Две половинки одной души
Пролог
Кабинет напоминал любовное дитя лаборатории сумасшедшего ученого, Лас-Вегасского казино и офиса стартапа, который вот-вот разорится. На стенах мерцали экраны с «трансляциями» – где-то рождался ребенок, где-то умирал старик, а в углу экрана №666 демонстрировали особо пикантный момент из жизни средневекового монаха. Под каждым монитором красовалась наклейка: «Не стучите по стеклу! Души пугаются!»
Полки ломились от сосудов с душами – одни сияли нежным светом, другие булькали подозрительной жижей, а одна, помеченная «Фауст. Версия 2.0. Не вскрывать. Серьезно.», периодически стучала крышкой, требуя внимания.
В центре комнаты стоял стол-рулетка – не то для споров, не то для азартных игр (а в Бюро Душ разница минимальна). Вокруг него красовались барные стулья с выгравированными надписями: «Сидел Люцифер. Остался недоволен сервисом» и «Занято. Вернусь после Апокалипсиса».
В углу скромно висела доска с графиками под названием «Природа личности: душа или среда». Красная кривая «Среда» уверенно обгоняла синюю «Душу», но кто-то нарисовал поверх зеленым маркером «А если подумать?» со стрелочкой к третьей линии – «Чистая случайность».
Атмосфера висела в воздухе гуще, чем запах кофе из кружки «Лучшему Богу Вселенной», озон от разрядов божественного гнева и этот странный мистический аромат – то ли ладан, то ли шаурма, забытая еще во времена Древнего Рима.
Освещение работало по принципу «чем драматичнее, тем лучше» – полумрак нарушали только мерцающие мониторы и неоновая вывеска «Бюро Душ. Приемные часы: никогда», которая периодически мигала, словно намекая: «Да-да, вы не ошиблись адресом. Вам точно здесь не рады.»
Где-то тикали часы с циферблатом «Время до следующего Апокалипсиса». Стрелка замерла на отметке «Уже должно было случиться», но, видимо, кто-то из высшего руководства снова перенес сроки.
Над дверью висел колокольчик с табличкой «Звоните в случае конца света». Под ним мелким почерком было дописано: «Если не ответим – значит, он таки настал. Поздравляю!»
А в самом темном углу, на «Полке невостребованных душ», грустила одинокая сосуд-неудачник с биркой «Возврату не подлежит. Попробуйте в следующей жизни.»
И где-то между стеллажами шнырял божественный кот – официальный талисман Бюро. На ошейнике красовалась гравировка: «Если я на вас смотрю – вы где-то накосячили. Опять.»
Дверь в Бюро Душ с треском распахнулась, впуская внутрь порыв ветра, который тут же сдул со стола три важных документа и кофейный стаканчик с надписью «Мировое Зло. Не пить».
Тестарх даже не поднял головы. Он сидел, сгорбившись над кипой досье, в своем идеально отутюженном костюме, который даже его крылья-клешни (черные, с перьями, будто взятыми напрокат у ворона-мизантропа) не могли сделать менее официальным. Его очки в тонкой оправе холодно блестели в свете мониторов, а рука с красным штампом «Безнадёжно» двигалась с пугающей регулярностью.
– Личность – это алгоритм, – провозгласил он, ставя очередную печать. – Дайте мне одинаковые стартовые данные, и я предскажу каждый шаг. Даже этот. – Он вдруг резко повернулся и поймал бумажный самолётик, который чуть не врезался ему в лоб.
Самолётик развернулся, обнажив надпись: «А если душа захочет плюнуть на твои алгоритмы?»
– Дрим! – Тестарх сжал самолётик в кулаке, и тот воспламенился голубым пламенем.
– Ой, – раздался ленивый голос с дивана. – Моя последняя философская мысль. Как жаль.
Дрим лежал, развалясь, в пижаме с узором «танцующие пингвины в шапках Санты», попивая кофе из кружки «Я не утро». Его растрёпанные волосы торчали в разные стороны, будто он только что пережил встречу с электрическим током, а глаза светились веселым безумием человека, который знает, что сегодня – день, когда можно устроить хаос.
– О, опять спорите, – зевнул он. – Может, просто кинете монетку? Орёл – душа, решка – среда. А если монетка встанет на ребро – значит, всё решит случайный прохожий с бутербродом.
– Это не научно! – Тестарх швырнул в него горящими обломками самолётика.
– Зато весело! – Дрим увернулся, и пепел упал прямиком в розовое облако, над которым в этот момент колдовала Элария.
– Ой! – Она отпрыгнула, и её нимб-голограмма на мгновение погас, а потом замигал, как лампочка с перегоревшей проводкой. – Опять вы! Я же чистые души укладываю!
Элария была воплощением всего светлого, наивного и немного раздражающего. Её платье цвета «первый снег» (который, конечно же, никогда не таял) развевалось, даже когда ветра не было, а глаза сияли с непоколебимым оптимизмом, способным довести до белого каления даже самого спокойного демона.
– Душа – это искра! – провозгласила она, аккуратно поправляя облако. – Она преодолеет любые условия! Даже ваши… э-э-э… мрачные прогнозы.
– Искра? – Тестарх язвительно поднял бровь. – По-моему, ты слишком много времени проводишь с этими «чистыми душами». Они тебе мозги промыли.
– Нет! – Элария возмущённо надула щёки. – Они просто… ещё не испорчены!
– О, значит, мы – испорченные? – Дрим приподнялся на локте, заинтересованно глядя на неё. – Интересно. А чем именно? Грехами? Опытом? Или просто тем, что мы не верим в розовые облака?
– Вы… – Элария замялась. – Вы слишком циничные!
– Спасибо! – Дрим улыбнулся во весь рот. – Это лучший комплимент, который я слышал за последнюю вечность.
Тестарх закатил глаза и снова углубился в досье.
– Ладно, хватит болтать. У нас есть работа.
Тестарх с грохотом швырнул на стол толстенную папку с досье, подняв облако пыли, в котором тут же материализовался маленький демон-пылесос и с визгом убежал.
– Посмотрите на эту статистику! – его голос звучал, как голос профессора, объясняющего первокурсникам, что их мечты бессмысленны. – 78% личностей – продукт среды. Бедные становятся ворами, богатые – эгоистами. Всё предсказуемо, как… как…
– Как то, что Дрим опять опоздает на Страшный суд? – подсказала Элария, поправляя свой нимб, который сегодня светился нежно-розовым светом (она экспериментировала с «настроенческим освещением»).
Тестарх проигнорировал комментарий:
– Возьмите любого человека, поместите в определённые условия, и я скажу вам, кем он станет через 20 лет. Это же элементарно!
Элария фыркнула, и из её носа вылетели три маленьких светлячка (она сегодня позавтракала волшебными грибами… опять).
– Но есть же исключения! Святые в трущобах, тираны в золотых колыбелях! Душа важнее! Она как… как…
– Как кофе в твоей кружке? – раздался голос с дивана. – Ты его не видишь, но без него ты превращаешься в монстра.
Дрим лежал, закинув ноги на спинку дивана, и строил бумажные самолётики из страниц «Книги Судеб». Его сегодняшняя пижама изображала танцующих единорогов с надписью «Мой дух животного – ленивец».
– О, давайте устроим шоу! – он вдруг оживился, уронив на пол чашку с надписью «Лучший Бог на свете (по версии меня)». – Возьмём одну душу, разделим и отправим в ад и рай. Ставлю на нищету – там хоть характер будет. Богатство только портит людей.
– Это не шоу, это научный эксперимент! – возмутился Тестарх, поправляя галстук, который тут же развязался сам (галстук терпеть не мог высокомерных богов).
