Ловчий. Герои и Дракон
© Башкуев А. Э., 2020
Серия 31
Ловушки и предсказания
0
Май 1814. Павильон. Утро. Санкт-Петербург.
Неприметный дом на Фонтанке. Кабинет Бенкендорфа
Генерал Бенкендорф разбирает картотеку, доставленную им из Риги в новое здание Секретной службы на Фонтанке. Вдруг раздается стук в дверь, и после разрешения войти появляется его новый секретарь – барон фон Тизенгаузен. В руках барона пакет.
Тизенгаузен: Ваше Превосходительство, срочное донесение из Парижа! Генерал Чернышев просит помощи!
Бенкендорф (морщась): Мон Шура по пустякам не тревожит… Что там? В двух словах…
Тизенгаузен (разворачивая письмо, но даже в него не заглядывая): Давеча при весьма подозрительных обстоятельствах не своей смертью умерла Жозефина. Бывшая жена Бонапарта.
Бенкендорф (сухо): Среди проигравших такое случается… Иные тайны не желают огласки, и носители их часто гибнут… Кто виновник, известно?
Тизенгаузен (чуть разводя руками): В этом-то и проблема! Все улики указывают на царя Александра!
Бенкендорф (с невольной усмешкой): В любом преступлении ищи, кому выгодно, – и какая же в том его выгода? Qui prodest?
Тизенгаузен (сухо): По слухам, Жозефина требовала для себя особого отношения и якобы угрожала царю, что разгласит нечто важное…
Бенкендорф (небрежно отмахиваясь): Да что она могла знать? Глупая женщина… После развода с Бонапартом ее отстранили практически от всего. Ну, возможно, что-то, сказанное нашим царем тому же Наполеону в Тильзите. Иль – в Эрфурте. У Государя язык без костей. Так сколько с той поры воды утекло…
Тизенгаузен (погружаясь в бумагу): По словам Чернышева, по смерти Жозефины вскрыли ее архив, а там обнаружились письма к ней от ее дочери Стефании Богарне. Судя по ним, муж Стефании Карл Баденский все это время был французским шпионом и выдавал Бонапарту все о наших передвижениях. В итоге Наполеон смог нанести Барклаю четыре серьезных поражения подряд, погубив половину Силезской армии. При этом Карл не участвовал в тайных советах по планированию операций, но получал сведения от своей сестры – государыни Елизаветы. А та, в свою очередь, узнавала их от своего мужа – нашего царя Александра.
Бенкендорф (недоверчиво): Офигеть… И зачем нашему царю, я вас спрашиваю, губить нашу же армию?
Тизенгаузен (столь же сухо): Возможно, все дело в том, что героем в войне должен был стать кто-то один. И до этой череды поражений в глазах армии это был, несомненно, Барклай. К тому же он со своей Силезской армией был в трех шагах от Парижа, Государь же с Богемской армией сильно отстал. В итоге же короткой февральской кампании силы Барклая оказались ополовинены, а сам он отброшен от города. Париж, сдавшийся в итоге без боя, брали части именно Богемской армии, а царь Александр въехал в город на белом коне. В войсках идет разговор, что ради такого царь мог пойти на предательство…
Бенкендорф (резко): Разговоры пресечь. Передаю Александру Чернышеву все полномочия! Приказываю сыскать серьезные доказательства, что это – бред и враждебная провокация! Срочно!
1а
За два месяца до этого.
Март 1814. Павильон. Утро. Париж. Набережная Орфевр. Жандармерия
Мягкий скребущийся звук из-за двери. Начальник политической разведки граф Фуше с неудовольствием приказывает войти. Дверь в его кабинет открывается, и появляется явно испуганный министр иностранных дел князь Талейран. Князь прямо с порога бормочет.
Талейран: Граф, какое счастье вас наконец-то найти! Жандармы Видока едва у меня не срезали кошелек, пока я тут блуждал…
Фуше (безразличным тоном): Тоже мне новость…
Талейран ( с живостью): Так вот вам иная – в Париж уже вошли русские, и теперь меня ищут!
Фуше (так же мрачно и без интереса): Кто, русские? Им-то вы чего сделали?
Талейран (торопливо): Вовсе нет! Военные разведчики Савари! Пошел слух, будто это я предал нашего обожаемого Императора и открыл, метафорически выражаясь, двери врагу! Теперь Савари желает меня изловить и на месте гильотинировать!
Фуше (выходя из прострации): Это что ж, они вас с гильотиною в охапке ищут? С Савари станется – тот еще идиот!
Талейран (умоляющим тоном): Друг мой, но вы же ни одному подобному слуху не верите?!
Фуше (явно оживляясь): Кстати, а вы что, и впрямь всех нас продали русским?! И задорого?
Талейран (испуганно маша обеими руками): Да вы что?!
Фуше (снова мрачнея): Жаль! А я уж понадеялся. Вы слыхали, что творится в южных провинциях?
Талейран (с интересом): Нет, а что там?
Фуше (сухо): Герцог Веллингтон занял уже все до Лиона. А на его штыках возвратились Бурбоны. Теперь англичане ради Бурбонов и своей марионетки Луи Восемнадцатого по всему югу осуществляют реституцию… Это конец…
Талейран (весьма осторожным тоном): Позвольте, но так ли это плохо? Моя семья много чем владела до революции. Да и вы не из бедных. Если все вернут прежним хозяевам…
Фуше ( с горечью): Со времен революции прошло тридцать лет. За эти годы мы воевали, и ради наших побед строились новые заводы, мануфактуры и фабрики. Однако британцы понимают реституцию так – прежним хозяевам возвращаются их леса, пашни и виноградники именно в том виде, в каком они их утратили. При этом новые заводы и фабрики сжигают дотла. То есть вместо леса или виноградника возвращают лишь пепелище от бывшего завода, и виноград на фундаменте былой фабрики вырастет теперь лет через тридцать. Вот что британские сволочи зовут реституцией!
Талейран ( с явным ужасом): Но что ж делать?
Фуше (сухо): В Голландии русские не снесли ни одного завода и ничего, кроме баб, не попортили.
Талейран (со страхом в голосе): Вы уверены? На севере бои идут страшные. Стороны дошли до полного исступления. Везде, где проходят русские части, – сплошная выжженная земля, как при нашествии гуннов. Наши солдаты дерутся изо всех сил, лишь бы подобная участь не постигла всю Францию.
Фуше (пожимая плечами): Возможно, разница в том, что мы сражаемся, а голландцы сдались без боя? В любом случае со дня на день Париж окажется в руках русских или же бриттов. Если первыми придут бритиша, то на примерах Марселя с Тулузой должно быть ясно, что эти сволочи сделают. Тогда как примеры Амстердама с Антверпеном говорят, что все может быть и иначе…
Талейран (радостным тоном): Кстати, а эта мысль и мне пришла в голову. Открою вам страшную тайну: это я провожу сепаратные переговоры с русскою стороной, о том, как бы нам лучше заключить мир и получить все гарантии для милой Франции!
