмной косой девицу. Здесь народилось пятеро детей, и отшумело пять свадеб.

Сейчас двое сыновей – Евстегней и Иван живут в городе. Катерина вышла замуж за вдовца в другую деревню – Михайловку, куда и направляется на место жительство Трофим. Здесь и схоронили Кию – младшую дочь, которою с малым ребёнком зарубил её мужик. Здесь и раскулачили его, приняв за кулака, А какой он был кулак, никогда не держал работников. Лошадь, соха и борона, небольшой надел земли, да кое-какая скотина – вот и всё его богатство. Силами своей семьи вспахивал землю, сеял и убирал урожай. Всю зиму плёл лапти, туески и снабжал своим товаром свою деревню и соседние башкирские селения. Но местные власти и разговаривать не стали, живёшь единолично, значит – кулак.

При раскулачивании нашлись злые люди, которые донесли о том, что Трофим Пахомов чуть ли ни дань собирал с односельчан и был первым сторонником церкви. Вот поэтому-то и поставили его «к стенке», и только лишь молодой башкирин Рамазан, закрыв собой Трофима, сказал: «Хочешь

крови людской – стреляй в меня, а этот человек пусть живёт, он нужен людям».

И непонятно, почему, но оставили Трофима в живых и выслали на реку Чусовую. Пожили они с семьёй в завшивленных бараках, помёрзли,

______________

* пельмени (диалект)

поголодовали. Но, вероятно, везде есть добрые люди, которые не только разъяснили, что Владимир Ильич Ленин наказывал середняка не трогать, ибо на середняке держится вся Россия, но и помогли собрать оправдательные факты в пользу Трофима.

Отпустили старика с семейством домой. К счастью, и дом ещё не успели занять под колхозные нужды. У Трофима, конечно, прощения не попросили. Живи мол, и этому должен радоваться. А вот завистников появилось ещё больше прежнего. Как же приехал, снова обзавёлся домашностью. И чтобы не повторилось незаслуженное раскулачивание, решил он продать всё своё хозяйство и уехать в другую деревню.

***

Недавно выдали в другую деревню старшую дочь Александру. Александра, правда, не из красавиц, но зато работящая, озорная, бойкая и певунья.

Проворная Александра не могла не запасть в душу. До любой поставленной цели она доходила с особым желанием и упорством. Начала Лёска со своей подружкой Паранькой Тряскиной петь в церкви на клиросе. Мало ей стало петь просто церковные стихи и псалмы, она решила изучать Библию, Псалтирь и Евангелие.

Для прочтения святых книг нужна была хоть маломальская грамота. Лёска-то даже и слово не могла прочитать. В школу ходить было не в чем, да и работы в доме много было. Из всех детей в школу могла пойти только Катерина, которая в первый день сходила в школу, пришла домой и говорит:

– Сёдня пошла, да и завтра пойду, потом ишо пойду и ишо пойду.

А на деле-то по-другому вышло: на другой день сходила, а потом, как отрезала:

– Не пойду и всё.

Досталось ей тогда от отца, а толку-то никакого.

А что же Александра? Чтобы научиться читать и писать, она два года ходила к местной учительнице ночевать, где и познала начальные секреты родного языка. У матери с особым любопытством перенимала целительные навыки. Укоренилась в этой девушке какая-то особая решительность и ответственность. Помнится, как-то пошли они с подружками купаться на реку. Вода была бурная. Воронок полно. Параньку начало закручивать. Девки с криком и визгом выскочили на берег. А Лёска, не растерявшись, подплыла как можно ближе к тонущей подруге, проворно схватила её за волосы и, намотав на кулак длинную косу, стала вытаскивать Параньку из воды. Пока Паранька находилась в воронке, никакой боли от страха не

ощущала. А как только оказались в более безопасном месте, Паранька взвыла:

– Ой, больно-о-о, спасу не-е-ет, пусти Лёска-а-а!

Александра же ухватилась мёртвой схваткой, не соображая ничего, только крикнула:

– Не верешши, зато жива будёшь! – быстро потащила подругу на берег.

На берегу не сразу разобрались, кто был больше перепуган – Паранька, которая была на волоске от смерти, или Лёска, которая впервые в жизни спасала тонущего человека.

Лёска обнаружила в своей руке целую прядь черёмных* подругиных волос. Это-то и разрядило обстановку, долго смеялись над силовым приёмом спасания утопающего.

Немного старше, когда вошли в пору Лёска, Паранька и другие девушки стали начётчицами. Какое- то особое влияние они оказывали на народ. Выступали в качестве советниц во всех жизненных проблемах. Народ видел в них лиц, поставленных высоко над массою своей грамотностью, внешней обрядовой религиозностью: хождением в церковь и отправлением церковно – религиозных обязанностей.

Они не только помогали людям, но и вымаливали погоду у Господа Бога. Если была длительная засуха, начётчицы ходили на Иордан и молились Богу. В результате, чуть ли не происходило чудо, засуху сменяли проливные дожди. Но вот дожди начинали заливать всё кругом, начётчицы поднимались на гору и просили Всевышнего, чтобы он послал вёдрышка на землю. И, откуда не возьмись, сквозь густые тяжёлые тучи выглядывал кусочек голубого неба. Небесная голубизна постепенно заполняла всё большее пространство, тучи отступали, выглядывало солнышко, а дождь прекращался.

             И, не зная почему, но больше всего душа болела за Александру. Может потому, что мужик ей достался из беляков, но ведь у Катерины мужик тоже белогвардеец, но надёжный, спокойный. А может, потому что Лёска была самой любимой дочерью, и лиха он ей не желал, как впрочем, никого из детей он не хотел видеть несчастливыми.

             Но у Лёски-то с самого начала всё пошло не по-людски. Кия и Катерина «перепрыгнули через колоду» и вышли замуж раньше старшей сестры, а Лёска засиделась «в девках». Чуть было совсем не осталась «вековухой». Но вот и к Лёске постучалось счастье.

Трофим, как сейчас помнит: по весне, когда уже почти растаял снег и земля, покрытая кое-где первой травкой, парилась, как бы тяжело вздыхая всей своей грудью. На деревьях вот-вот должны лопнуть почки, вместо них появится нежная зелень. Вот в такой-то день и подкатила к дому Пахомовых лошадь, запряжённая в качалку.