– О, значит, мы будем записывать результаты? – Дрим уже доставал попкорн из воздуха. – Можно будет продавать права на трансляцию в другие измерения! «Божественный эксперимент: кто кого перевоспитает?»
Элария задумалась, и её нимб начал мигать, как лампочка с перегоревшей проводкой:
– А если… а если мы окажемся неправы? Что если душа действительно сильнее обстоятельств?
Тестарх хмыкнул:
– Тогда я съем свою шляпу.
– Ты не носишь шляпу, – заметил Дрим.
– Именно поэтому это безопасное обещание.
Дрим щёлкнул пальцами, и на голове Тестарха материализовалась огромная шляпа с надписью «Я был неправ». Тестарх снял её и швырнул в Дрима, но шляпа превратилась в стаю летучих мышей и улетела в вентиляцию.
– Ну что, начинаем? – спросила Элария.
– Да! – воскликнул Дрим. – Пусть победит… э-э-э… самый упрямый!
Тестарх торжественно достал из картотеки хрустальный сосуд, внутри которого пульсировало мягкое сияние. На этикетке значилось: «Душа №3141592. Характеристики: среднестатистическая, без особенностей. Карма: нулевая. Любимый цвет: бежевый».
– Вот идеальный образец, – объявил он, как профессор, демонстрирующий особенно скучный экспонат. – Нейтральная, без кармы. Чистый лист. Если бы у неё был статус в соцсетях, там бы значилось «всё сложно» без всяких подробностей.
Элария осторожно прикоснулась к сосуду. Душа засияла ярче, заиграла радужными переливами и даже попыталась изобразить сердечко.
– Ой! – вскрикнула Элария, и её нимб вспыхнул розовым. – Она такая… чистая. Прямо как новенький ангелочек! Жалко её…
– Жалко? – Тестарх поднял бровь. – Это же научный эксперимент, а не детский утренник. Кстати, – он постучал по сосуду, – если присмотреться, можно заметить, что она слегка зевает. Идеально беспристрастный экземпляр.
Дрим, который в этот момент пытался сбалансировать карандаш на носу, вдруг оживился:
– О, отлично! – Он вскочил, и карандаш улетел прямиком в чашку кофе Тестарха. – Значит, режем пополам – одна половинка в роскошь, другая в грязь. Готовы к провалу своих теорий? Ставлю банку космической пыли, что обе превратятся в циников!
– Это невозможно, – фыркнул Тестарх, вылавливая карандаш из кофе. – По моим расчётам, богатая версия станет избалованной эгоисткой, а бедная – либо преступницей, либо святой. Вероятность 97,8%.
– А я верю в чудо! – заявила Элария, обнимая сосуд, как плюшевого мишку. Душа в ответ замигала, словно пыталась моргнуть в SOS.
В лаборатории Бюро Душ воцарилась торжественная тишина, нарушаемая только треском статического электричества от крыльев Тестарха. На алтаре из перевёрнутых томов «Книги Судеб» лежала пульсирующая душа, которая то сжималась в комок, то растягивалась в панике, будто пыталась изобразить все стадии принятия неизбежного сразу.
Тестарх с церемониальной важностью поднял Меч-Разделитель – инструмент, напоминающий нечто среднее между хирургическим скальпелем и мечом из плохого фэнтези-сериала. На клинке красовалась гравировка: «Собственность Бюро Душ. Не использовать для резки сыра. Инцидент 1428 года никогда не повторится.»
– Научный метод требует чистоты эксперимента, – провозгласил он, прицеливаясь. – Никаких внешних вмешательств. Никаких посторонних мыслей. И ради всего святого, Дрим, не смей…
– Ты хочешь сказать «не смей дышать»? – перебил Дрим, уже успевший надеть церемониальную мантию (с капюшоном в виде утки) и размахивавший бенгальским огнём. – Потому что если да, то я уже проиграл!
Элария нервно теребила край своего сияющего платья:
– А если… если им будет больно? – спросила она, наблюдая, как душа перед мечом начала дрожать, образуя вокруг себя защитный кокон из светящейся энергии.
– Боль – это субъективное понятие, – отмахнулся Тестарх. – Мы же не разрезаем душу, мы… э-э-э… разделяем её на две независимые экспериментальные группы.
– О, теперь у нас будет две проблемы вместо одной! – Дрим захлопал в ладоши, случайно поджигая табличку «Не курить» на стене. – Это как близнецы, только с экзистенциальным кризисом!
Меч опустился. На микросекунду в комнате воцарилась абсолютная тишина – даже вечный гул вентиляции замер, будто затаив дыхание. Затем…
ПОПОЛАМ!
Душа вспыхнула ослепительным светом, разделившись на две половинки, которые пульсировали в воздухе, как рассинхронизированные сердечные ритмы. Одна излучала ровное золотое сияние, другая – тревожное голубоватое мерцание.
– По стандартной процедуре, – провозгласил Тестарх, подхватывая золотистую половинку, – я отправляю образец А в условия контролируемой роскоши. Полный пакет: богатые родители, частные школы, невротическая привязанность к социальным сетям…
– А я… – Элария осторожно поймала голубоватую половинку, которая тут же прилипла к её руке, как напуганный котёнок, – отправляю образец Б в… э-э-э… условия повышенной сложности. Но я добавлю туда немного любви! И… может быть, бездомного котёнка. Чтобы было ради кого стараться!
Дрим в этот момент устанавливал на столе Божественный Будильник – устройство, напоминающее смесь атомных часов и петарды.
– Таймер поставлен! – объявил он. – Через 18 лет – разбор полётов! Достаточно времени, чтобы вырастить полноценную личность, или хотя бы интересный криминальный случай!
Тестарх и Элария синхронно подняли свои половинки души. На мгновение их взгляды встретились – холодный расчёт против наивной надежды. Где-то в этом молчаливом противостоянии прозвучал незримый стартовый выстрел.
– Эксперимент начат, – пробормотал Тестарх.
– Спокойных снов, маленькие, – прошептала Элария.
– Спойлер: не будет! – радостно добавил Дрим, нажимая кнопку запуска.
Две половинки души исчезли в вспышках света – одна в сиянии золотого ливня, другая в голубоватом каскаде искр. Где-то в этот момент в двух разных мирах родились две девочки…
…а в Бюро Душ с грохотом сработал будильник, выбросив в воздух конфетти с надписью «Спокойной ночи! Ха-ха!».
– Ты установил немедленный сигнал?! – взревел Тестарх.
– Ну а как ещё проверить, что он работает? – пожал плечами Дрим, ловя падающие конфетти ртом. – Не волнуйся, основной отсчёт пошёл. Теперь осталось только ждать… если, конечно, кто-нибудь не передумает посередине.
Элария грустно смотрела в пустоту, где только что была цельная душа:
– Вы не думаете, что они… что они будут скучать друг по другу?
– О, – Дрим вдруг оживился, – а давайте сделаем так, чтобы они видели сны друг о друге! Для… э-э-э… научного интереса.
Тестарх уже открывал было рот для возражения, но вдруг задумался. Где-то в глубине его божественного сознания шевельнулся интерес…
– Ладно, – неожиданно согласился он. – Но только если это не повлияет на чистоту эксперимента.
– Конечно-конечно, – заверил его Дрим, за спиной уже рисующий в воздухе сложную схему с надписью «Как подстроить сны, чтобы было смешнее».
Где-то вдалеке, в двух только что созданных реальностях, две новорождённые девочки, ещё не зная друг о друге, сделали первый вдох. Эксперимент начался.