Фуше (мягким тоном): Ай, какой молодец! Ай да пройдоха! Надеюсь, вы немедля пойдете к маршалам Мортье и Мармону и уговорите их объявить Париж открытым городом! В обмен на обещание русских ничего здесь не ломать и не жечь…
Талейран (с беспокойством): А как же вы, граф?
Фуше (сухо): А я поспешу в Тюильри – к нашей с вами госпоже Марии-Луизе… Мы же не хотим, чтобы наша Императрица с малолетним Наследником пострадали от русских!
2а
Павильон. Весна. День.
Париж. Тюильри.
Покои Марии-Луизы
Императрица сидит в маленьком кресле, напоминающем трон. Она судорожно прижимает к себе своего сына – малолетнего Наполеона Второго. Перед ней на одном колене стоит граф Фуше. Начальник разведки втолковывает императрице.
Фуше: Ваше Величество, все повисло на волоске. Ваш муж искренне верит, что своею борьбой спасает Империю, но в реальности все мы знаем, что война давно проиграна. Вопрос только в том, какое наследство достанется вашему сыну…
Мария-Луиза (хрипло): Все говорят, что Францию получит король Людовик. А мы с моим сыночкой будем гильотинированы. Я не дамся! (Вдруг показывает графу спрятанный в юбках кинжал.) Моя тетка поверила, что эти поедатели лягушек ее пощадят. Но они казнили ее, а дочь Шарлотту насиловали так, что та повредилась рассудком. Я лучше убью и себя, и моего малыша!
Фуше (кивая в ответ): Да, у вашей тетушки была ужасная участь! Но я вас спасу! Мои особые люди готовы немедля вывезти вас из страны. Я лично готов сопровождать вас с малышом хоть до Вены!
Мария-Луиза (явно расчувствовавшись и пуская слезу): Я всегда знала, Жозеф, что могу вам довериться! Князь Меттерних мне тайно докладывал, что у вас с нашей Австрией весьма долгие и крепкие связи!
Фуше (чуть прикрывая глаза): Как вы помните, будучи префектом Парижа, я как мог не давал хода делу по обвинению вашей тетушки… Что же мне делать? Кого нам надо предупредить из австрийцев, чтобы те пропустили нас через линию фронта?
Мария-Луиза (вдруг морщась): Лучше пошлите человека в Северную армию, и пусть он сыщет там начальника штаба у шведского принца Бернадота по имени Нейперг. Граф Нейперг. Это единственный, кто не хотел меня отдавать корсиканцу. Лишь ему одному смогу я довериться.
3а
Павильон. Весна. Вечер.
Париж. Форт Венсенн. Тюрьма
Гремят засовы. Дверь камеры распахивается, и на пороге появляется цветущий князь де Талейран. Он широко раскрывает руки для объятий.
Талейран: Боже мой, что за встреча! Сам сынок княгини Голицыной и вы, граф! Как я рад этой встрече! Как счастлив!
Чернышев ( со смешком): Что-то припозднились вы, князь. Господин Фуше, который давеча нас навещал, прежде чем отбыть с нашим отрядом, говорил, будто все на мази и вы готовы нам сдаться. Кстати, куда это он рванул?
Талейран (пожимая плечами): По слухам, он вчера отбыл на север и вывез с собой императрицу Марию-Луизу вместе с Наследником.
Дмитрий Голицын (задумчиво): И для этого ему срочно понадобился русский полк специального назначения? Занятно. Позвольте узнать, кто и с кем у нас нынче воюет, если французскую королеву охраняет русский спецназ.
Талейран (небрежно): Не совсем… Все же в вашем Тотенкопфе не «русские русские», а скорее так… русские немцы. Из Саратова или Касселя.
Дмитрий Голицын (поднимая бровь): А это имеет значение?
Талейран (с лучезарной улыбкой): Ни малейшего! (Резко меняя тон:) Впрочем, нам сейчас важны вопросы иные – практические. Маршал Мармон хочет знать, что мы должны сделать, чтобы наша капитуляция выглядела бы максимально почетною.
Чернышев (со смехом): С этого и надо было давно начинать. Итак, вы должны предоставить нашему царю белого жеребца, чтобы он на нем въехал в Париж. С вашей стороны должна быть большая процессия – на подносе хлеб-соль, петли на шее у знати, красивые дети должны восторженно вопить по обочинам и бросать в сторону царя лепестки роз и свои чепчики… И вот это вот – все!
4а
Натура. Утро.
Париж. Сен-Клу.
Царский поезд
Яркое весеннее утро. Огромная русская армия широкой рекой втекает в Париж. Посреди марширующих колонн во главе царского поезда – открытая коляска на очень мягком ходу, в которой сидят государь Александр Павлович, государыня Елизавета Алексеевна, ее брат герцог Баденский Карл и князь Александр Голицын. Русский царь весьма счастлив, он в парадном мундире и приветливо своим войскам улыбается. А государыня Елизавета всю дорогу брюзжит ему на ухо.
Елизавета: Вот вы улыбаетесь, друг мой, а ведь картина-то весьма неприглядная. Мы денно и нощно создавали образ, согласно которому вы не воитель, но дипломат. И что вышло? Все ваши дипломатические успехи в том, что посреди Лейпцигской битвы брат мой перешел на нашу победную сторону!
Александр (продолжая улыбаться): Не забывайте, был еще саксонский король!
Голицын (насмешливо): Нуда… Огромное достижение.
Елизавета ( с вызовом): Именно! Это тоже было наше огромное достижение. А что теперь? Простые слуги вашего кузена тайно захватили Париж! При виде этого Наполеон отрекся, а вслед ему по очереди сдались и его маршалы! И все говорят – лишь потому, что князь Голицын и Чернышев гениально их уболтали. А я вижу, что Чернышевы с Голицыными – одного поля ягоды и злоумышляют на твой престол!
Голицын (невинно пожимая плечиками): Клевета и навет! Мин херц, поверь, клевета и навет. Ни сном ни духом! Нет, ну, конечно, всем ясно, что Голицыны – Рюриковичи, в отличие от Романовых…
Карл Баденский (настоятельно): Важнее тут то, что эти Чернышев и Голицын из свиты вашей матери, которая дружит со всеми врагами моего милого Бадена! Уверяю, мон сир, это все детали подлого плана по умалению вас и моей сестры – вашей соправительницы!
Александр ( с подозрением): Че-го?!
Голицын (невинным тоном): А ты что, мин херц, не слыхал? Во всех газетах нынче прописано, что все твои дипломатические успехи – заслуга твоей жены, милой Елизаветы Алексеевны… К примеру, в последнем номере «Таймс» наша Государыня самолично дала интервью, где всю нашу придворную кухню весьма подробно описывала.
Александр (растерянно и внимательно смотря на жену): То есть как?!
Елизавета (явно смущаясь): А что тут такого? Мне, кстати, за это заплатили весьма кругленький гонорар…
Карл Баденский (торопливо): Все это мелочи. Главное, что эти подлецы – Александр Чернышев и Дмитрий Голицын – бесстыдно нарушили дисциплину и всячески и нарочно преуменьшили ваши заслуги, Ваше Величество! Я вижу в том явный заговор, следы которого тянутся в подлый и предательский Вюртемберг!