Подъехали ко двору, привязали лошадь к тополю и вошли в дом двое мужиков в годах, баба и молодой коренастый парень – круглолицый и

румянощёкий, с маленькими бойкими глазками, с пшеничными усиками над пухлыми губами. Перекрестились на «красный угол», баба дотронулась

рукой за печь, чтобы торг состоялся, сели под матку*. Всё ясно – приехали сваты.

_______________________

* красноватый цвет (диалект)

– Здорово живёте, хозяева – пробасил один из мужиков.

– Здорово. Откуль и пошто приехали, и чьи таки будетё? – немного хитрым голосом спросил хозяин дома.

– Из Гусева, Тонковы – мы, – ответил тот же басовитый мужик.

Здесь вставила свой певучий голос всеведущая сваха:

– Сказывают, чё у вас есь курочка, а у нас – молодой петушок.

– Есь, – ответил Трофим.

– А нельзя ли вашу курочку да забрать к нашему петушку?

Торг шёл недолго, Александра-то – перестарок и рядиться было не к чему. Позвал отец дочь. Вышла Александра. Какая-то сразу вся изменившаяся, в яркой кофте и в шерстяном сборчатом сарафане. На голове шёлковый платок. Из бойкой девицы она превратилась в кроткую девушку, от волнения зарделась. Посадили их с Матвеем под образа и устроили запой.

Свадьба была шумная и весёлая. И как это повелось, на свадьбе пировало полдеревни. Свадебный пир горой. На свадебных столах были щи со свининой, со свежиной (говядиной), холодное из свежины, студень коровий, жаркое, баранина, поросёнок, курица, утка, гусь, индейка, пироги с рыбой, с курицей, яичница в латках, каравашки с маслом. Водка и брага рекой лились.

Александра была, как никогда, красивая: накрашенные свёклой щёки и губы, пылали огнём, волосы, уложенные аккуратным венчиком, подчёркивали целомудренность.

невесты. На Александре шёлковый сарафан, пунцовые сафьяновые башмаки и чуйка чёрная суконная. Всё это придавало женственность и какое-то особое обаяние молодой. Матвей же в красной косоворотке был подстать Александре, и эта пара составляла единое целое.

Агафьин племянник Прохор, недавно комиссованный по случаю увечья ноги из рядов Красной Армии, затянул приятным голосом:

Отец мой был природный пахарь,

А я работал вместе с ним.

_________________________________________________

** поперечная балка, поддерживающая потолок (диалект)

Свадебный хор дружно подхватил:

Отец мой был природный пахарь,

А я работал вместе с ним…

Но вот песня кончилась, и кто-то из гостей сказал:

– А ну-ка, Александра, давай твою любимую.

И куда делась застенчивость невесты, глаза загорелись каким-то озорным светом, на устах появилась загадочная улыбка. Она взяла заслонку и шабалу, вышла на середину избы, статная, и запела красивым альтом, приятно «окая», наигрывая себе на заслонке:

Вот поймали же чечётку,

Вот поймали же лебёдку

На боярском двору,

Да на боярском двору.

За ней «в круговую» пошли плясать несколько баб, а в средине круга незаметно оказался Матвей, начал выплясывать, то «гусаком», то «в присядку». Скрип хромовых «в гармошку» сапог Матвея вливался в такт игры на заслонке.

Посадили же чечётку,

Посадили же лебёдку

За решёточку,

Да за решёточку.

Нажила себе чечётка,

Нажила себе лебёдка

Ровно семь дочерей,

Да ровно семь дочерей…

Этот день был самый замечательный, самый светлый в жизни Александры, по крайней мере, ей так казалось.

Когда повели молодых ночевать, колодезный журавль пропел своим скрипучим голосом ласковую песню, которой как бы благословлял их на долгую жизнь.

«Ну, вот и хорошо, вот и Слава Богу, – думала Александра – Вот и мне счастье улыбнулось, вот и я стала мужниной женой, и обязательно у меня будет, как у той чечётки, которую поймали на боярском дворе, семь, а может и больше деток».

А над селом ещё долго не смолкали песни: «Хазбулат удалой» сменялся залихватскими частушками, а они, в свою очередь, задушевными песнями.

***

Однако, вот уже скоро полгода, как прошла свадьба, но Александра так и не «зачала», видать, прочу какую-то напустили на бабу. Да и Матвея, вроде как, околдовали: стал пить безбожно, вместо телесных ласк начал частенько «ласкать» он жену словами: «змея подколодная», «ведьма», да изредка, особенно «под пьяную лавочку», пускал в ход кулаки.

Как-то раз пришла в Гусево, где теперь жила Александра, слепенькая странница. Постучала она в окно к Александре и попросила кусочек хлебушка. Александра-то и так никого не отпускала без стакана чая, а здесь и вовсе, её сердце сжалось от сострадания к нищенке. Позвала она в дом странницу, накормила её щами с гусиными потрохами, чаем напоила, да и в дорогу котомочку для неё собрала. Просила, чтобы бабушка осталась ночевать, да пожила бы маленько. Но в ответ услышала:

– Ты – добрая, милка, это в тебе дар божий, а токмо ночевать я у тебя не буду, шибко уж порой ты со своим мужиком в ругани бывашь.

Александра изумилась:

– А ты откуль, баушка, знашь? Хто теби-ко про моё житьё-бытьё сказывал?

– А не хто не сказывал, по глазам вижу.

– Как же ты видишь, ежели глазоньки твои давно белого свету не видят?

– Я сердцем чую.

Немного помолчав, старушка добавила:

– Давай-косе лучше я тебе поворожу. Хто промеж вас с твоим хозяином стоит и чё тебя в жизни ожидат.

Александра заинтересовалась:

– Ну, поворожи нето.

Старуха достала из кармана своего запона узелок с сухими бобами. Кинула эти бобы по столу. Осторожно поводив подушечками пальцев по поверхности бобов, стала рассказывать:

– Есть у тебя, милка, тайная злодейка, котора со дня вашей свальбы зло чинить надумала.

Александра недоумённо спросила:

– На чё жо мине зло чинить, ни чё ни кому худого не желала, дэ и не желаю?

Старушка, глубоко вздохнув, продолжила:

– Ты-то не желашь, да токмо мужик твой ей глянется, вот она и напустила на тебя чёрну порчу.