В Бюро Душ воцарилась мерцающая тишина. Три бога столпились перед гигантским экраном, который то ли был монитором, то ли окном в другие миры, то ли очень дорогим телевизором с подпиской на все божественные каналы. На экране расплывались два изображения, как грязные пятна на божественном кофе.
Левая сторона экрана: Роскошная спальня в стиле «все из золота». Над кроваткой с инкрустированными алмазами прутьями склонилась няня в униформе, которая стоила больше, чем годовой бюджет небольшой страны. В воздухе витал запах денег и дорогого детского крема от опрелостей.
– Образец А доставлен, – пробормотал Тестарх, поправляя очки. – Родители: отец – олигарх, мать – экс-модель. Прогноз: первый нервный срыв в пять лет, бунт против системы в пятнадцать, зависимость от селфи-фильтров к двадцати.
В кроватке зашевелилась крошечная Лея. Её завернули в пелёнки от кутюр, а над головой уже кружила мобильная карусель с настоящими бриллиантами вместо зверушек.
Правая сторона экрана: Подвал, который даже крысы обходили стороной. Где-то капала вода, создавая идеальную атмосферу для будущей депрессии. Женщина с усталым лицом и руками, знавшими только труд, заворачивала новорождённую в тряпку, которая в прошлой жизни была, кажется, занавеской. Или тряпкой.
– Образец Б на месте, – прошептала Элария, прижимая руки к груди. Её нимб тускло мигал, как лампочка перед окончательной смертью. – Ой, там же так… так… реалистично!
– По-твоему «ужасно», по-моему «интересно развивается сюжет», – парировал Дрим, доставая из кармана попкорн, который тут же превратился в червяков. Он разочарованно вздохнул и продолжил жевать.
Мия слабо пихнула кулачком в воздух, будто уже пыталась дать отпор несправедливому миру. Где-то за кадром раздался звук полицейской сирены – идеальный саундтрек к её будущей жизни.
Тестарх склонил голову набок:
– Интересно, сохранят ли они подсознательную связь? Они же будут видеть сны друг о друге.
– О, – Дрим вдруг оживился, – а давайте сделаем, чтобы им снилось, будто они смотрят друг на друга через замочную скважину! Но не говорим, какая из них по ту сторону!
Элария всплеснула руками:
– Это жестоко!
– Это научно! – поправил Тестарх, хотя уголки его губ дёргались. – Мы должны наблюдать все аспекты.
На экране изображение начало расплываться. Лея мирно засыпала под колыбельную, которую пела нанятая оперная дива. Мия засыпала под какофонию соседской ссоры и звуки разбивающихся бутылок.
Дрим вытянул руку в театральном жесте:
– Ставки сделаны. Да начнётся игра!
Он щёлкнул пальцами, и экран погас, оставив после себя только надпись: «Возвращайтесь через 18 лет для финальных титров. Или не возвращайтесь. Как хотите.»
В Бюро Душ воцарилась тишина, нарушаемая только нервным покашливанием Эларии, звуком печати Тестарха, ставящего «Безнадёжно» на случайном документе, Дримом, пытающимся достать застрявший попкорн из зубов.
Где-то в двух мирах тихо запищали два новорождённых существа, ещё не подозревающих, что стали участниками самого дерзкого эксперимента со времён «А давайте создадим утконоса».
Где-то в Бюро Душ кто-то (скорее всего Дрим) уже готовил шарики с предсказаниями на финал шоу.
А где-то между мирами тихо пульсировала невидимая нить, связывающая две половинки того, что когда-то было целым…
Глава 1 ЛЕЯ: ПРИНЦЕССА БЕЗ РАДОСТИ
Швейцарская клиника «Санте д'Ор» встретила рождение наследницы империи Мальцевых с подобающим шиком. В палате, больше напоминавшей люкс отеля Ritz, доктор в перчатках за 5000 евро ловко извлёк на свет маленькую Лею, которая сразу же возмущённо закричала – вероятно, обнаружив, что в утробе матери Wi-Fi был быстрее.
– Поздравляю, это девочка! – объявил врач, тут же получив чек на сумму, сопоставимую с бюджетом небольшой африканской страны.
Сергей Мальцев, отец семейства, тут же достал телефон:
– Дима, внеси в протокол: «Актив №457 – дочь. Начать подготовку к IPO её Instagram к трём годам».
Его супруга Алиса, не открывая глаз (после родов нужно беречь мимику), прошептала:
– Дорогой, ты уверен, что её носик достаточно… инвестиционно привлекательный?
В этот момент новорождённая Лея чихнула. Медсестра тут же подала счёт за «дополнительную стерилизацию воздушного пространства».
Троица богов наблюдала за происходящим через экран, напоминавший реалити-шоу «Рожденные в богатстве».
Тестарх щёлкнул пальцами, и перед ним появился отчёт:
– Прогноз: первый нервный срыв в пять лет. Ставлю на истерику из-за неправильного оттенка розового. Вероятность 87,3%.
Элария умилённо прижала руки к груди, отчего её нимб замигал, как неоновая вывеска:
– Ой, она такая милая! Почему её сразу в этот холодный мир денег? Давайте добавим хоть немного любви!
– Любовь? – Дрим фыркнул, доставая из воздуха пакет попкорна. – В этом мире любовь измеряется в каратах. Ставлю сто божественных монет, что к десяти годам она взломает отцовский криптокошелёк.
Тестарх поднял бровь:
– Это не по протоколу.
– А что по протоколу? – Дрим сделал паузу для драматического эффекта. – Ах да: «Дайте ребёнку всё, кроме главного». Классика.
Няня из агентства «Baby VIP Care» (годовой контракт – скромные 200 тысяч евро) пыталась завернуть Лею в пелёнки от Gucci, но малышка упорно выкручивалась.
– Возможно, ей не нравится ткань? – предположила медсестра. – У нас есть вариант с золотыми нитями.
Сергей отвлёкся от переговоров о слиянии:
– Пусть привыкает. В этом мире либо ты носишь Gucci, либо Gucci носит тебя.
Алиса наконец открыла глаза:
– Дорогой, ты уже подумал, кто будет её крестным? Билл Гейтс или Илон Маск?
Лея в этот момент впервые в жизни заплакала. Возможно, интуитивно понимая, что оба варианта одинаково плохи.
5 лет. День рождения в стиле «Маленькая принцесса».
Лея сидела во главе стола в платье, которое стоило больше, чем годовая зарплата ее няни. Гостей – двадцать пять детей из самых «правильных»семей. Ни одного друга – только будущие бизнес-партнеры или мужья по расчету.
– Леечка, улыбнись! – мама поправляла ей корону, одновременно проверяя отражение в зеркале.
– Я не хочу торт с золотом, – надула губы Лея. – В прошлом году тоже был золотой. Скучно.
Няня в панике позвонила кондитерской. Через сорок минут привезли новый – с бриллиантовой пудрой. Лея толкнула его вилкой и заплакала.
Она чувствовала скуку. Каждый день – один и тот же идеальный, вылизанный мир. Также одиночество было ее верным спутником. Даже собака (породистый мальтийский бишон) любила ее только за корм из ресторана. А еще она ощущала злость. Особенно когда отец отменял их редкие встречи из-за «очень важных переговоров».
Впервые странный сон приснился ей в шесть лет.
«Лея стояла посреди грязного двора. На ней были рваные кеды, а в руке – кусок чёрного хлеба. Вокруг кричали дети, смеялись, дрались. Одна девочка – с её лицом, но с озорными глазами – толкнула её и забрала хлеб.
– Отдай! – закричала Лея во сне.
– Сама добудь! – засмеялась та девочка и убежала.»
Лея проснулась в слезах.