Карета вдруг останавливается. Перед воротами Парижа стоит большая процессия, во главе которой Чернышев ведет под уздцы белого прекрасного жеребца. За открытыми воротами сдающегося города разливается праздничный звон. Государь Александр встает из своей коляски, как зачарованный, и недоверчиво смотрит на белого жеребца. А генерал Чернышев склоняется перед ним в глубоком поклоне.
Чернышев: Ваше Величество, для вашего триумфального въезда в Париж нами с князем Голицыным все приготовлено! (Зычно:) Господа, виват Царь-Победитель!
Александр, как в полусне, подходит к прекрасному жеребцу, трясущимися руками гладит его, на глазах царя слезы. Он целует жеребца в шею и лишь после этого оборачивается. По его лицу видно, что Государь счастлив.
5а
Натура. Весна. Утро.
Париж. Карета Монтегю
В Париж неслышно и незаметно вкатывается черная карета. Внутри сидят сэр Монтегю и его помощник полковник Метъюз. Сэр Монтегю из-за занавески все время выглядывает на дорогу, и настроение его от этого весьма портится. Он брюзжит.
Монтегю: Все эти русские – подлецы и поразительные сволочи! Посмотри, Джонни, они ничегошеньки тут не разрушили!
Метьюз ( с сомнением): Война же закончилась! На севере, там, где шли большие бои, и впрямь все развалено, однако Париж русские брали без боя и здесь разрушать было сложно! Опять же, русский царь, насколько я слышал, весьма боится нашего обвинения в том, что в стране у него все сплошь дикие варвары…
Монтегю ( с живостью): А разве это не так? Возьмите их башкирские полки, там же дикарь на дикаре верхом сидит и дикарем погоняет.
Метьюз (разводя руками): В Европе про этих головорезов все уже в курсе. Кстати, вразрез с мнением Блюменбаха – первый башкирский под командою князя Гагарина, в котором были башкиры с татарами, взял всю Голландию и никакими зверствами не отметился. И это притом, что они, по Блюменбаху, чистые монголоиды – пробу ставить негде. (Со смешком:) Зато второй башкирский под командою Остен-Сакена навел страху на жалких французиков! А там сплошь черкесы с чеченами, которые вроде бы явные кавказоиды.
Монтегю (отмахиваясь): Случайность. Аберрация близости. Всем должно быть понятно, что именно монголоиды и есть исчадия ада, а кавказоиды – невинные дети чистой природы и прекрасных высоких гор. (Мрачно:) Я запретил об этих эксцессах давать сообщения в прессу. Иначе теория Блюменбаха прямо на взлете станет всеобщим посмешищем…
Метьюз (пожимая плечами): А я бы не скрывал. Нужно, чтобы русский царь узнал про все эти художества. Ведь горцы пошли служить добровольцами – за чины и награды. Если царь попробует их распустить…
Монтегю ( с интересом): Получится, что всех этих дикарей русские обманули в их ожиданиях. У детей гор возникнет резонный вопрос – за что они воевали и за что кровь проливали? А ведь конница Остен-Сакена считается сейчас у врага чуть ли не лучшею. И вот все эти люди, военной стратегии и тактике самими же русскими прекрасно обученные, вернулись домой и там стали посмешищем… (Загораясь:) Они начнут мстить! А я запретил у нас в газетах про них публикации. Правда, мы всегда можем сказать, что спасали их честь и ясный образ, а вот русский царь… Интересно!
Метьюз (заговорщицким тоном): А что, если подтолкнуть русского царя прогнать не одних только горцев? Пусть еще и башкиры с татарами туда же отправятся. Русская кавалерия Милорадовича хромает на все четыре копыта одновременно. Русские казаки же еще в позапрошлом году были выбиты. Убрать чеченов с черкесами, с одной стороны, да башкир с татарами, с другой, – и вот уже Александр остался без кавалерии. А тут во Франции какая-то буча, и сам же царь со страху бежит отсюда, поджав хвост… Мы войдем сразу в Париж, и вот тогда уж привет и адью последним французским заводам и фабрикам!
Монтегю (начиная усиленно тереть лоб): Прекрасный план, Джонни! Однако русский царь всех только что победил, и ему нельзя бежать именно со страху. Он не может свое лицо еще раз так потерять… Нужно, чтобы это был не страх… (Восторженно:) Эврика! Царь должен быть осужден общественным мнением и бежать из Франции как уголовный преступник!
Метьюз (с интересом): Но какое же мы сможем приписать ему преступление?
Монтегю (с торжеством): Подвески королевы! Колье Марии-Антуанетты! Именно с них началась Французская революция, и именно ими должна Франция и закончиться. (Деловым тоном:) Немедля отправляйтесь к Карлу Баденскому. Пусть он сам или через свою сестру посоветует царю избавиться в его армии от нерусских. Как только все эти башкиры с черкесами уберутся из Франции, подскажите русской царице через брата ее, недалекого Карла, что знаменитые подвески Антуанетты были ею же самой украдены. И спрятаны во дворце Антуанетты – Трианоне. Пусть русская государыня туда пожалует с обыском. ( С мерзким смешком:) Эта глупая жадная немецкая курица точно не устоит перед подобным соблазном. Не думаю, будто она хоть что-то найдет, однако после неудачи она точно заставит царя пойти к Жозефине для получения более верных указаний. Мы же опишем в «Таймс», как русский монарх претендовал на прелести Жозефины, да и Марии-Луизы, заявляя, что жены Бонапарта должны достаться ему – Царю-Победителю, по всем татарским обычаям.
Метьюз (ошеломленно): А он, то бишь царь, точно захочет? Или там… сможет?
Монтегю (потирая ручки): Да какая разница?! Читатели будут знать об этом намерении царя, мы представим публике два тела прекрасных женщин – кем-то совершенно истерзанных, напомним, что брат царя Константин именно так уже однажды убил кого-то в России, – и все само собой сложится. Хайли-лайкли!
6а
Натура. Весна. Утро.
Дворец Пипль под Парижем
(бывшая резиденция Морица Саксонского). Парк
Двое мужчин в неприметной штатской одежде играют с детьми в парке бывшего замка Морица Саксонского. Полковник русской разведки фон Розен с интересом спрашивает своего наставника Шульмейстера.
Розен: Честно говоря, не знал, что у вас где-то есть детки…
Шульмейстер (с легкой горечью): Они не мои. В свое время, когда моя удача была со мной, я купил за хорошие деньги этот замок у прежних владельцев. Оказалось, что здесь есть приживалы – престарелая дочь и многодетная внучка знаменитого Морица Саксонского. Самого великого из французов, до Наполеона, естественно, из тех, кто когда-либо брал в руки шпагу. Их незаконный отец и дед проливали кровь за страну, отвоевали для нее всю Голландию… Кстати, именно тогда, в 1740-х годах, благодаря Морицу голландские нувориши, захватившие Англию в Славную революцию, оказались от своих голландских корней навечно оторванными. Так вот, этот великий человек столько сделал для Франции, а эти сволочи не захотели его даже у себя схоронить, ибо он, видите ли, был протестантом.