Потом, помолчав некоторое время, повторно бросила бобы, и опять, касаясь каждого плода, горестно покачала головой:

– И ребятёшек своих у тебя никогда не будёт.

Александра, побледнев, прошептала:

– Дак чё же я так бездетной и останусь?

Странница как будто улыбнулась и убедительно успокоила:

– Нет, милка, Бог тебя наградил доброжелательностью, ты много детей перекрестишь, вырастишь сирот. Будут тебя во всей округе лёлей величать. Именем этим токмо добрых людей кличут. А ишо шибко многим людям ты здоровья принесёшь.

Помолчав, старушка добавила:

– Это будёт потом, а счас уезжать вам с мужиком отсуля надо, не то изведут тебя злые люди, помяни моё слово.

Простилась она с Александрой и ушла. Александра горестно ухмыльнулась:

– Не вры, дак сказки.

Однако, веря и не веря словам странницы, решила проверить всё в доме и во дворе, перетрясти постель. Сказывали же добрые люди, если кто хочет навести порчу, где не будь, что не будь да подсыплет. Заглянула в подушки, и в пере нашла клок волос, да змеиный выползок. Вот значит откуда она у Матюшки «в змеях подколодных» ходит. Наверное, надо действительно уезжать.

***

Все жизненные неурядицы проносились в голове у Трофима Пахомова. И с такими-то тоскливыми мыслями он покидал родной дом, теперь уже навсегда.

Трофим открыл ворота, вывел «под уздцы» лошадь, снял шапку и низко поклонился родному гнёздышку. Бабы залезли на узлы, а Трофим ещё долго шёл рядом с лошадью. С каждой саженью отдалялся от него родной дом, который находился не далеко от святой горы, великомученицы церкви и поповского дома. А впереди ещё была вся его родная до последнего дыхания, растянутая на целых двенадцать вёрст, деревня.

Крепкие дома середняков, кулацкие усадьбы «вперемешку» с ветхими бедняцкими избушками, да и сами односельчане без слов тоскливыми глазами провожали повозку. Да и как не жалеть Трофима, столько он испытал на своём веку: похороны дочери с внуком, ссыльное поселение на Чусовой. А ведь за всю свою жизнь он никому не сделал и не желал плохого. Хоть и был он скуповат, так и скупость-то шла от изнуряющего труда.

Пошёл мелкий осенний дождь, как бы обливая своими горючими слезами род Пахомовых, навсегда покидающих село Крутоярово. И когда уже Трофим выезжал из деревни, усилился ветер и заскрипел старый колодезный журавль, прощаясь со своим хозяином, провожая его в дальний путь. Чтобы не слышать этот плач, Трофим ударил вицей лошадь:

– Но, родимая, – поехал рысцой.

***

Только начали на новом месте осваиваться Пахомовы – скоропостижно умерла Агафья.

Случилось это в субботу. После долгих вьюг и буранов вдруг выглянуло солнце, ветер стих, мороз как-то сразу ослабел, и среди зимы вдруг повеяло весною.

С утра Агафья наносила воды из проруби в баню и начала уборку в доме: перечистила все чугуны, подбелила печку, выскоблила «до желта» и вымыла некрашеные полы в избе.

Хоть и радовал денёк, а сердце Агафьи как-то нехорошо щемило, то ли предчувствие какое-то плохое, то ли так быстро взялась с утра за работу, годы-то уже не те. А хотелось, как никогда, сегодня сделать всё. Трофим как засел с утра плести лапти на продажу, так и не отрывался от дела.

– Чё – то Лёска с Матвием давненько не были. Как они там? – проговорила горестно Агафья.

– Переезжали бы суды, всё бы на глазах были, может быть и не пил бы так шибко Матюшка-то – в такт ей ответил Трофим.

– Да, не подвезло бабе, вон Катерина, хоть вышла взамуж за вдовца, да на дитёнка, а живут-от как ладно, любит её Михайло, – помолчав, добавила: – шибко нехороший сон я ночесь видала.

– Ну?

– Будь-тэ бы я – «в девках» и взамуж за тебя выхожу, а мамонька моя, царство ей небесно, позвала меня на улку от гостей и повела куды-то, тут-от я и проснулась. К чему-то не к добру.

– Мало ли чё привидится – ответил не сразу Трофим, отложив лапти. – пойду-косе баню растоплю.

Агафья, закончив работу в доме, пошла управляться со скотиной, залезла на сарай, набросала оттуда прямо в клеть душистого сена, от дурманящего запаха которого сразу закружилась голова, насыпала отрубей в кормушку, напоила корову и овец тёплым пойлом и, подоив корову, пошла мыть лавки и полы в бане.

Вскоре баня поспела. В «первый жар», как всегда, ходил Трофим. Пока он мылся, пришла Катерина со своей семьёй и тоже налаживалась в баню. И только лишь последней пошла мыться Агафья. Сердце уже не выносило жаркой бани, а тут и вовсе затрепетало, как голубок, да и по затылку, как будь-то кто-то начал колотить молотком: «Натто трубу рано закрыли – вот и угорила», – подумала Агафья.

Домой еле-еле пришла и сразу легла. Катерина, всегда видя мать бойкой да поворотливой, с опаской спросила:

– Мамонька, чё с тобой?

– Да вот, видно, угорила, – тяжело дыша, ответила Агафья.

Катерина принесла из сеней холодного молока. Хлебнув молочка и почувствовав облегчение на сердце, Агафья заснула, а к утру же не проснулась.

***

После смерти Агафьи Трофим сразу как-то захирел, осунулся, и ничего его в жизни не радовало: ни дом, который стал пустым, сиротливо смотрящим в четыре окна на улицу, ни рождение третьего сына у Катерины, ни даже переезд в Михайловку Александры с Матюшкой.

Однажды утром, поздней весной, после того, как управились с огородами, поехал Трофим в соседнее село Томилово продавать на базар лапти да туески. Въезжая в село, увидел у колодца женщину примерно своих лет, наполнявшую водой кадушки. Смекнул Трофим, что баба живёт одна, иначе, зачем бы она стала делать мужскую работу. Вот и решил с ней завести знакомство, кто его знает, может что и получится.

– Помогай бог, – остановившись у колодца, сказал ласковым певучим голосом Трофим.

– Спасибо – сдержанно ответила женщина.

– Воды-то попить можно?