Утро она рассказала сон няне:
– Мне приснилось, что я бедная! – заявила она няне.
Та перекрестилась:
– Господи, какой кошмар! Давай съедим шоколадный фонтан и забудем.
Но сны повторялись.
«Та же девочка (Лея уже знала – Мия) лезла через забор за яблоками. Упала, разодрала колено, но смеялась.»
Лея впервые почувствовала зависть к таким простым вещам, как разодранное колено.
Потом были еще сны:
«Мия обнимала какую-то женщину в старой кофте. Та гладила её по голове и называла «солнышко».
Лея проснулась с ощущением, будто её обокрали.
Тестарх изучая данные говорит:
– Интересно. Связь между ними усиливается. Лея начинает чувствовать чужую жизнь как свою.
Элария была в восторге:
– Она же завидует! Значит, в ней есть что-то человеческое!
Дрим жующий попкорн отвечает:
– Скоро она либо сойдет с ума, либо сбежит в трущобы. Ставлю на второе.
Лея тем временем разбила зеркало в ванной – впервые не случайно, а нарочно. Ей хотелось, чтобы хоть что-то в её идеальной жизни дало трещину.
Восьмилетняя Лея сидела за партой стоимостью с ипотеку обычного учителя и скучала. Кабинет математики в Академии будущих лидеров больше напоминал коворкинг Google, чем школу – стеклянные стены, кресла-пуфы и учительница, которая улыбалась ей так сладко, что у Леи портились даже здоровые зубы.
– Пять плюс семь? – спросила мисс Кемпбелл, многозначительно подмигивая.
– Сто двадцать, – буркнула Лея, рисуя в тетради карикатуру на отца.
– Великолепно! Видите, дети, какая у нас одарённая ученица! – учительница захлопала в ладоши. Остальные дети, чьи родители платили поменьше, зааплодировали с разной степенью искренности.
– Опять этот цирк, – думала Лея, глядя, как учительница незаметно проверяет телефон – вероятно, уже пришёл бонус за сегодняшнее унижение. Она знала, что её «успехи» фальшивые, как папины обещания пойти с ней в зоопарк.
В коридоре её ждал единственный человек, готовый выслушать – Дмитрий, папин ассистент. Тридцать лет, костюм за 300 тысяч и мечта стать вице-президентом.
– Лея Солнце, как прошёл урок? – он расплылся в улыбке, от которой у девочки сводило скулы.
– Скучно. Хочу домой.
– Но сегодня же мастер-класс по декламации стихов на трёх языках!
– Хочу. Домой. – Лея скрестила руки, и Дмитрий мгновенно достал телефон. Он знал – если папа узнает, что принцесса расстроена, о повышении можно забыть.
По дороге в лимузин Лея спросила:
– Дима, а если я действительно тупая, папа меня разлюбит?
Дмитрий поперхнулся своим латте:
– Что ты! Ты же… э-э… особенная! Вот посмотри… – он судорожно полез в портфель и достал новенький iPad, – Твой папа прислал подарок!
Лея взглянула на гаджет и закатила глаза. В прошлый раз, когда она сказала, что скучает, он прислал вертолёт. Настоящий. Которым нельзя управлять без лицензии.
Дома её ждала мать – точнее, её духи и записка: «Ушла на ланч с редактором Vogue. Твоё новое платье в шкафу. Целую. Мама.»
Лея пнула стену, оставив след от Louboutin на обоях за 200 тысяч за рулон. В этот момент зазвонил видеофон – лицо отца заполнило экран во всю стену.
– Лея! Я в Дубае! Видишь Бурдж-Халиф за мной? – он размахивал руками, как ведущий ток-шоу. – Купил тебе остров! Ну, почти купил. Как дела в школе?
– Пап, а можно я пойду в обычную школу?
Сергей Мальцев замер, будто у него зависла операционная система. Затем рассмеялся:
– Хорошая шутка! Слушай, мне надо бежать – подписываем контракт с принцем. Люблю тебя!
Экран погас. Лея швырнула в него пульт (который, конечно же, не разбился – он же бронированный) и пошла рыдать в гардеробную. Плакать в шубах от Valentino было мягче.
Тестарх склонился над экраном:
– Классический случай депривации при гиперопеке. Предсказуемо. На 97,3%."
Элария всхлипывала в платок, сотканный из облаков:
– Она же просто хочет любви! Может, подарить ей щенка? Щенки делают всех добрее!
Дрим, развалившись на диване и жуя божественный попкорн, фыркнул:
– Щенок? Да она его на следующий день в Gucci оденет и будет тыкать им в Instagram. Давайте лучше подарим ей книгу «Как свергнуть родителей и захватить бизнес». Для разнообразия.
Тестарх поднял бровь:
– По моим расчётам, этот сценарий вероятен на 68,4%. Особенно если…
В этот момент на экране Лея достала из кармана гвоздь (где она его взяла – тайна) и царапнула им дверцу лимузина. Маленькая, едва заметная трещинка в идеальном мире.
– О-о-о, – протянул Дрим. – Начинается.
Тринадцатилетняя Лея устроила в гардеробной бойню, достойную фильмов Тарантино. Дизайнерские сумки летели на пол, платья с криками «это последняя коллекция!» срывались с вешалок, а хрустальная туфелька от Jimmy Choo совершила эффектный прыжок в зеркало стоимостью с бюджет небольшой страны.
– Я НЕ ПОЙДУ НА ЭТУ ТУПУЮ ВЕЧЕРИНКУ! – её крик услышали даже телохранители на первом этаже, но они лишь переглянулись и продолжили играть в покер. Они уже привыкли.
Причиной истерики был очередной забытый день рождения. Сергей Мальцев, находясь на переговорах по покупке небольшого острова в Карибском море (который он, кстати, собирался подарить дочери), просто… не позвонил. Опять.
– Леечка, ну что ты как маленькая! – вздохнула мать, не отрываясь от созвона с личным стилистом. – Папа же купил тебе этот миленький остров! Или… э-э… собирается купить. Иди приведи себя в порядок, через час приедет фотограф из Forbes Teen.
Лея разбила очередной телефон (седьмой за этот год) об мраморный пол, но даже это не принесло облегчения. Вместо этого она почувствовала знакомую пустоту – как будто внутри неё был огромный особняк, в котором никто не жил.
Вечеринка в честь «восходящей звезды светской тусовки» (так её назвал организатор за внушительный чек) оказалась ещё более фальшивой, чем её улыбка для инстаграма. Полупьяные наследники состояний обсуждали, чей папа купил более крутой самолёт, а «подруги» делали селфи, стараясь поймать в кадр её новое колье от Cartier.
– Лея, ты просто огонь сегодня! – причмокнула Соня, дочь нефтяного магната, целуя её в щёку и тут же вытирая помаду салфеткой. – Ой, а можно твое колье примерить? Для сторис!
Лея фальшиво улыбнулась и незаметно сбежала через чёрный ход. Её ждал лимузин (конечно же), но вместо дома она приказала водителю ехать «просто куда-нибудь». Тот, привыкший к странным просьбам, молча повёз её по ночному городу.
В машине она открыла инстаграм: 2.3 миллиона подписчиков, сотни восторженных комментариев… и ни одного человека, которому можно было написать «Мне так плохо».
В четыре утра, когда даже телохранители заснули на посту, Лея сидела в золотой ванной (форма – лебедь, конечно же) и смотрела, как её слёзы падают в воду с бриллиантовой пеной. Она ненавидела эту жизнь. Ненавидела фальшивые улыбки, ненавидела подарки вместо внимания, ненавидела себя за то, что у неё «всё есть», а счастья – нет.