В итоге склеп его нынче в моем поместье в Майнау, потомки живут здесь, и я их воспитываю.
Розен ( с видимым уважением): Чувствую, эта история в вашей душе какую-то струнку затронула…
Шульмейстер (кивая в ответ): Я делаю это все лишь в память о моей матери. Мой прадед был секретарем самого Ракоци, но нас лишили дворянства, и маме пришлось плясать в цирке на проволоке. Прадед этих детей был сам Мориц Саксонский, но уже дочь и внучка великого Морица вынуждены побираться чуть не на паперти. Я сохранил в Страсбурге склеп покойного, а правнукам был намерен отдать вот этот замок их знаменитого прадеда.
Розен (ошеломленно): Вы открываетесь мне с изумительной стороны! Но погодите… Вы сказали, что были намерены… Что это значит?
Шульмейстер (разводяруками): Реституция! Реституция, друг мой! Под этим названием можно скрывать что угодно! Да, я купил этот дворец на мои честно заработанные средства, но вы же знаете лягушатников! Местные суды погрязли в кумовстве и коррупции. Кому-то то ли из роялистов, то ли из бонапартистов мой замок понравится, они знают, что я не француз, и – вуаля!
Розен (с интересом): Тогда зачем мы сюда с вами приехали?
Шульмейстер (сухо): Кроме этих двух деток, у меня нет никого. Перед ними у меня обязательства. Поэтому мы среди войны пересекли все границы и линии фронта – только лишь для того, чтобы я смог продать здесь мебель и все прочее ценное, чтобы потом – когда все уляжется – я бы смог купить для них новый дом. (Вдруг мрачнея:) Вернее, для нее…
Розен ( с интересом): В смысле?
Шульмейстер (с горечью): Увы, я «слишком долго плавал». У моего Оскара открылась чахотка. Исцеления нет… ( С чувством:) Господь дал мне дар, я могу отнять практически любую жизнь. Ах, почему я не умею спасти единственную!
Пока мужчины разговаривают, к ним подбегают дети.
Это Оскар и Аврора Дюпен. На лице Оскара играет явно болезненный, зловещий румянец. Его старшая сестра Аврора восклицает.
Аврора: Господа, а вы знаете, к нам этой ночью опять приходила она! Розовая Дама!
Розен (невольно улыбаясь): Кстати, и я тоже, можно сказать, капельку «розовый». Моя фамилия – Розен!
Аврора (чуть кокетничая): Нет, вы не понимаете, она и впрямь Розовая. Как щеки у нашего Оскара! Она умеет исполнять все наши желания!
Шульмейстер (мягким тоном): И какие же у вас желания? Подскажите, и в мире нет ничего невозможного…
Оскар (серьезным тоном): Я не хочу умирать. Я очень боюсь.
Шульмейстер (сдавленным голосом): Ты сказал это Даме?
Оскар (пожимая плечами): Я ее не видал. Ее лишь Аврора увидела.
Шульмейстер (оборачиваясь к девочке): А ты что?!
Аврора (запинаясь): Ой, об этом я не подумала… Я попросила у нее розовое платье, новую лошадку для Оскара на колесиках и еще всяких сладостей… Какая же я все-таки дура!
Шульмейстер (еле слышно): Ты не дура… А платье и лошадку, мне кажется, Розовая Дама для вас точно сыщет.
От ворот замка какой-то шум. Появляется молодой офицер в черной форме отряда «Тотенкопф» с вооруженными спутниками. При виде Розена и Шульмейстера офицер козыряет и спрашивает.
Курц: Капитан Курц. Я ищу Карла Людвига Шульмейстера.
Шульмейстер (сухо): Я перед вами.
Курц (чеканя): По приказу командования я должен вас арестовать и срочно препроводить в замок Вельсе…
Розен ( с негодованием): Позвольте! Но я – полковник вашей же зондеркоманды, а Шульмейстер – мой офицер. Не думаю, что генерал фон Бенкендорф мог отдать подобный приказ.
Курц (щелкая каблуками в ответ): Так точно. Однако позвольте заметить, что Тотенкопф находится под прямым управлением королей. Мы – отряд особого назначения, и у меня есть приказ от прусского короля Фридриха Вильгельма!
Розен (с досадой): Какая-то чертовщина. Хорошо, я отправлюсь с вами в Вельсе, ибо Александр Христофорович велел мне…
Курц (прерывая Розена): Это возможно. Прошу вас обоих следовать за мной!
Шульмейстер (поворачиваясь к детям): Вы уж простите, дела! Думаю, когда я вернусь, Розовая Дама все ваши пожелания выполнит!
7а
Натура. Весна. Ночь.
Дорога на Страсбург
Дробный топот копыт. По дороге во главе небольшого отряда со шведскими знаменами во весь опор несется граф фон Пейперг, задыхаясь от быстрой скачки.
Нейперг (рычит): Ура, в бой, лишь вперед! Фуше, враг… Прочь страх! Эй, выходите – вот клинок! Пыль, гром, кровь, мрак! Нигде не отступать – мой вызов! Марию никому не уступлю! Пускай отступятся австрийцы от Луизы, иначе я… Иначе я… Зарэжу! Зарублю и затопчу!
Бернадот (с хохотом, силясь угнаться за другом): А также задрючу и проглочу!
Нейперг (с яростью): Это не шутки! Черт меня подери!
8а
Павильон. Весна. Ночь. Вельсе.
Допросная комната
В полутемной комнате, освещаемой лишь коптящим факелом, охранники усаживают за длинный стол Розена и Шульмейстера. На другом конце стола сидит полковник барон фон Шлоссер, который, щурясь, читает какие-то бумаги. Когда охранники выходят, Шлоссер поднимает голову и подслеповато смотрит на прибывших.
Шлоссер: Мое имя Шлоссер. Барон фон Шлоссер. Я назначен по совету Александра фон Бенкендорфа на должность руководителя прусской секретной службы. Я хорошо знаю, кто вы. Вы же со своей стороны должны понимать, что присягу верности я давал Пруссии. Все ясно?
Розен (сухо): Так точно.
Шлоссер (чуть ударяя ладонью по столу): Итак, о чем идет речь. После нашей победы над Антихристом во Франции возник вакуум власти. Англичане прочат на трон брата казненного короля – принца Артуа, или Людовика Восемнадцатого. При этом сами британцы делают все, дабы распалить местное возмущение. Они уничтожают французские заводы и фабрики. Вы понимаете, к чему это приведет?
Розен (с сомнением в голосе): К уничтожению французской промышленности?
Шлоссер (пожимая плечами): Это очевидно. Но не исключаю, что джентльмены уже просчитали и все последствия. Французы массово лишены куска хлеба, а именно на юге Франции – в тех краях, где поднялся Наполеон Бонапарт…
Розен (с интересом): То есть вы хотите сказать, что британцы нарочно подталкивают юг Франции к народному возмущению?