Женщина ведром почерпнула из колодца воду и подала Трофиму. Пока Трофим пил холодную, до ломоты в зубах, и светлую, как слезинка воду, думал: «Как бы это начать разговор, чтобы она не дала сразу «от ворот поворот», а бабёнка-то вроде ничё».

– Не бабье ето дело – воду возить, – возвращая ведро, сказал Трофим.

– И то не бабье, – горестно ответила собеседница, – а где взять мужика-то, он у меня сердешный ишо в германску головушку сложил. Вот с тех пор и мыкаюсь одна.

– Дак, детки должны тоды подмогнуть.

– Не успели мы деток-от завести.

– Вот и у меня недавно старуха умерла…, шибко тоскливо одному-то, хоть и дети есь, – проговорил Трофим, устанавливая кадушки на тележку, затем, как бы между прочим, спросил: – А ты – здешня?

– Тутошня.

– Чья така, чё-то не припомню?

– Да и тебя я не помню. А зовут меня Полина Нехорошева.

– Мы недавно переехали в Михайловку из Крутоярова. Здися у меня две дочери, да племенник живёт. Трофим я, Пахомов. Не слыхала ль такого?

– Нет.

Чтобы не упустить такую маленькую ниточку, Трофим, помолчав, продолжил:

– А далёко ли ты живёшь?

– Да нет, вот мой домишко, – Полина указала на покосившийся покрытый тёсом на два окна домик.

Весь торг на базаре Трофим думал о Полине: « Какое бы заделье сделать, чтобы заехать к Полине…», но так и ничего не мог придумать. И поэтому решил сразу, так сказать, «рубить с плеча».

Возвращаясь с базара к себе, в деревню, Трофим повернул к Полининому дому:

– Слышь, Полина, не умию я сватать, разучился, видно, с годами. Сразу тебе говорю, ты – одинока, и я тожа один, а давай-косе будём вмистях жить.

Полина как сеяла муку, так и застыла на мгновение с ситом в руках. Справившись с собой и немного подумав, сказала:

– Нет, Трофим, стара я для «невест», да и привыкла жить одна.

–Значит, не поглянулся? – сокрушённо спросил Трофим.

– Не те уже года, чтобы глянуться али не глянуться, а нову жизь зачинать не хочу.

– Ну на «нет» и суда нет, – немного помолчав, добавил, – я туто-кось честенько бываю, коли чё надо будёт, ты скажи, я завсегда подмогну. С тем и уехал.

Не успел Трофим приехать домой, прибежала вся заплаканная Александра:

– Тетька, ты в Томилове Матвия не видал?

– Нет, а чё?

– Дак он сёдня опеть конюшить* не пошёл и последню пудовку муки спёр из дому, пропьёт сукин сын и «по миру» пустит,– разрыдалась и упала в ноги к отцу. – Тетька, ты, тетька, пошто ты миня тоды взамуж-от отдал, пошто загубил молодось мою? Хто я тепреча – ни девка, ни баба, ни полюбовница, ни мужня жона? – Потом, утерев слёзы запоном, как-то странно вся подобравшись, тихо продолжила, – придёт домой, убью подлеця, возьму и зарублю топором.

– Но-но, – Трофим свирепо глянул на Александру,– я тебе «зарублю», сучья дочь, вишь, чё удумала, – потом, немного помолчав, добавил.– дам я тебе-косе и зерна и муки, как-ненабудь проживете.

На другой день, к вечеру, Матвей пришёл домой, он был не пьяный, но с глубокого похмелья, видно всё пропил. Александра огрела его раза два ухватом, на этом всё и кончилось.

Опять началась однообразная деревенская жизнь, работа, дом, скотина, и так каждый день. Матвей попивал, но не «в стельку», как раньше. Александра работала на детской площадке кухаркой, вот мало-помалу и

перебивались, а своих деток так и не намечалось. Да Александра в какой-то степени свыклась уже с такой участью. А то куда бы она с ребятишками-то: мужик-пьяница, вот и пошла бы с сумой по дворам. Видать, Бог пожалел её – горемычную.

***

Несколько раз ездил Трофим в Томилово и по делу, и без дела для того, чтобы ещё и ещё раз поговорить о совместном житье с Полиной, видно, приглянулась ему баба. И вот однажды, спустя более двух лет, Трофим, сияющий пришёл к Александре:

– Ну, вот, Лёска, стало быть, жонюсь я.

– Батюшки, – всплеснула Александра, – кого ето ты брать-от надумал?

– Да томиловску одну, ни чё, баска бабёнка.

Александра с одной стороны обрадовалась, что наконец-то отец не будет одинок, и ей не придётся каждый день «разрываться» на два дома. Катерине-то всё не досуг – полный дом ребятишек. А с другой стороны, как бы ревность в душу закралась: в отчем доме и вдруг хозяйка какая-то чужая баба и поэтому сдержанно ответила:

__________________

* работать конюхом (диалект)

– Ну, баска, ни баска – не нам судить, да и не к чему ето. А дети-те у неё есь?

– Да, нет, нету.

– Ну и хорошо.

– Ну, стало быть. К вечеру приходите с Матюшкой. Я и Катерине накажу – торопливо сказал Трофим и направился к дверям.

– Придём – всё также сдержанно ответила Александра, ежели Матвий трезвый будёт.

Александре, как и Катерине, Полина Игнатьевна понравилась с первых же дней – работная, чистоплотная и добрая. И, как-то само по себе вышло, чуть ли не с первого дня Александра стала называть Полину Игнатьевну «мамонькой».

И снова в доме Пахомовых воцарился покой и домашний уют.

***

Прошло несколько лет. У Катерины женился родной сын и народился внук – красивый кудрявый мальчуган с голубыми глазами.

Матвей немного поутих с пьянкой. Как-то раз Михаил Артемьевич пришёл к Тонковым со свёртком в руках. Этот серьёзный и молчаливый человек почти никогда не заглядывал к Матвею с Александрой, а тут перешагнул через порог, перекрестился на иконы, сел на скамейку и говорит:

– Вижу, чё зачинате вставать на ноги. Хвалю тебя, Матвий, чё перестаёшь пить. Вот и подарок про тебя припас… ежели подойдут – носи с богом, – и подаёт Матвею новые чёсонки.