Утром её ждал новый наряд (чёрный, как её настроение), профессиональный визажист и улыбка «счастливой наследницы» для прессы. Маска была надета. Спектакль продолжался.
Тестарх изучал графики, которые показывали стремительный рост уровня депрессии у Леи.
– Депрессивные тенденции. Как и ожидалось. Вероятность суицидальных мыслей – 34,7% и растёт."
Элария в очередной раз вытирала слёзы облачным платком:
– Она же просто хочет любви! Почему никто не видит? Давайте пошлём ей ангела-хранителя!
Дрим, развалившись на диване и доедая божественный попкорн, закатил глаза:
– Ангела? Да она его заставит чистить её туфли. Хотите пари, что её первый бойфренд окажется авантюристом? Я даже имя угадаю – Марк!
Тестарх поднял бровь:
– Марк? Слишком банально. По моим данным, 78% авантюристов в её кругу действительно зовут Марками. Это…
В этот момент экран показал, как Лея в ярости швыряет в стену свою последнюю игрушку – куклу, которая умела говорить «Я люблю тебя» на трёх языках. Голова куклы отлетела, и из неё высыпались… конфетти. Даже её игрушки были фальшивыми.
Дрим фыркнул:
– Ну всё, скоро она или сбежит, или взорвёт особняк. Ставлю на второе.
Ресторан «Эгоист» встретил семейство Мальцевых мертвой тишиной, которая бывает только в местах, где счёт за ужин равен бюджету небольшой космической программы. Хрустальные бокалы боялись звенеть, чёрные икра дрожала в ожидании своей участи, а сомелье молился всем известным ему богам, чтобы сегодня не случилось…
– ЭТО ЧТО ЗА ПАРОДИЯ НА ШАМПАНСКОЕ?! – голос Леи разорвал атмосферу чопорности, как нож – шелковую штору.
Шестнадцатилетняя наследница вскочила, опрокинув бокал, который разбился с жалобным звоном. – Ruinart Blanc de Blancs 2008 года должны подавать при 8 градусах! Не при 8,5, не при 7 – при ВОСЬМИ! Это же элементарно!
Отец, не отрываясь от разговора по телефону («Да, Петрович, тот самый остров…»), жестом приказал официантам сменить бутылку. Мать в это время делала селфи, стараясь не попасть в кадр с дочерью-скандалисткой.
– Леечка, успокойся, – прошептала она сквозь зубы, улыбаясь для камеры. – Нас снимает блогер за соседним столиком.
– А мне плевать! – закричала Лея, чувствуя, как горячие слёзы катятся по щекам. Вы все – фальшивые! Этот ресторан – фальшивый! Эта ваша любовь – фальшивая!
С последним криком она бросилась к выходу, сметая по пути поднос с десертами. Шоколадный суфле полетел прямиком на кринолиновое платье светской львицы, которая только что писала твит о «воспитанности нового поколения элиты».
В туалете «для особых гостей» (золотые краны, мраморные стены и личный гардеробщик) Лея била кулаками по раковине, когда дверь распахнулась.
– Леечкааа, – пропела Соня, её «лучшая подруга». – Не переживай, у меня есть кое-что для настроения! – Ловким движением она высыпала дорожку кокаина на зеркало, украшенное инкрустацией из настоящего золота.
– Отвали, – Лея резко оттолкнула её. – Мне и так плохо.
– Ой, да ладно тебе! – Соня фыркнула, слизывая порошок с ногтя. – Ты же Мальцева! У тебя ВСЁ есть!
– Вот именно, – прошептала Лея, глядя на своё отражение в зеркале, испачканном наркотиками. – Всё. Кроме всего. И я не хочу добавлять еще и это! – она указала в сторону рассыпанного порошка и высыпала его в раковину.
Дома её ждала ванна, выточенная из цельного куска оникса, наполненная водой с лепестками роз и настоящим золотом (потому что почему бы и нет). Лея погрузилась в неё, как в свои мысли, и вдруг заметила, что плачет. Настоящими слезами, а не теми, что она иногда выдавливала для папарацци.
– Кто я вообще такая? – спросила она у своего отражения в золотом смесителе. Кукла? Аксессуар? Инвестиционный проект?
Ответа, конечно, не последовало. Только пузырьки дорогой французской соли для ванн, лопающиеся на поверхности, как её мечты о нормальной жизни.
Тестарх склонился над графиками, которые теперь напоминали кардиограмму после инфаркта.
– Пик экзистенциального кризиса. Пора вводить переменные. Связь между душами усиливается на 7,8% в час.
Элария утирала слёзы шлейфом своего платья.
– Может, ей приснится Мия? Чтобы поняла, что не всё потеряно? Чтобы увидела, что можно быть счастливой без золотых смесителей!
Дрим, балансируя на спинке кресла и жуя божественный попкорн, закатил глаза.
– Или приснится, что она Мия. И проснётся в крике от ужаса, увидев свою «новую» жизнь. Я обожаю драму! – Он бросил горсть попкорна в воздух, где те превратились в миниатюрных ангелов и тут же разбились о пол. – Кстати, ставлю на то, что после этого сна она сбежит из дома.
Тестарх поднял бровь.
– Вероятность 64,3%. Но сначала…
На экране Лея вылезала из ванны, её отражение в золотых поверхностях дробилось на сотни маленьких Леек, каждая из которых кричала беззвучным криком.
Лея проснулась с криком, вцепившись в шелковые простыни так, будто падала с небоскреба. Пот стекал по спине, сердце колотилось, а под ногтями…
Она подняла дрожащие руки к глазам.
Грязь. Настоящая, вонючая, уличная грязь. Та, что остаётся под ногтями, когда копаешься в мусорном баке в поисках еды.
– Няня! – её визг разнёсся по спальне. – Срочно вызовите Марину! И чтобы с дезинфекцией!
Пока личный косметолог летела на сигнале тревоги (контракт пункт 14: экстренные вызовы), Лея скребла кожу лосьоном за 3000 евро за унцию. Но запах трущоб – дешёвого бензина, помоек и чего-то тёплого, живого – не выветривался.
– Это просто кошмар от переедания, – убеждала она себя, глядя в зеркало. – Вчерашний ужин в «Эгоисте» явно был с просроченными трюфелями.
Но во сне она снова была той девочкой.
«Она стояла босиком в луже возле какого-то грязного рынка. В руке – три помятые купюры. Какой-то мужчина с лицом, похожим на отбивную, орал на неё:
– Мишка, где остальные деньги?!
И самое страшное – она ответила. Голосом, но своим, и не своим одновременно:
– Дядя Вова, это всё, что дали за сигареты…»
Проснулась она с вкусом табака на языке. А потом был другой сон:
«Крошечная комната. Запах плесени и дешёвого супа. Женщина в стоптанных тапочках гладила её по волосам:
– Моя умничка, всё наладится.
И Лея – нет, не Лея – Мия! – прижималась к ней, чувствуя, как от этого тепла внутри всё сжимается в тугой комок.»
Проснулась с мокрым от слёз лицом.
Утром мать, разглядывая её за завтраком через бокал с фрешем из редких ягод, внезапно заявила:
– Доченька, я записала тебя к доктору Штерну. Он психолог всех звёзд. 500 евро в час. Он точно поможет тебе разобраться с этими снами.
Лея медленно положила ложку с чёрной икрой (сегодня она казалась ей отвратительной).
– Я не сумасшедшая.
– Конечно нет, солнышко! – мать нервно засмеялась. – Просто… у тебя последнее время такой дикий взгляд. Как у того бездомного у нашего клуба.
Экраны показывали Лею, которая в сотый раз мыла руки, и Мию, в тот же момент отряхивавшую грязь с поношенных кед.