Шлоссер (похрустывая суставами пальцев): Возможно. Ручаться не буду, но, на мой взгляд, все на это указывает. Нас же больше волнует не то, что Наполеон попробует вновь прийти к власти, но то, что произойдет после его повторного поражения.
Розен (хмуря лоб): Не понимаю…
Шлоссер (сухо): Британцы проталкивают на трон Луи Восемнадцатого. Однако, раз мы уверены, что Наполеону его удастся снести, – что же будет потом? После свержения Луи Восемнадцатого и падения Бонапарта. Повторного.
Шульмейстер (негромко): Тогда на престол взойдет брат покойного Луи Шестнадцатого и нынешнего Луи Восемнадцатого, Карл. Карл Десятый.
Шлоссер (согласно кивая в ответ): Все так. И поэтому мы, Пруссия, не так давно перекупили этого дурачка у австрийцев. А те продвигают на трон свою креатуру – Наполеона Второго…
Розен (с кривой усмешкой): Молокососа на трон? А править будет Мария-Луиза, за спиной у которой встанет Меттерних?
Шульмейстер (еле слышно): Ненавижу австрийцев…
Шлоссер (холодно): Мы в курсе. По нашим данным, сейчас Мария-Луиза с малолетним сыном в сопровождении графа Фуше движется в сторону Австрии. Граф на крючке у австрийцев всю свою жизнь, однако для безопасности ему пришлось привлечь людей из Тотенкопфа… (Делает неопределенные движения рукой в воздухе.) И что же у нас получается? Австрийский агент везет по прусскому Рейнланду в сопровождении пруссаков малолетнего мальчика, кой, если вырастет, начнет гадить Пруссии.
Розен (со странным смешком): Похоже, какая-то ерунда получается…
Шульмейстер (еле слышно): Слишком много свидетелей. По-тихому мальца придавить не получится…
Шлоссер (высокомерно и холодно): В самом деле? Это говорите мне вы, бывший лекарь нашей покойной королевы Луизы?! Вы советуете мне смерть Луизы внимательно изучить и подробно расследовать?
Шульмейстер (нервно): Как сочтете нужным… Прошу прощения, влез не в свое дело, ваше превосходительство…
Шлоссер (с подозрением оглядывая Шульмейстера): Не слышу былого энтузиазма, друг мой. Неужто вы у нас потихоньку стареете?
Розен (торопливо и с неким смущением): Простите, барон… У моего учителя сейчас умирает воспитанник. И он одного возраста с известным нам мальчиком… (Иным тоном:) Посему в крайнем случае…
Шульмейстер (еле слышно): Не надо… Я сам. Малыш от моего средства не умрет, но угаснет… Почти что уснет…
9а
Павильон. Весна. Вечер. Страсбург.
Университет. Комнаты Марии-Луизы
Заплаканная Мария-Луиза мечется по маленькой комнате.
Ее пытается успокоить граф Фуше.
Фуше: Не волнуйтесь, Ваше Величество. Мальчика в дороге слегка растрясло, надобно положить для него в карету подушек побольше и спокойно продолжать путь. В Вене вас ждут!
Мария-Луиза ( с отчаянием): Черта с два! Я отцу не нужна, нас и так у него выше крыши! Ему нужен мой сын, дабы через него в будущем править Францией!
Фуше (разводя руками и говоря успокоительно): Возможно, и так… Однако столь малому ребенку все же нужна мать! Вас примут как дочь и королеву-мать при грядущем французском императоре!
Мария-Луиза (нервно и с раздражением): Вот три раза – ха-ха! Напи, может, и примут в Хофбурге или Шёнбрунне, но я… Я была замужем за презренным у нас итальяшкою! Который к тому же проиграл войну! Я для них теперь порченая… Боже мой!
Фуше (утешающим тоном): Но Ваше Величество! Ваш отец очень мил… Он даже нынешнюю свою жену Изабеллу Баварскую содержит в чистоте и уюте, хоть та по поведению – форменное животное…
Мария-Луиза (с горечью): Мой отец в чистоте содержит вовсе не Изабеллу, а вернувшийся с нею Тироль!
Фуше (терпеливо): Но ведь и вы везете ему целую Францию!
Мария-Луиза (начиная рыдать): Францию?! Моя Франция нынче болеет в той комнате, и у нее сильный жар! А я никто, вы понимаете, граф, никто! Я лишь разумная двуногая матка, которая дала моему отцу отдаленные права на прекрасную землю! И чем быстрее я уберусь с его глаз, тем ему будет легче! Уверяю вас – меня удавят в первую же неделю по приезде в чертов Шёнбрунн! ( С отчаянием:) Боже, почему он не едет?! Он же клялся! Он мне обещал!
Фуше (задумчиво): Так мы здесь сидим, ибо надо излечить вашего мальчика, или потому, что далее дорога на юг, прочь от Голландии и маршала Нейперга?
Мария-Луиза задумывается, затем ее внимание привлекают шум множества ног и чьи-то голоса, которые приближаются. Она с надеждою восклицает.
Мария-Луиза: Это он, мой милый Нейпи! Он приехал за нами, как обещал!
Дверь в комнату распахивается, и появляются капитан Курц и Розен с Шульмейстером в нарядах ученых лекарей. Мария-Луиза при виде лекарей даже вскрикивает от расстройства, граф Фуше с изумлением хочет что-то сказать, но сразу же осекается, а Курц говорит.
Курц: Господа, весьма дурные вести из Франции. Русский царь возжелал познать всех жен Бонапарта. Жозефина ему не далась и предпочла смерть утехам этого слизняка и сатира, но за вами уже скачет погоня. Вам надобно срочно выезжать в Вену! Мои люди будут, разумеется, биться, но кто сумеет остановить злобу и похоть диких варваров?!
Мария-Луиза ( с отчаянием): Мой сын тяжко болен! Я с места не тронусь, покуда не смогу его вылечить!
Шульмейстер (вежливо, чуть откашливаясь): Мы здесь как раз ради этого. Спешу представиться – доктор Мальвуазен со своим ассистентом. Я профессор медицины здесь, в Страсбурге!
Мария-Луиза (с подозрением): Француз? Я не могу французам довериться! Они только что проиграли большую войну и не спасли свою Францию! Как же я могу доверить им лечение моего сына?!
Курц (жалобно): Но русские уже совсем рядом! И где я возьму лекаря не француза посреди французского Страсбурга?
Мария-Луиза (решительно): Ничего не знаю! Но сына французскому эскулапу я не отдам!
Розен (чуть покашливая и говоря с заметным немецким акцентом): Кстати, я немецкий студент профессора Мальвуазена. Раз я немец, то мне-то вы своего сына доверите?!
Мария-Луиза (бледнея от ярости): Ах, вы немец?! Предатель! Изменник родины! Да чтоб я моего лялечку французской подстилке доверила?!