Матвей даже онемел от счастья: во-первых, давненько он уже не носил чего-то путёвого, вот только недавно дублёную шубу Рамазан привёз, а теперь ещё и чесонки, а во-вторых, сам Михайло Артемьич, о котором непутёвый Матюшка думал, что он – скряга и что у него зимой снега не выпросишь, а вон, подишь ты, чёсонки подарил.

Матвей быстренко надел чёсонки, прошёл пританцовывая по избе, ноги в этих чёсонках прямо «спали», затем подошёл к Михаилу Артемьевичу и взволнованным голосом сказал:

– Спасибо, дорогой ты мой, и, вот те хрест, не буду боле пить.

– Ну-ну, – прогудел тучным голосом Михайло, – поглядим.

Затем встал, одел шапку:

– Ну, прошшевайти, – вышел за дверь.

Александра на всё происходящее не могла смотреть без слёз:

– Гледи, Матвий, Христом-Богом поклялся.

– И те говорю – всё на етом.

На другой день Матвей что-то захворал. Два дня полечился травами, но ничего не помогало. На третий день собрался, одел шубу, новые чёсонки с галошами и уехал в Томилово, в больницу. А через день приезжает домой в рваном зипунишке, да в худых стоптанных валенках.

При виде мужа у Александры чуть не парализовало язык. Она расплакалась:

–Ты где жа, гад ползучий, пьяница горька, шубу с чёсонками-те оставил?!

Матвей еле-еле, то ли от холода, то ли от пьянки, произнёс:

– Поежжай, Лёска, може чё и отышшишь.

Александра уже хорошо знала, что никакие уговоры, никакая ругань – ничего не поможет её беде и поэтому оделась наспех, взяла зипун и валенки и побежала по зимней, плохо проторенной дороге в Томилово.

В Томилово многие знали и Александру – весёлую певунью и невезучую бабу и Матвея, который от пьянки уже потерял былой облик и выглядел гораздо старше своих лет. И что самое интересное, в одной деревне живут, даже в родстве состоят два бывших белогвардейца Матвей Тонков и Михаил Артемьевич Логунов. Один пьёт беспробудно, другой трезвенник, один лодырь и прогульщик, другой за работу жизнь готов отдать, один не имеет ни кола ни двора, другой семьянин, позавидовать можно, один, кроме, как Матюшка и имени-то себе не заслужил, другой – уважаемый человек на всю округу и при обращении все его возвеличивают. Вот и поди ж разберись кто есть кто, и все ли белогвардейцы такие уж плохие люди?

Первые попавшие люди Александре рассказали, что Матвей валялся уже в рваном зипуне пьяный возле Сельского Совета, а неподолёку

проживавший учитель, стягивал с его ног чесонки и надевал свои старые валенки.

Зайдя в избу к учителю, у Александры как будь-то сердце оторвалось. Учитель сидел за столом, пил чай, а на ногах были чёсонки Матвея.

– Как тебе-ко не стыдно, – дрожащим от слёз голосом проговорила она, – с пьяного человека последни валенки сташшил, и рука не дрогнула. Ты жа – учитель, детей учишь, чему ты их учишь? Как нишших обирать? Ты же знашь, как мы живём. Вот ты счас сидишь в тепле, попивашь горячий чай, а я отмахала девять вёрст, вся познобилась, чё бы хоть чё-то своё найти. – Потом, помолчав, добавила: – Давай суды мои чёсонки, или я тебя твоим рваньём так отхожу по морде, чё тебя мать родна не узнат и опозорю на всю Томилову.

Домой вернулась с новыми чёсонками глубокой ночью (шубу так и не нашла). Матвей уже спал. Александра залезла на тёплую печку, досыта наплакалась по своей злой бабьей доле и лишь под утро заснула тяжёлым сном.

А вскоре в дом Тонковых пришла новая беда. Отправили как-то раз Матвея в Томилово продавать колхозное мясо. Уехал и не приехал, а через день прибегает в школу Полина Игнатьевна, где теперь Александра работала уборщицей, и говорит:

– Беги скоря в правлене, звонят из Томилова.

Александра прибежала к телефону и услышала такое известие от председателя Сельского Совета Карягина.

– Шура, твоего Матвея посадили.

– Ох, темнеченьки… только и могла выговорить Александра и повалилась, как подкошенная.

– Шура, чё с тобой, чё сказали-те, – тормоша, спрашивала Полина Игнатьевна дочь. Александра с помощью матери встала:

– Посадили его, мамонька, посадили лихоманку тресучю, пьяницу горьку, а за чё – я не разобрала, – помолчав, добавила, – надо идти в Томилову.

В Томилово ей рассказали, что Матвей пропил все колхозные деньги, зашёл в клуб, где раньше размещалась церковь. В клубе шло партийное собрание, он стал материть Советскую власть и партию. Первый раз его вывели – он не унялся, растолкал всех и снова оказался в клубе. Мало того, что продолжал поносить всех последними словами, так ещё и кинулся на участкового с кулаками. Год тридцать седьмой, тридцать восьмой – страшное время репрессий, людей сажали ни за что. А здесь и, подавно, не будет

никакой милости.

Матвея сразу увезли в районный центр, а оттуда в область. Александра поехала в областное НКВД, чтобы хоть как-то выяснить, где её мужик.

В НКВД встретился знакомый, который однажды приезжал в Михайловку с лекцией. Он-то и рассказал о том, что Матвей на островах,

закрытый в колонии, и что не стоит ждать ни письма, ни самого, потом добавил:

– Вот так-то, голубушка, ищи себе друга и выходи замуж.

Вернулась Александра, опухшая от слёз. Каким бы ни был, а человек, с которым были венчанные, с которым прошла пропадом вся её молодость.

В Михайловке же её поджидала новая беда. Оказывается за деньги, вырученные за мясо и за пропажу лошади с телегой – за всё это Александра должна была рассчитаться с колхозом, иначе и её ожидает тюрьма.

Пришлось Александре срочно продать дом, чтобы, где-то взять денег, к отцу было стыдно обращаться. Дали Александре коморку из двух комнатушек при школе и стала она жить, горе мыкать без мужика, без копейки за душой.

Глава вторая

– Дашка, возьми меня с собой на вечорку, возьми, а то маме скажу.

– Не возьму, мала ишо, – проговорила своей младшей сестре стройная дивчина. Большие серые глаза озорно смеялись. Тёмно-каштановая коса тяжело лежала на высокой девичьей груди.