Тестарх склонился над прибором:
– Интересно… Связь усиливается. На 73,8% больше нейронных импульсов, чем вчера.
Элария кружила вокруг экрана, оставляя за собой след из радужной пыли:
– Она начинает ЧУВСТВОВАТЬ! Это же чудесно! Скоро она поймёт…
Дрим, балансируя на спинке кресла с миской попкорна, перебил:
– Скоро она или сбежит в трущобы, или сломает психику дорогому психологу. – Он бросил горсть попкорна в воздух. – Ставлю на второе!
На экране Лея в ужасе разглядывала новую мозоль на ладони – точную копию Мииной.
Тестарх хмыкнул:
– Готовьтесь, господа. Эксперимент выходит на новый уровень.
Дрим зловеще засмеялся:
– О, скоро будет весело!
За его спиной незаметно ожила доска с графиками. Надпись «Душа vs Среда» замигала и сменилась на новую: «А что, если и то, и другое?»
Кабинет психолога напоминал музей современного искусства – белые стены, диван из шкуры единорога (или что-то очень похожее), и повсюду хрустальные пирамидки «для гармонизации энергетических потоков». Доктор Штерн, чья борода стоила больше, чем годовая зарплата обычного терапевта, сидел в кресле, напоминающем трон, и делал заметки золотой ручкой.
– Итак, Лея, – его голос звучал, как мёд, намазанный на бархат. – Ваша мать говорит, вас беспокоят… необычные сны?
Лея ёрзнула на диване, стоившем как небольшой автомобиль. Её взгляд упал на часы доктора – Patek Philippe. «Он даже психотерапию превращает в демонстрацию статуса», – подумала она.
– Мне снится, что я… другая, – начала она осторожно. – Живу где-то в трущобах. И это настолько реально, что… – она разглядывала свои идеально обработанные ногти, – …иногда я просыпаюсь и чувствую запах помойки.
Доктор Штерн сделал заметку (возможно, просто рисовал доллар в блокноте).
– Фасцинирующе! Это классический случай эскапизма. Ваше подсознание создаёт альтернативную реальность, чтобы сбежать от… – он жестом обозначил весь её роскошный образ жизни, – …всего этого.
Лея резко подняла голову:
– Вы думаете, я… хочу быть бедной?
– Нет-нет, дорогая моя, – доктор снисходительно улыбнулся. – Вы хотите быть настоящей. А в ваших снах – эта девочка…
– Мия, – автоматически подсказала Лея.
– Да, Мия. Она для вас – символ подлинности. Грязь, борьба, даже голод – всё это метафоры духовного голода, который вы испытываете.
Лея сжала подушки дивана (100% гималайская шерсть, ручной работы).
– Но почему тогда мне снится, что я… она? Почему я чувствую то, что чувствует она?
Доктор Штерн задумался настолько глубоко, что даже его борода казалась более одухотворённой.
– Возможно, это ваше второе я. Та часть личности, которую вы подавляете в себе. Та, что хочет… – он поискал подходящее слово, – …пачкать руки.
В этот момент за окном пролетела птица и наследила на идеально чистую витрину. Лея почему-то восприняла это как знак.
Поздней ночью Лея лежала в кровати размером с теннисный корт, укутанная в одеяло из шерсти викуньи (конечно же), и смотрела на звёзды через стеклянный потолок. Сеанс у психолога не принёс ответов – только больше вопросов.
– Мия… – прошептала она, засыпая.
И словно в ответ, где-то в глубине сознания послышался смех – грубоватый, настоящий, живой.
Экран с изображением спящей Леи мерцал в полумраке. Надпись появилась кроваво-красными буквами:
«Образец А: стабильно несчастна. Ожидаем прорыва или полного краха. Продолжение следует…»
Дрим бросил горсть попкорна в экран:
– Ставлю на крах! Полный, громкий, с разбитыми хрустальными потолками!
Элария грустно вздохнула:
– А я верю в прорыв. Она ведь почти готова понять…
Тестарх скрестил руки:
– По моим расчётам, вероятность нервного срыва – 89,7%. Вероятность побега – 64,3%. Вероятность того, что Дрим испортит наши данные – 100%.
Дрим только рассмеялся и достал ещё одну порцию попкорна. Где-то в двух мирах две девочки, ещё не зная друг о друге, повернулись во сне на бок – в унисон.
Глава 2 МИЯ: КОРОЛЕВА ТРУЩЕБ
Мия появилась на свет в подъезде дома №7 по улице Забвения – того самого, где последний ремонт делали еще до того, как президент сменился впервые. Когда начались схватки мать вызвала скорую, но ехала она в этот район очень долго. И роды принимала соседка тетя Груня, которая между схватками успевала прикладываться к флакону одеколона «Сирень».
– Девочка! – хрипло объявила она, перерезая пуповину ржавыми ножницами. – Третья за этот месяц в нашем подъезде. Мужики совсем спились, одних девчонок плодят.
Первый вдох Мии был пропитан запахом плесени, дешевого табака и безнадеги. Это станет её фирменным ароматом на всю жизнь.
Отец, узнав о рождении ещё одной «нахлебницы», в лучших традициях отметил событие – разбил бутылку о стену роддома и ушел в запой на три недели. Мать, не успев оправиться от родов, уже мыла полы в пятиэтажке за миску супа.
Мия спала в ящике из-под водки, утепленном старыми газетами «Правда». Над ее «колыбелью» висел проржавевший гвоздь – будущая погремушка.
Холодильник скрипнул жалобно, будто живой, когда пятилетняя Мия потянула за ручку. Пустота внутри пахла затхлостью и отчаянием. Только бутылка с горчицей, давно высохшая, стояла как памятник их нищете.
– Ма-ам… – хныкал Ваня, прижимаясь животом к холодной плите. Его ребра выпирали, как спицы сломанного зонтика.
– Закрой варежку! – Мия стукнула кулаком по столу, подражая пьяным крикам отца. Стол дрогнул, посыпались крошки вчерашнего хлеба. Ваня тут же начал их собирать дрожащими пальчиками.
Лавочник Степан Петрович за прилавком дремал, обложившись мешками с мукой. Его лицо, похожее на смятый бумажный пакет, подергивалось во сне. Мия прижалась к запотевшему стеклу, наблюдая, как золотистые буханки лежат на полке, прямо у края…
Хруст. Первая кража произошла почти сама собой. Маленькие ручонки, привыкшие рыться в мусоре, действовали точнее карманника. Буханка исчезла под рваной кофтенкой, пропитанной запахом дешевого мыла.
– Ах ты шкода! – громыхнуло сзади. Камень врезался в лопатку, но Мия уже мчалась, прижимая драгоценный груз. Ваня подхватил ее под лестницей, где пахло кошачьей мочой и надеждой.
– Делим пополам, – прошептала Мия, разламывая хлеб. Ванины глаза стали огромными, когда он впился зубами в мякиш. В этот момент Мия впервые почувствовала себя взрослой.
Той же ночью, когда Ваня сладко посапывал, наевшись впервые за три дня, Мия увидела странный сон.
«Она сидела за столом, заставленным едой. Но что-то было не так – руки были слишком чистые, платье слишком розовое. Перед ней стояла девочка с ее лицом, но в слезах.
– Почему ты плачешь? – спросила Мия во сне.
– Я не знаю, – ответила та девочка. – У меня все есть, но…»
Проснулась Мия от собственного крика. Ваня вскрикнул испуганно.
– Чего орешь? – пробормотал кто-то за стеной, стуча кулаком.