Розен (сухо): На мой взгляд, больная пережила столь серьезное потрясение, потеряв трон, что наяву стала бредить. (Курцу с Шульмейстером:) Вы ее, конечно, подержите, пока я введу ей снотворное?
Курц (засучивая рукава): Ну, раз нет иного выхода…
Мария-Луиза (жалобно): Нейпи! Нейпи, спаси меня! Где ты?
Дикий грохот и крики за дверью. Она снова распахивается, и в нее вбегает граф Нейперг со шпагою наголо.
Нейперг: Я здесь, моя прелесть!
Розен (выхватывая свою шпагу и с чувством): Черт знает что!
В ответ Нейперг, не останавливаясь в движении ни на миг, ловким ударом бьет фон Розена по голове. Тот окровавленный падает. Тем временем вслед за Нейпергом вламываются кронпринц Бернадот и его спутники. В комнате сразу становится людно и тесно. Шульмейстер каким-то образом оказывается под фон Розеном и делает вид, что его тут и не было. Граф Фуше узнает Бернадота и восклицает.
Фуше: Слава богу, это вы! Как раз вовремя!
Мария-Луиза (вешаясь на шею Нейпергу): Ты успел! Ты приехал, мой Нейпи! Я тебя так ждала…
Нейперг (задыхаясь от счастья): Лизон, я так счастлив! Бежим же, убежим на край света!
Мария-Луиза (крича от счастья): Я согла-асна-а-я!
Фуше (растерянным тоном): Но позвольте, а как же ваш сын?
Нейперг (небрежно и начиная целовать Марию-Луизу): Этот пащенок? Мне он не нужен!
Мария-Луиза (задыхаясь от счастья в объятиях Нейперга): Этот плод греха и насилия нужен моему отцу! Вот пусть он о нем и заботится!
Нейперг (подхватывая свою любовь на руки и вынося ее прочь из комнаты): Я самый счастливый человек на земле!
Бернадот (устремляясь вслед за другом): Черт побери! Подожди же товарищей!
Нейперг (издалека): Догоняйте нас! А-ха-ха!
Шульмейстер тем временем поднимается из-под тела упавшего фон Розена, разглядывает его рану и деловито бормочет.
Шульмейстер: Рана неглубока и, в сущности, не опасна. Этот одноглазый не стремился убить… ( С нервным смешком:) Однако и рука у него! Мог бы стать палачом/ (Оборачивается к Курцу.) Кстати, раз девицу увезли, мы, может, пройдем к больному и начнем наше «лечение»? Или для вас «излечение» девицы тоже было б желательно?
Курц (немного растерянно): Думаю, нам было приказано «спасти от болезни» в первую голову именно мальчика. Так что… (Запинается, явно пытаясь вспомнить псевдоним Шульмейстера:) Дорогой…
Фуше (будто невзначай): Зовите его просто – Шуля… У него много имен, но так называть его много проще. Вы в курсе, что это человек Савари?
Курц (хватаясь за эфес шпаги): Мне жаль, граф… Но…
Фуше (быстро): В сущности, мне лишь нужно доставить мальца ко двору его дедушки. Живым и вроде бы невредимым. И если я правильно понимаю, именно это и есть специализация вашего Азазеля. Так зачем же нам с вами ссориться из-за этого?
1б
Павильон. Весна. Вечер. Париж. Тюильри
В бывшем будуаре Жозефины по сторонам с интересом оглядываются Государь Александр и его наперсник князь Голицын. Александр трогает рукой какую-то занавесочку, потом слегка передергивается и бормочет.
Александр: Честно говоря, все тут сплошное мещанство с эклектикой. Почему-то, в отличие от парадных комнат дворца, здесь нет ничего интересного… Кстати, Сандро, как тебе слоники на камине?! Никогда бы не поставил себе эту гадость…
Голицын (разводя руками): А по мне, мин херц, весьма мило. Уютненько. Любопытно – почему очередная королева Мария-Луиза тут не устроилась?
Александр (небрежно): Ах, ну да, ведь ты еще туда не ходил. Там голо – как в склепе. Прежняя, Мария-Антуанетта, любила кисею, безделушечки и все такое, так что для Марии-Луизы кисея с безделушками и прочее рококо стали табу. Дабы не возбуждать местный плебс.
Голицын (задумчиво): М-да… Несчастная женщина… Думаю, в частной жизни Антихрист и впрямь был чудовищем…
Александр (хихикая): А чего же ты еще хотел от Антихриста?
Слышен быстрый и дробный топот ног. В бывшую комнату Жозефины врывается Государыня Елизавета, сопровождаемая своим братом – герцогом Карлом Баденским. Елизавета в совершенном восторге.
Елизавета: А здесь так мило! Не то что у нас в Зимнем или в том же Царском Селе. Жаль, развернуться негде – дворец маловат! Алекс, ведь теперь это будет наша с тобой заморская резиденция?
Александр (небрежно): Думаю, нет. Слишком все маленькое. Я вообще-то планировал, что наш с тобою заморский замок будет называться Версаль…
Карл Баденский (презрительно): Версаль?! А вы в курсе, что восставшие парижане в бывших покоях Людовиков построили отхожее место? Да и все остальное там изрядно изгажено.
Голицын (на ухо царю): Не вели казнить, вели слово молвить… Не надо в Версаль. Чернышев мне как-то рассказывал, что Полина его признавалась, будто Антихрист сперва тоже думал – Версаль… Да на беду там место открытое, и злодеи способны в этот дворец проникать отовсюду. Лишь поэтому Наполеон вроде бы и не пожелал его восстанавливать.
Александр (озабоченно и негромко, так, чтобы жена и шурин не слышали): А что мой кузен Бенкендорф? Он прислал уже список дворцов, где за границею можно мне останавливаться?
Голицын (сухо): По мнению Бенкендорфа, лучше всего оборону держать именно в Тюильри. Но вообще-то он не советовал здесь задерживаться. Из самых верных источников у него есть наводка, что со дня на день бритоны взбунтуют французов супротив нашей армии. С точки зрения безопасности он советует немедля покинуть Париж и сделать ставку в Брюсселе или, лучше того, – в Амстердаме.
Александр (морщась, как от зубной боли): То бишь вместо того, чтобы получать триумф и лавры безусловного победителя, мне предложено гостем поехать к моей сестре Анне в ее королевство Голландию… Черт знает что… Я подумаю. (Оборачиваясь к жене:) Дорогая, обстоятельства изменились. Мы именно здесь, в Тюильри, расположимся.
Елизавета (с восторгом): Прекрасно! Но давай тогда посетим Жозефину. Она мне должна объяснить, как здесь и что. И самое главное – как тут всякие шкафчики открываются. А то я, не поверишь, все ногти уже обломала, пытаясь здесь все осмотреть…
Александр (устало): Да, душа моя, будет все, как ты захочешь…
2б
Натура. Весна. Вечер.
Дворец Мальмезон под Парижем. Садик
Государь Александр везет на кресле с колесиками бывшую жену Наполеона Жозефину Богарне. Та в совершенно растрепанных чувствах и весьма картинно сопливится.