Дарья Горожанова была первой красавицей в деревне: не по годам дородная. В свои пятнадцать лет она уже лихо, наравне со взрослыми парнями и девчатами, отплясывала «Первую» и «Коробочку», да и певуньей была на славу. На гулянье её голос слышался на всю округу.

Догнав на мостике старшую сестру, двенадцатилетняя Капка задыхаясь, проговорила:

– А всё равно пойду.

– А я сказала, не пойдёш, пока плясать не научишься.

– А ты возьми, ды научи,

– Сколько раз я тобе показывала дроби, никак не можешь понять. Гляди ишо раз, – Дарья медленно стала дробить на деревянном мосточке, в такт подыгрывая себе на языке:«Рак, рыба-рыба, рак. Рак, рыба-рыба, рак. Рак, рыба-рыба, рак» Дарья ускоряла темп, и ноги в зашнурованных кожаных ботиночках на невысоком каблучке чётко выговаривали слова «Рак, рыба-рыба,рак» Капка хотела была скопировать пляску сестры, но кроме беспорядочного топонья ничего не получалось.

– Эко ты кака неуклюжа,– с иронией проговорила Дарья. – Вобшем, сиди дома, и пока не научишься, не смей показываться на взрослу вечорку.

– Тогда и ты не пойдёшь.

– А вот и пойду.

Капка встала поперёк мостика:

– Не пушшу тобе.

– Пустишь, – Дарья, столкнув сестру в родник, засмеялась звонким смехом, показывая два ряда ослепительно белых красивых зубов и залилаясь нежным румянцем.

Капка вылезла «в слезах» из воды, отряхивая мокрое платье, прокричала в след удаляющейся сестре:

– Ну приди только домой!

За этой сценой с удовольствием наблюдал Тихон Шлемов, направляясь в избу-читальню на партийное собрание. Его недавно избрали секретарём сельской партийной ячейки. Тихон давно заприметил Дарью – дочь Ефима Горожанова, у которого работал в лавке.

Семья Горожановых отличалась работностью, богатством (это была зажиточная казачья семья) и красотой. Ефим Степанович был высокий, крепкий – настоящий русский мужик. Каштановые волосы, чуть подёрнутые сединой, завивались в крупные кольца, большие тёмно-серые глаза смотрели всегда выразительно и проникновенно.

Матрёна Ивановна была под стать мужу. Не смотря на то, что семья большая, а всё же не сгорбилась, всегда румяная, домовитая, она успевала сделать всё: и дом содержать в постоянной чистоте, и вязать, и обшивать всех, и со скотиной управляться, да ещё и на песни время хватало.

Дети пошли в родителей, как на внешность, так и по расторопности. Особенно Дарья – стоило ей только забежать в лавку, как у Тихона немели руки и ноги, да и речь становилась невнятной. Дарья озорно смеялась:

– Ух, какой ты несуразный.

А глаза излучали столько света и тепла, что, наверное, в самый лютый мороз Тихону бы стало невмоготу жарко. Сколько раз он ловил себя на мысли: «Такую бы, да «в жёны». И быстро одёргивался: «Дурень старый, тебе же тридцать, а она совсем – ребёнок, хоть и фигурой выдалась. Опять же неровня семья Шлемовых семье Горожановых».

Шлемовы были многодетные старообряцы-беспоповцы, жившие в бедности, хотя от голода никто не умер и по миру никто не пошёл.

У Шлемовых свой «кирпичный сарай». «Сарай» только в народе назывался. На самом деле работа была налажена по принципу своеобразного заводика. Производство считалось рентабельным. Недалеко от села Шлемовы добывали строительную глину. Сами месили эту глину, укладывали в формы и обжигали. Кирпичом снабжали не только окрестные селения, но и волость.

Казалось бы, хороший доход, что ещё надо. Однако особым богатством род Шлемовых не отличался. Отсюда, вероятно, и пришлось самим «в прислугах» ходить. А почему? Да потому, видимо, что скупость в этом доме не нашла себе места. Перед всеми двери дома были открыты, согласно пословице: «Что есть в печи, на стол мечи».

Такой щедрый нрав передавался из поколения в поколение – от отцов к детям,– которых было очень много и каждый наречён был старинным

красивым именем: Домна, Евдокия, Порфирий, Изот, Тихон, Миланья, Улита, Синклитикия или Сакля. Дети, хоть и были добрые, дружные и кроткие, но в то же время умели постоять и защитить себя. И если поставили перед собой цель, то обязательно своего добьются.

Тихон зачастил на вечёрки, чего с ним никогда не было. Каждый день сам себе говорил «Сегодня ни за что не пойду», а ноги сами несли. Он боялся себе признаться, что хочет видеть Дарью каждый день. А если и случалось такое, что он не видел родные глаза – этот день для него становился чернее ночи.

Какое бы горе, неудача не постигали его, стоило только услышать её нежный певучий голос, заливистый смех, хоть издали, завидеть стройную, как из воска вылепленную, фигуру, стремительную походку – все беды и невзгоды сразу улетучивались. Ни днём, ни ночью, ни на работе, ни дома, даже при исполнении партийных обязанностей Тихон в мыслях никогда не расставался с Дарьей.

Дарья на вечёрках и посиделках была «живой» и весёлой. Если начинала вязать, то спицы в её руках только сверкали, при этом она ни разу не опустит глаза на свою работу, шутит, поёт.

На одной из посиделок, где и Тихон был, ребята придумали игру-головоломку. Завязали шёлковую ниточку множеством узлов и дали девчатам развязать. Кто из них быстрее, да ловчее развяжет, та значит и домовитая, и ласковая, и жена приветливая будет. Дарья развязала всех быстрее.

Гармонист заиграл «Первую» – местную кадриль, состоящую из множества фигур. Тихон одной рукой обхватил тонкий стан Дарьи, а в другой утонула её маленькая и красивая ручка. Дарья, как вьюн, кружилась с Тихоном в танце. Затем пошли танцевать «Коробочку», за ней «Светит месяц» и так танец за танцем.

Возвращаясь домой с гулянья, Тихон окончательно решил: «Женюсь на Дарье Горожановой или буду всю жизнь бобылём». Ночь была бессонная. В Тихоне поселились два человека. Один говорил:

– И не стыдно тебе, старый дурак, она же девчонка, больше, чем на половину моложе тебя. Да и она – красавица, а ты вон какой корявый.