Мия трясущимися руками проверила – да, она все еще в их комнатке, где обои свисают клочьями. Но во рту остался привкус… шоколада? Как будто она действительно пробовала тот торт из сна.
– Миш… что такое шоколад? – прошептал Ваня, прижимаясь к ней.
– Богатская жрачка, – буркнула Мия, но в голове крутился образ той плачущей девочки. Почему у нее все есть, а она ревет, как последняя дура?
Утром она украла не только хлеб, но и обертку от шоколадки из мусорного бака. Спрятала под матрас – как доказательство, что та девочка не приснилась.
Запах гниющих овощей из мусорного контейнера смешивался с пылью августовской жары, когда семилетняя Мия услышала крик, разнесшийся по всему двору:
– Выбрасывают!!!
Это слово действовало на местную ребятню сильнее пожарной тревоги. Старый Иван Семеныч, хозяин продуктового ларька, выносил на помойку просроченные макароны. Не те красивые, в целлофане, а рассыпчатые, в рваных бумажных пакетах. Но для голодных желудков это был пиршественный стол.
Мия, сидевшая на корточках и чинившая Ванины сандалии изолентой, мгновенно вскочила.
– Сиди тут! – бросила она брату, уже разворачиваясь в сторону разворачивающейся драмы.
Двадцать грязных, полураздетых детей окружили мусорный бак, как стая гиен. Иван Семеныч только махнул рукой и ушел в ларек, хлопнув дверью. Началось.
Мия нырнула в самую гущу, работая локтями, как заправский боксер.
– Отвали, это мое! – заорал рыжий детина лет десяти, пытаясь вырвать у нее уже схваченный пакет.
Ответом ему стали зубы, впившиеся в его грязную руку. Мальчишка взвыл, но не отпустил добычу. Кто-то сзади дернул Мию за косички, она почувствовала, как волосы вырываются с корнем.
Вдруг – острая боль в левой руке. Разбитая бутылка из-под пива, случайно или специально, провела кровавую дорожку от запястья до локтя. Кровь брызнула в лицо соседке, та завизжала и отпрянула.
– МОИ! – зарычала Мия, уже не разбирая, кто перед ней.
Ее кулак со всего размаху врезался в нос рыжему. Хруст, крик, и пакет наконец оказался в ее окровавленных руках. Она прижала его к животу и бросилась прочь, оставляя за собой кровавые капли на асфальте.
– Три шва, – сказала тетя Груня, прикуривая новую сигарету от старой. – Плата – банка тушенки. Не той бурды, что по талонам, а нормальной.
Мия кивнула, стиснув зубы, когда игла вонзалась в плоть. Она не проронила ни звука, хотя слезы сами катились по грязным щекам.
– Ты, пацанка, крутая, – одобрительно хрипела Груня, завязывая последний узел. – Из тебя толк будет.
Вечером в их комнатке пахло настоящим пиром. Макароны, сваренные на соседской плите, дымились в жестяной миске. Ваня глотал их, почти не жуя, а Мия с гордостью смотрела на свою перевязанную руку.
– Миш, ты как в кино! – восхищенно прошептал брат, касаясь пальцами бинтов. – Как настоящая бандитка!
– Не бандитка, – поправила его Мия, впервые чувствуя себя не воришкой, а победительницей. – Королева.
Она отломила кусок хлеба (уже честно купленного на деньги от сданных бутылок) и обмакнула в подсолнечное масло. В этот момент, с полным ртом и перевязанной рукой, она была счастливее той плачущей девочки из своих снов.
На стене дрожала тень от коптилки – корона на голове королевы трущоб.
Морозный ноябрьский вечер. Десятилетняя Мия возвращалась со свалки, таща за собой мешок с металлоломом – сегодняшний «улов» должен был принести пару сотен рублей. В кармане жгло украденное яблоко для Вани. Она уже представляла, как братишка обрадуется, как его глаза загорятся…
Резкий крик прорезал промозглый воздух. Знакомый голос. Ваня.
Мия бросила мешок и рванула на звук. За углом пятиэтажки разворачивалась знакомая картина: пятеро пацанов из соседнего двора окружили Ваню. Самый крупный, Генка по кличке Цыпа, держал в руках Ванины кроссовки – единственные более-менее приличные ботинки, доставшиеся им от благотворительной организации.
– Отдай! – хрипел Ваня, пытаясь вырвать свою обувь.
Цыпа со смехом поднял кроссовки выше.
– Чё, сопляк? Ты до них ещё не дорос!
Мия не кричала, не ругалась. Она просто вошла в круг, как торнадо врывается в тихий городок. Первый удар – локтем в солнечное сплетение ближайшему подручному. Тот сложился пополам с булькающим звуком.
– О, пацанка припёрлась! – засмеялся Цыпа, но смех его был нервным. Все знали – с Мией шутки плохи.
Она не стала тратить время на разговоры. Прыжок, ухват за волосы – и Цыпина голова с глухим стуком встретилась с кирпичной стеной. Кроссовки упали в грязь.
Остальные трое набросились на неё разом. Кулак в живот, пинок по ногам. Чей-то зуб оставил кровавую метку на её костяшках. Но Мия дралась как одержимая – ногтями, зубами, даже головой.
Когда один из нападавших схватил её сзади, она со всей силы ударилась затылком ему в нос. Тёплая кровь брызнула ей на шею.
– Ты как пацан! – закричал кто-то, отползая. В голосе слышалось не столько презрение, сколько уважение.
Мия выпрямилась, вытирая окровавленный рот. "\
– А ты как тряпка! – она плюнула алой слюной прямо между ног отступающему Генке.
Тот потупил взгляд первым.
Вернувшись домой, Мия отдала кроссовки Ване.
– Носи. Теперь никто не отнимет.
Но настоящей наградой стало то, что случилось утром. На пороге их квартиры стояла банка сгущёнки и три картофелины. На крышке синей ручкой было нацарапано: «Для Мишки».
Тетя Груня, курившая на лавочке, кивнула ей:
– Теперь ты своя, пацанка. Уважают.
Мия ничего не ответила. Она просто разломила пополам самую крупную картофелину и сунула половину в рот. Тёплая, сладковатая, чуть земляная на вкус. Лучший завтрак в её жизни.
В этот день она впервые почувствовала – в этом жестоком мире у неё появилось нечто ценнее еды. Уважение. И оно, оказывается, тоже может согревать холодными ночами.
Тестарх склонился над экраном:
– Показатели выживаемости превышают прогнозы на 38%. Любопытно.
Элария умилённо смотрела, как Мия делится последней конфетой с братом:
– Она же добрая! Смотрите, она…
– Добрая? – Дрим фыркнул, бросая в экран косточки от божественных крылышек. – Она просто метит свою территорию. Скоро весь район будет её.
На экране Мия засыпала, сжимая в руке заточку – подарок местного авторитета. За окном выли сирены, а в щели под дверью поддувал зимний ветер.
6:30 утра. Ледяной луч зимнего солнца пробивался сквозь трещину в замерзшем окне. Двенадцатилетняя Мия проснулась от знакомого звука – хлопнувшей входной двери. Мать ушла на первую из своих трех работ, даже не разбудив их.
Она потянулась к жестяной банке на подоконнике – их импровизированному холодильнику. Пусто. Опять. Только крошечный кусочек сливочного масла, завернутый в газету, да пол-ломтя черствого хлеба.
– Вань, вставай, – Мия тряхнула брата за плечо. – Если быстро, может, чай горячий остался.
Чай, конечно, остыл. Но главное – он был. Мия разломила хлеб на две неравные части. Большую – Ване.
– Съешь быстрее, пока… – она не договорила. Дверь скрипнула.