Жозефина (со всхлипом): Ах, представьте, сударь мой, сие сенная болезнь! Почти такая же, как у вашей маменьки. Что-то каждую весну так цветет, что я аж дышать не могу! Скажите, друг мой, зачем вы меня вывезли в сад? Неужто нельзя было поговорить в моем доме – на людях?
Александр (вкрадчиво): Дорогая, на свете есть вещи, о которых нашим слугам знать вовсе не надобно… Особенно про нашу царскую жизнь!
Жозефина (сразу пугаясь): Ах, вот вы о чем… Но, клянусь, это не моя тайна. Я про насилие над Шарлоттой Французскою и мальчиком услыхала буквально на днях. Но это совершил Робеспьер, я о подробностях ни сном ни духом…
Александр (задумчиво): А что, у Робеспьера был сын? Это мысль! Нам как раз нужен якобинский… (чуть помявшись) почти король, ну, в общем, наследник Конвента, именем которого мы смогли бы отменить грядущую реституцию…
Жозефина (явно нервничая и сконфуженно): Боюсь, младенчика удавили прямо на руках его матери. Именно тогда Шарлотта Французская умом и тронулась. Но то были не мы, а термидорианцы какие-то!
Александр (сразочарованием в голосе): Удавили? Как жаль. Из этого могла бы выйти неплохая интрига. Голова мальчика могла много стоить… Впрочем, я хотел вас спросить не о том…
Жозефина (оживляясь): Кстати, если вам нужен мальчик, так у меня для вас другой есть. Сын казненного Людовика Шестнадцатого – Людовик Семнадцатый! Представьте, а вот он не погиб!
Александр (с удивлением): В самом деле? И как же ему удалось спастись из узилища?
Жозефина (с игривостью): А вы не поняли? Именно ради спасения малолетнего Людовика его старшая сестра Шарлотта и решилась этому кровавому Робеспьеру во всем соответствовать! А он в те дни был во Франции – царь и Бог! Мальчишку легко подменили в камере. (Долго ждет, пока Александр думает над ее словами, но затем не выдерживает:) А о чем вы хотели поговорить?
Александр (небрежно): А?! Да нет, пустое… Герцог Баденский от своей жены, вашей дочери Стефании Богарне, вдруг узнал, что вы, пока жили в Трианоне, сыскали там знаменитые подвески Марии-Антуанетты, но потом снова их спрятали. Моя жена услыхала и захотела на столь изумительные подвески хотя бы одним глазком посмотреть…
Жозефина (с возмущением): Стефания что-то сболтнула этому высокомерному долдону? Да нет, какая-то ерунда! В глаза я этих подвесок не видела!
Александр (вскипая): Не забывайтесь! Помните, кто я и кто вы! Если будете упорствовать – на дыбе все расскажете! Вам понятно?
Жозефина (показывая язык): Да пошел ты!
Александр (резко отталкивая от себя кресло-каталку Жозефины): Даю на размышление три дня! А после – или вы мне отдаете подвески, или же – дыба!
Жозефина (с вызовом): Ути-пути, какой мы страшный!
Государь в ярости поворачивается и почти выбегает из садика. Жозефина вскакивает из своего кресла и бежит в дом. Там ее встречают перепуганные слуги.
Жозефина: Жюль, Гастон, готовьте мне ванну! Ах, как же хочу я помыться после разговора с подобным ничтожеством!
Служанка Марселина (с ужасом): Он что, вас трогал?
Жозефина (со слезами на глазах): Обещал меня мучить на дыбе, ежели я не исполню все его требования! А я не могу!
3б
Павильон. Весна. Утро. Париж.
Тюильри. Покои Александра
Дверь в спальню Александра с треском распахивается. На пороге спальни стоит белая как мел Государыня Елизавета, которая дрожащими губами еле слышно бормочет.
Елизавета: Алекс, сделай же что-нибудь! Ты меня обязан спасти!
Александр ( с неудовольствием, потягиваясь в кровати): Душа моя, на тебе лица нет. Кто тебя так напугал?
Елизавета (хрипло и в совершеннейшем ужасе): Ты же сказал мне, что Жозефина через три дня все расскажет. И вот я ни свет ни заря приезжаю к ней в Мальмезон и начинаю искать. А вокруг тихотихо, все как будто вымерло… Я захожу в спальню, а она там и… холодная… А я как раз перед этим разгребла все ее ящики… А тут еще слуги… Я испугалась, закричала и убежала… Сделай же что-нибудь!
Александр (небрежно): Совершенная ерунда. Пусть туда поедет Санглен. Он у нас дока по всему щекотливому… Кому заткнет рот, кого припугнет, вот все и сладится. Думаю, дело не стоит и выеденного яйца!
4б
Павильон. Весна. Вечер. Париж.
Тюильри. Столовая
В залу, где царственная чета ужинает, вихрем врывается князь Голицын. Он с испугом оглядывается и бормочет.
Голицын: Вот вы здесь кушаете, а в Париже – волнения! Улицы все гудят! В Гранд-опера и «Франс Комик» срочно изменили репертуар. Везде ставят Шекспира – «Антония и Клеопатру»!
Александр (хмурясь): Прости, Сандро, ты себя со стороны хоть когда-нибудь слышишь?! При чем здесь Шекспир и всенародное возмущение?! Да и вообще – плевал я с горы на всех этих французишек! Моя армия в случае чего мигом их успокоит.
Голицын (судорожно): Ты не понимаешь, мин херц, даже в нашей армии разброд и шатания. По твоей милости императрица Жозефина с собою покончила! Приняла яд, так как ей вроде гадюку нашли, но та кусаться отказывалась. Париж не Египет, и гадюки тут не такие кусачие!
Елизавета (невинным тоном): Не поняла… Она что, умом тронулась от национального поражения?
Голицын (не обращая на Елизавету внимания): Прости уж, мин херц, меня в Мальмезон ты с собою не брал, так что я знаю все лишь со слов ее слуг. А они говорят, что ты дал Жозефине лишь три дня подготовиться. Ну, там, чтоб подмыться, а после, мол, на сеновал или же в будуар, я не в курсе. А коли откажется – посулил ей дыбу и пытки. Так Жозефина всех слуг собрала, сказала, что лучше смерть, чем твоя постель, – ну и все.
Александр (растерянно): Погоди, Сандро, ты мне какие-то сказки рассказываешь… Делать мне нечего… Я и не думал требовать от старушки женских прелестей!
Голицын (пожимая плечами): Ну, не знаю, мин херц! Ты с таким хитрым видом от нас уезжал. Все говорил, что там прекрасные парники и клубника уже с марта растет, вот ты и отправился к Жозефине – полакомиться. Насчет клубнички. У нас весьма однозначно все тебя поняли. А «отправиться по клубничку» с твоей легкой руки стало уже крылатою фразой.