Другой же протестовал:

– Сердце-то ведь любит, без неё и жить ни к чему.

Первый настаивал своё:

– Но вот только стоит об этом заговорить, ведь, она на смех поднимет. При виде её тебя же, как будто кто подменяет. При встрече с ней ты и слова-то сказать не можешь.

Второй голос упрямо заявляет:

– Потеряешь её, считай, что на всю жизнь своё счастье упустил, так что решай.

Эти шальные мысли его не покидали всё утро. Тихон выгнал в табун скотину и пошёл к реке Быструхе. Река была горная очень быстрая, в некоторых местах порожистая, чистая и студёная. Тихон не мог надышаться утренним воздухом.

Подобное чувство охватывает не только приезжего человека, но и самих селян. Село Благодатное находится в объятиях гор, покрытых смешанным лесом. Лес богат зверьём – тут тебе и рысь, и куница, и норка, и колонок, белочки, прыгающие с дерева на дерево, производящие впрок запасы. Покажется хитрая рыжая лиса, виляя пушистым хвостом и, пуская запах фиалки, тем самым заметает свой след. Зайцы, поджав уши и вздрагивая хвостиком от страха, скачут меж сосен. Иногда пожалует хозяин леса – Михаил Потапыч, чтобы пораззорять пчелиные дупла, попробовать медку, да полакомиться малиной, которой видимо – невидимо, а сколько брусники, черники, костяники, земляники и клубники.

Село утопает в цветах, как в цветочной клумбе. На привольных лугах растут саранки, колокольчики, иван-чай, тысячелистник, поповник или ромашка крупноцветная, дикая редька или как в народе называют – сердибус, клевер. Разнотравье приносит неповторимый аромат не только в село, но и в каждый дом.

Множество родников, которые рождаются из земли, имеющие неиссякаемую целебную силу, воспевают тех людей, которые живут в селе Благодатном, сформированным из трёх широких улиц – Зимник, Верхняя и Большая.

Основное население составляют старообрядцы, лишь несколько семей казачьих и мирских православных. Дома, в основном, пятистенки, установленные на высокий и крепкий фундамент. Каждый из них, в свою очередь, служит подвальным и цокольным помещением. Именно в этих помещениях развиты промыслы и ремёсла селян: Чеботари тачают обувь, шорники шьют конскую упряжь, бондари изготовляют кадушки для воды, квашенья капусты, засолки грибов и огурцов, банные шайки. Мастера по дереву режут ложки, чашки, гончары лепят горшки и крынки. Берестяных дел мастера изготовляют туеса. На смолокурнях выгоняют дёготь и смолу.

А какую жевательную резинку из смолы лиственницы бабы готовят. В лесу собирают кору лиственницы, отделяют от неё смолу, затем смолу кладут в горшок, ставят в вольную печь и вытапливают до самого вечера, затем готовую массу: берут из горшка, выкладывают ровным слоем, выстаивают до затвердевания и разрезают на мелкие кусочки. Называют они свой продукт ласково – «лесонька». Лесонька может храниться десятки лет, сохраняя первозданную свежесть и аромат. Жуёшь эту лесоньку, во рту хвойный аромат, зубы становятся белее, да и дёсны укрепляются.

Бортники в лесу ведут сбор дикого мёда, который хоть и горек на вкус, но по качеству не уступает домашнему. Каждый хозяин занимается своим делом, село с каждым днём богатеет.

Солнце, играя своими лучами, поднимается из-за гор. Над рекой рассеивается туман. День обещает быть тёплым и солнечным.

Возвращаясь домой, Тихон вдалеке заметил знакомую до боли фигуру. Дарья несла воду на коромысле, весь стан её плавно покачивался. Вёдра же, как будто приросли к воздуху, даже не вздрогнут, только ковш, который лежал на поверхности воды, приятно позвякивал.

У Тихона нежно встрепенулось сердце и от ночных мыслей, и от того, что вот сейчас она подойдёт очень, очень близко к нему, подарит свой ласковый взгляд, обдаст его чуть уловимым приятным теплом, и он опять онемеет от счастья. Но Тихон успел себя взять «в руки», недаром он окончательно решил всё ночью, И, лишь только Дарья поравнялась с ним, Тихон, кашлянув «в кулак», сказал:

– Здрастуй, Дарья.

– Здрастуй, – Дарья улыбнулась и посмотрела так на Тихона, что как будто, сказала: «Знаю, что хочешь мне что-то сказать, вот и не тяни время». Вслух же произнесла:

– Как спалось-ночевалось?

– Спасибо, хорошо, ничего – бодро ответил Тихон.

– Вот я и гляжу, чо «ничего», глаза-то как у тетерева-косача красны.

Тихон, как бы не слыша этих слов, продолжил:

– Люблю я тобе, Дарья. Люблю так, что без тобе не сушшествут ни какой жизни. .Знаю, что шшас будешь смеяться, скажешь, что я тобе не пара, что тобе нужен молодой. Говори, любо твоё слово для меня – награда.

Дарья зарделась, улыбка исчезла, лицо её как-то странно преобразилось.

– Чово-жа тперь делать –то будем, Тиша, ведь и ты мне люб?

Тихон от радости чуть не кинулся к Дарье, чтобы закружить её в объятиях, крепко поцеловать в эти милые, маленькие, пухлые губки. Но во время одумался и лишь произнёс:

– Радители вечером дома будут?

– Дома, а чово?

– Жди сватов.

– Да ты чово, Тихон, не отдадут меня взамуж.

– Поживём, увидим.

Тихон, оживлённый, зашёл домой. Мать – Аграфена Кузьминична копошилась у печи, отец – Афанасий Евдокимович сидел за столом и вприкуску с комковым сахаром пил из блюдцаа фамильный чай. Тихон, как мальчишка, прямо с порога заявил:

– Тятенька, жениться я буду.

– Давно бы надо, – ответил спокойно отец, не отрываясь от любимого занятия.

– Батюшки-светы, – вскликнула мать,– кого ты брать-то надумал, Тиша?

– Дарью Горожанову.

Отец чуть не захлебнулся.

– Эк, куды хватил, совсем сдурел, язви тя, тобе в жёны нужна баба, али девка кака «перстарок», а эта совсем ишшо дитё.