В проеме стоял соседский кот Барсик – единственный, кто приходил к ним регулярно. Но сегодня за ним маячила тень – старшеклассник Серега из квартиры 14.
– О, пацанята завтракают! – он ухмыльнулся, показывая кривые зубы. – Поделитесь с гостем?
Мия молча прикрыла Ванину порцию спиной. Ее пальцы сами собой сжались в кулаки.
Серега засмеялся: «Расслабься, я пошутил. Хотя…» – его взгляд скользнул по их скудным запасам, – «…может, вам помочь? У меня есть дело для шустрой девахи.»
8:00. Школа. Мия ненавидела эти желтые стены, пахнущие дезинфекцией и отчаянием. Но здесь было тепло. И главное – в столовой сегодня давали гречку с подливой.
– Мальцева! Опять без формы! – рявкнула завуч.
Мия показала язык ей в спину. Форма? У нее одна рубашка на все случаи жизни, и та с чужого плеча.
После урока математики в столовой она украдкой сунула в карман две булочки. Одна – для Вани. Вторая… Вторая для старухи Нины с первого этажа, у которой не было родных.
14:30. Свалка. Ржавые банки, битое стекло, запах разложения. Мия, как профессиональный археолог, копалась в грудах мусора.
– Алюминий – 50 рублей за кило, – бормотала она, выковыривая банки из-под пива. – Пластик – 20. Жесть – гроши.
Ее руки, покрытые царапинами, работали автоматически. Где-то здесь должна быть та самая груда… Да! Пять целых бутылок из-под дорогого виски. Минус одна – для Серегиного «дела». Остальные – их еда на завтра, если смогут продать.
17:00. Работа для Сереги.
Темный подъезд. Пахло мочой и опасностью.
– Просто проследи, когда тетка из 35-й уходит, – шептал Серега, суя ей в руку леденец. – И свистни.
Мия швырнула конфету под ноги.
– Дай сто рублей. Или сам следи.
Серега засмеялся:
– Пацанка! Ладно, держи.
Она сунула смятые купюры в носки – самый надежный банк в их районе.
19:30. Дом. Ваня сидел на кровати, разглядывая свою добычу – три тетрадных листа и карандаш.
– Миш, научи рисовать?
Мия вздохнула. Достала из-под матраса книгу – потрепанный том сказок, подаренный старухой Ниной.
– Лучше читать будем, – она устроилась поудобнее, – Сегодня про… про страну, где у всех есть еда.
Ваня прижался к ее худенькому плечу. За окном выли сирены, где-то грохотали выстрелы. Но здесь, в их маленькой крепости из одеял и книг, было тихо.
Мия гладила брата по волосам, мысленно подсчитывая: бутылки – 120 рублей, Серега – 100, завтра можно будет купить молока…
Главное правило выживания: не доверять никому. Кроме одного маленького человечка, который верил, что она сможет сотворить чудо. Хотя бы на страницах потрепанной книги.
Ледяной февральский ветер выл в щелях их барака, как голодный зверь. Мия прижала к себе Ваню, накрывая его своим стареньким пуховиком. Брат сопел, прижимаясь к ее ребрам – его личный термометр всегда показывал «холодно», если не чувствовал ее дыхания на макушке.
Той ночью сон нашел ее неожиданно быстро. Обычно она ворочалась часами, прислушиваясь к скрипам дома, к шагам за дверью. Но сегодня…
«Она стояла посреди комнаты, которая была больше, чем вся их пятиэтажка. Пол блестел, как лед на луже, в которой тонут монеты. Стены – нет, это были окна во всю высоту, и за ними…
– Москва, – прошептала Мия, хотя никогда не видела столицу. Город лежал у ее ног, как брошенная игрушка.
Вдруг – движение. В зеркале, которое оказалось дверью, появилась девочка. Та самая, из прошлых смутных снов. Блондинка в шелковом платье цвета, которого нет в Миином мире.
– Опять ты, – хрипло сказала Мия.
Девочка – Лея – подняла глаза. Они были красными, будто она тоже провела ночь на морозе. Только Мия замерзала без тепла, а эта – без… без чего?
– Уйди! – внезапно закричала Лея. – Не смей приходить в мои сны!
Мия оскалилась:
– Ты в моих! И перестань реветь, дура! У тебя же все есть!»
Стены роскошной комнаты дрогнули. На секунду Мия увидела – нет, прочувствовала – что-то важное. Пустоту за красивыми вещами. Одиночество, которое не согреет никакой камин.
Она проснулась с сердцем, колотящимся как вор в закрытой лавке. Ваня всхлипывал во сне. Мия прижала его крепче, вытирая пот со лба.
«Как можно быть несчастной, когда у тебя ЕДА ЕСТЬ?!» – прошипела она в темноту, но вопрос повис в воздухе, как неразменный рубль.
Три ночи спустя сон пришел другой. Страшный.
«Мия – нет, она была Леей – сидела за столом, уставленным едой. Но руки не слушались. Вилка – слишком тяжелая. Блюда – их так много, что тошнит от одного вида.
– Дорогая, тебе не нравится трюфели – спросила женщина напротив. Мать. Но не мама.
Мия-Лея подняла глаза и закричала. У всех за столом не было лиц. Только гладкие маски с нарисованными улыбками.
– Что с тобой?! – «мать» наклонилась, и из-под воротника посыпался песок. Весь ресторан начал рассыпаться, как старый пирог.»
Мия проснулась с воплем. Рука сама потянулась под подушку – проверять, на месте ли нож. Но мысли крутились вокруг одного:
– А что, если у той жизни свои трущобы? Без стен, но с решетками?
Ваня заворочался. Мия натянула на него одеяло, сшитое из старых свитеров.
– Спи, солнышко, – прошептала она словами, которые никогда не слышала от матери.
А в голове роились новые мысли – может, эта Лея не избалованная дура? Может, она тоже… заперта?
На улице завывала вьюга. Мия прислушалась – казалось, в ее тоне появились новые ноты. Жалость? Нет, она еще не знала этого слова. Но что-то близкое, как голод в соседнем желудке.
Двор был пуст, кроме кучки местных гопников, собравшихся у мусорных баков. Их смех резал воздух – грубый, безрадостный, как всё в этом районе. Мия шла мимо, таща за собой мешок с пустыми бутылками, когда услышала жалобное мяуканье.
– Давай, сука, прыгай! – орал самый крупный из них, здоровый детина с выбритыми висками. Он держал за шкирку рыжего кота, поднося его к бочке с дождевой водой.
Кот выгибал спину, царапал воздух когтями, глаза – два круглых желтых шара ужаса. Остальные пацаны ржали, снимая на телефон.
Мия остановилась.
– Брось его.
Гопник обернулся, ухмыльнулся.
– О, Малютка Мишка! – он знал её, конечно. Всё её прозвище звучало как издевка. – Ты чего, кошатница теперь?
Она бросила мешок.
– Я сказала – брось.
Он засмеялся, размахнулся – и швырнул кота в бочку.
Мия двинулась вперед.
Первый удар ребром ладони в горло ближайшему подручному. Тот захрипел. Второму – в солнечное сплетение, он сложился пополам.
Главный гопник, тот, что бросил кота, рванул к ней. Его кулак врезался ей в щеку, она почувствовала, как губа распалась, теплая кровь залила подбородок.
Но она не отступила.
Вцепилась ему в волосы, рванула вниз, коленом – в лицо. Раздался хруст. Он завыл, хватаясь за нос. Кто-то ударил её сзади – по почкам. Боль пронзила спину, но она развернулась, плюнула кровью и вцепилась в ухо нападавшего зубами.
Тот взвыл.
Бочка. Вода. Лап