Александр (с легким отчаянием): Да как ты не понимаешь, Сандро! Дело было секретное и государственной важности! Видишь ли…
Елизавета (с вызовом): Брат мой, герцог Баденский, с неделю назад проболтался, что невестка моя Стефания Богарне как-то сказывала, что мать ее Жозефина отыскала-таки в секретном отделении в каком-то шкафу Трианона знаменитое колье Марии-Антуанетты, с кражи которого и началась вся Французская революция. А потом она его снова спрятала, а забрать из тайника не успела, ибо Бонапарт с ней развелся стремительно и ее сразу в Мальмезон выселили. Я от этой вести спать не могла. Перерыла вверх дном Трианон, где вроде бы колье было спрятано, и Тюильри, откуда Жозефину силою выселили. Ни следа!
Голицын (озаряясь понимающею улыбкой): А когда вы ничего не нашли, ты, стало быть, мин херц, принял весь удар на себя! Так вот зачем ты в Мальмезон-то отправился!
Александр (с облегчением): Ну конечно! Я, собственно, и дал Жозефине три дня на то, чтобы она нам отдала сворованное Марией-Антуанеттой колье!
Голицын (начиная невольно посмеиваться): А чтобы комар носа не подточил, вы с нею делали вид, что говорите исключительно про пылкие чувства, в общем – лямур и тужур…
Александр (задумчиво): Разве? Ну… Может быть… (Явно смущаясь присутствием жены:) Я, право слово, не хотел выглядеть как скупщик краденого, так что, возможно, на словах перед слугами я и представлялся чуть более пылким, чем следовало. (Поворачиваясь к Государыне:) Однако поверь мне, мой свет, ничего скабрезного…
Елизавета (с претензией): Ну как же, душа моя… Ты везде любишь распустить слух, какой ты у меня в постели гигант да герой… Эх ты… Голицын (сухо): Прости, мин херц, но от великой любви дамы не травят себя и не вешаются. Боюсь, что картина в глазах всего мира выглядит весьма неприглядною. Теперь-то ты понимаешь, почему все в Париже и Лондоне срочно кинулись посмотреть трагедию про то, как траванула себя Клеопатра…
Александр (жалобно): Ну и пусть! Я же ведь ни при чем!
5б
Павильон. Весна. День. Париж.
Мальмезон. Комнаты Жозефины
В опустелом доме Жозефины гулко и мрачно. За стеной кто-то плачет. По спальне покойной бродят Чернышев и Дмитрий Голицын и все там осматривают. Рядом с ними заплаканные слуги Жозефины – Гастон с Марселиной. Голицын их терпеливо расспрашивает.
Дмитрий Голицын: Итак, вы сами, своими глазами, не видели, как ваша госпожа приняла яд?
Гастон (угрюмо): А вы, ежели что, небось собрали бы толпу поглядеть, как себя травите? Любое животное уползает помирать в потайной уголок! Никто не убивает себя на людях!
Чернышев (разглядывая корзинку с гадюками): Позвольте, но ведь змей она прикладывала к своей груди при свидетелях?
Марселина (рыдая взахлеб): Все так… Ы-ы-ы! При нас!
Чернышев ( с интересом): Однако изумительные существа… Димон, подь сюды! (Показывает змею.) Узнаешь?
Дмитрий Голицын (с отвращением): Этих гадов терпеть ненавижу! Все, что знал по Сорбонне, – давно уж забыл. Помню только, что на спине у них должен быть особый рисунок. «Каинова печать». Без нее змея будет неядовитая.
Чернышев (задумчиво): И я, друг, об этом. Видишь ли, не знаю, какие тут змеи, но, на мой взгляд, это – ужик. Мы таких на Москве-реке когда-то ловили. У него щечки желтые. (Оборачивается к слугам:) А что, покойница именно этой змее давала себя укусить?
Гастон (утираясь и чуть спокойнее): Нет, монсеньор, на этой она тренировалась. К груди сперва безвредных, как бы в шутку, прикладывала. Марселина испугалась сперва, а я сразу понял, что это лишь уж…
Дмитрий Голицын (сраздражением): То есть на людях покойница давала по себе ползать лишь безвредным змеям?!
Марселина (чуть всхлипывая): Она говорила, что должна поначалу привыкнуть. Ибо дюже они холодные и противные… Но потом там была и гадюка!
Чернышев (требовательно): Где? Покажите!
Гастон (кивая в сторону корзинки): Да вместе с прочими. Во втором отделении.
Чернышев (с осторожностью еще раз заглядывая в корзинку): Димон, погляди. Тут еще одна. И впрямь – «каинова печать» по спине, все как в книжках. Только какая-то она больно квелая…
Дмитрий Голицын (тоже склоняясь над корзинкой рядом с товарищем): А скажу тебе почему! Приглядись, у нее зубов нет. Все ядовитые зубы у этой чертовки кем-то повыдерганы. Не мудрено, что она тут лежит и скучает!
Чернышев (морща лоб): И что же это у нас получается? На людях покойница разыгрывала трагедию, показывала всем, как по ней змеи ползают, но при этом змеи эти были безвредные совершенно ужи иль гадюки, которые никого укусить не могли. Занятно?
Дмитрий Голицын (задумчиво): Тут только что сказали точную истину: коль решится человек руки на себя наложить, так делает он это в тиши, чтоб никто не смог отвратить его от задуманного.
Чернышев (с восторгом): В самую точку! Помнится, в бытность мою заместителем Витька Кочубея случилась у нас подобная мерехлюндия. Некий удод целый год домашних своих собирал и грозил, что вот-вот сведет у них на глазах счеты с жизнью. И пару раз даже вроде совсем было… Но то бритва у него оказывалось тупой, то слуги из петли его вовремя вынимали. И все его жалели и от смерти злой отговаривали. Но жене этого хмыря однажды надоело, она и траванула его. Все облегченно вздохнули – мол, наконец-то отмучился. А чертовка сия поперлась в церкву и все там попику выложила – мол, сними с души грех. А батюшка-то был не дурак, да и уговорил отравительницу сдаться самому Виктор Павловичу. Большой скандал тогда вышел…
Дмитрий Голицын ( с интересом): То есть ты думаешь, что ежели человек на людях на себя примеряет роль Клеопатры, то в реальности о грядущей смерти он и не думает?!
Чернышев (сухо): Уверен, что нам с тобою, Димон, надобно сыскать того, кто этими спектаклями на людях покойницы Жозефины не постеснялся воспользоваться. А кому интересно на нашего царя возвести на ровном месте напраслину?
6б
Павильон. Весна. Ночь. Париж.
Пале-Рояль. Курительная
Огромная толпа офицеров собралась вокруг князя Дмитрия Голицына и с интересом слушает его рассказ о давешнем посещении театра.
Дмитрий Голицын: И вот представьте, господа: актер, игравший Августа, тогда Клеопатре и говорит: «Сударыня, извольте мне отсосать, иначе тиски, петля и дыба!»
Денис Давыдов (с восторгом в голосе): Что, неужто так и сказал? Да у них тут свобода! Меня за меньшее из кавалергардов выперли!
Ермолов (с громогласным гоготом): А как же! Демократия! Гласность! Ты спасибо скаж