Мать тяжело опустилась на сундук:

– Да и не отдадут Горажановы Дашу за тобе. Ведь не чета они нам, они – казаки, мы – христьяни, вера у нас разна: они – православны, а мы – староверы, они вон каки богаты, а у нас… .

– Да ведь я-то коммунист, а значит, верую в партию и в Ленина.

– А ежели коммунист, дак тогда не сподручно как-то девку-то портить, – хитро подметил отец.

– Это кто же тобе, тятенька, сказал, что я её портить сбираюсь, я жить с ней хочу и детей рожать.

***

Как и предполагали Шлемовы, сватовства не получилось. Ефим Степанович ни «да» ни «нет» не сказал. Лишь только промолвил в ответ, что подумает и ответ даст где-то недели через две.

Только за нежданными и нежеланными сватами закрылась дверь, Ефим Степанович сурово посмотрел на дочь:

– Ну, чово догулялась?

Тут вступила мать, немного как бы беря под защиту Дашу:

– Ты уж не так прытко, Ефим, дитё она ишо.

– Дитё?! – Рассвирепев, отец стукнул кулаком по столу. – Это дитё скоро тобе «в подоле» принесёт.

Дарья сконфузилась:

– Неправда твоя, тятя, ни чово тако не будет,– потом немного замялась и тихо добавила. – А Тишу я люблю, чово хотите со мной, то и делайте.

– «Тишу люблю»,– передразнил отец дочь. – Да Тихон Шлемов тобе чуть ли не «в отцы» годится. Это только подумать, шышнаццать лет разница.

Мать начала судить со своей колокольни:

– Даша, доченька, послушай меня, я тобе ничово плохого не желаю. Ведь он – коммунист, пролетарьят, а мы люди тёмны, малограмотны.

Но Дарья и слышать не хотела.

– Ежели взамуж меня не пустите… , я так с ним буду жить.

Ефим Степанович вскочил, схватил вожжи и метнулся к Дарье. Мать успела собой заслонить дочь.

– Не надо, Ефим, этим девку не воспиташь.

Две недели Ефим Степанович ходил в глубоком раздумье. Уж больно ему не хотелось родниться с голодранцами. Он же знает, как наживается это добро. Ноги и руки болят от непосильной работы. Хоть и говорится: «Своя ноша не тянет», а всё же эта ноша дорого ему обходится. Да и Дашка, уродилась же эта непоседа, упрямая, вся в отца пошла, с гордостью не раз отмечал Ефим Степанович это достоинство в любимой дочери, а тут уже

стал побаиваться. Забрюхатит чёртова кукла и ославит на всю деревню, ведь она уже намекнула на это.

У Матрёны Ивановны теперь не проходило ни одного дня, чтобы глаза просыхали от слёз: «Дашенька, доченька моя милая, такая молоденькая, ей еще и совеем- то рано замуж, а тут за старика, горе-то какое».

Эти две недели Тихон проходил мимо дома Горожановых с опаской, ему было страшно не только говорить, но и видеть главу семейства. Да ещё пришлось дома столкнуться с младшим братом Порфишкой. Порфирий был ровесником Дарьи и не меньше, чем Тихон, влюблён в неё. И поэтому, когда узнал, что Дарья должна стать женой Тихона, бросился к нему в ноги:

– Тиша, братик, оставь мне Дарью, Христом-Богом прошу.

Сестра Сакля встала на сторону меньшого брата:

– И то правда, Тихон, ведь тобе пара Кланя Закаляпина али Нюра Прибыткова, а уж Дарья шибко молода, да и кака ишо из неё баба будет, у неё, поди, на уме одни куклы, а тут, гляди, и живы появятся, чово она с ними делать-то будет?

Тихон перебил сестру:

– Ни чё, справимся как-нибудь с живыми-то куклами, а женой она будет на славу.

Затем, подошёл к Порфирию, обнял его за плечи и сказал:

– Я для тобе, Парфиша, ничово не пожалею. Вот ты надумал учёным стать – станешь. Буду ночами не спать, работать, как вол, лишнего куска хлеба не съем, а тобе помогу. Дарью же я не отдам, не обижайся, браток. Шибко уж я её люблю. Ты не огорчайся, встретится тобе кака-небудь столична краля, и будешь ты самый шшастливый человек на свете, а мне без Дарьи нельзя.

К исходу второй недели Ефим Степанович сказал Тихону:

– Ну, чё ишшо не пердумыл женится на нашей Дашке?

– Я никогда не пердумыю, – подавленно ответил Тихон, ожидая, что ему навсегда откажут в его счастье. Но Ефим Степанович помолчав, добавил:

– А коли не пердумыл, дак бери, язви тя в душу.

Дома же отец доченьку «уважил»:

– Значит так, сбирашься взамуж за Тишку-худу манишку, мы с матерью благославим тобе и свадьбу справим, чтобы не зазорно от людей было, но никакого приданого, и даже машину «Зингер» не получишь. Миланьке и Капке справлю таку машинку а тобе нет. Не допушшу чтобы эти голодранцы пустили моё добро на ветер.

***

На утро свадебного дня перед выкупом невесты Нюрка Крысина, Варя Тимакова и другие подруги Дарьи пошли в дом Шлемовых с большой наволочкой «за перьями». Была такая примета, если в свадебный день к

жениху «за перьями» не сходить, то может жених улететь. Идут девушки по широкой улице и поют:

Любезные подружки,

Гуляю с вами я

А завтра, чуть светочек,

Заплачет вся семья

Любила я милого.

Любила всей душой,

А он, такой коварный,

Смеётся надо мной.

Тихон позволил ради любви к Дарье, и жалея старуху-мать, чтобы их благословили иконой, но на венчание наотрез отказался.

После родительского благословления молодые, Дарья в светлой парочке, в светлом лёгком шарфе, в высоких на каблучках зашнурованных ботиночках, и Тихон, в светлой косоворотке «под поясок», в тёмных шароварах, заправленных в сапоги с выпущенными наружу вышитыми портянками, в черном пиджаке и картузе, вышли во двор, где их ожидали «первые испытания»:

Молодым преграждали дорогу «трудовые» люди – кто пилил дрова, кто колол эти дрова, кто-то веники вязал, а кто дорогу подметал. Перед каждым трудом молодые должны были откупиться. Довольны остались «трудовые» люди, значит, жизнь у молодых будет лёгкой.

На свадьбе Дарья была весела. До неё, вероятно, не доходило, что она �