Украденная невеста

Пролог

Кавказ, 1767 год

Силы скиталицы уже на исходе: босые ноги сбиты в кровь, руки и лицо расцарапаны, под воспаленными глазами темные круги. С самого рассвета шагает она неведомо куда, срывает дикие ягоды и утоляет жажду холодной водой, черпая ладошками из бурного ручья, стекающего откуда-то сверху.

С отчаянным упорством пробираясь по каменистой тропинке, падая и поднимаясь, девушка с надеждой смотрит на одинокую саклю – небольшую хижину из саманного кирпича, до которой, кажется, рукой подать:

– Я должна двигаться вверх, – устало бормочет она, – вниз нельзя: там недруги, затеявшие зло, там палачи моей свободы…

Величественные горы, устремленные ввысь хранят тишину и покой…

А далеко-далеко внизу треплется на ветру зацепившийся о терновник лоскут платья, и горная река равнодушно несет свои воды мимо пары кожаной обуви, специально оставленной беглянкой на берегу в надежде запутать следы.

Спасаясь от погони, она соскользнула в узкую расщелину, прикрытую колючим кустарником, спугнув летучую мышь, с омерзительным писком захлопавшую кожистыми крыльями.

Девушка, прилипнув к отвесной стене, задрала голову и потускневшим взглядом принялась наблюдать, как над безмолвными скалами парят орлы. В их громком клекоте бедняжке слышались голоса похитителей, и в безудержном страхе она сильнее вжималась в холодный шершавый гранит.

«Темно, сыро, тесно, – вздрогнула узница горного чрева, – будто сама смерть обнимает костлявыми руками. О, Джульетта, теперь я знаю, что чувствовала ты, очнувшись в склепе. Но лучше уж здесь, в каменных силках, чем в коврами устланной клетке, в лапах охотников за невестами.»

Чтобы как-то отвлечься от тяжелых мыслей о ненавистном плене и не разрыдаться, устремив глаза в небо, она стала представлять плывущие в вышине облака то гривами скачущих жеребцов, то сказочными чертогами, то добрыми ангелами с улыбкой матери…

Добровольная пленница спасительной расщелины хотела, но страшно боялась вылезти из своего убежища – ей постоянно мерещились топот копыт и гортанный мужской окрик. Вдобавок стала мучить жажда. Обессиленная, она ухватилась за острый выступ, сделала попытку подтянуться и протиснуться наверх, но рука соскользнула, и оторвавшийся, довольно увесистый кусок скальной породы полетел на нее и сильно ударил по голове, лишив сознания.

Очнулась несчастная от страшного озноба, который сотрясал все тело. Сквозь потрескавшиеся губы сочилась кровь. Восходящее солнце, пробивая крону кустарника золотисто-красными стрелами надежды, манило к свету. «Вылезай, иначе умрешь!», – приказала себе девушка. Страх остаться в безвестной расщелине навсегда, придал силы невероятным образом выкарабкаться из темного укрытия. Почувствовав желанную свободу, она распласталась на земле, уткнув лицо в еще мокрую траву и, раскрыв непослушные губы, стала слизывать капли, влаги, но это не утолило жажду.

Беглянка поднялась на колени, огляделась вокруг и, если бы смогла, закричала бы от радости – впереди, в зыбкой дымке горного тумана, маячила одинокая сакля. «Спасена!» Она резко вскочила на ноги, упала, но, обжигаясь слезами, поползла вперед. Все же очень скоро вынуждена была остановиться. Долгие минуты пролежала девушка не шелохнувшись, этого хватило, чтобы подняться и двинуться по едва заметной тропинке.

– Иди! – подбадривала она себя. – Там люди, они помогут. Сакля – капля. Мне нужна капля воды и капля сострадания!

Казалось, уже ничто не прервет ее спасительный путь среди замшелых скальных обломков, но в глазах потемнело, в ушах зазвенел шум клокочущего в каменистом русле ручья. «Не дошла», – последнее, что промелькнуло в голове без чувств лежащей на земле скиталицы.

ЧАСТЬ 1. Глава 1

– Ко мне, Гамлет! Куда ты? Вернись! Кому говорю!

Огромный пес размером с матерого волка рванул от хозяина, остановился у куста кизила, усыпанного недозрелыми ягодами, и громко залаял.

– Что нашел? Не трогай! – строго прокричал седовласый человек в бурке. – Я иду! Стой на месте!

Собака, жалобно поскуливая, вертелась вокруг своей находки. Вот она ткнула холодным носом в девичий подбородок и стала облизывать безжизненное лицо.

Подошедший старик недоуменно смотрел на лежащую под кустом израненную девушку:

– Вай, вай! Что такое? Калишвило. Женщина. Откуда? – цокая языком, он наклонился и посохом приподнял волосы, прикрывавшие глаза. Веки дрогнули, и на него брызнуло небесной синевой.

– В твоих очах – кусочек неба. Кто ты? Что ты здесь делаешь, кали? – участливо произнес он, но ответа не дождался.

Увидев морду приблизившегося пса, незнакомка вздрогнула и, неслышно прошептав: «Волк», – снова впала в беспамятство.

Старик, почесывая аккуратную с проседью бородку, на мгновение застыл от странного ощущения: ему вдруг показались знакомыми эти благородные черты лица и выразительные глаза. Он тряхнул головой: это невозможно, ей не более шестнадцати лет, и он точно никогда ее не видел.

– Что мне делать с тобой, синеокая? Оставить здесь? Тебя, пожалуй, ищут. Боюсь, помрешь одна, ночи в горах холодные. – Он скинул бурку и расстелил на земле. Без особых усилий переместил на нее удивительную находку и крикнул:

– Гамлет, помогай! У нее жар! Поспешим!

Собака послушно схватила зубами конец мохнатой бурки, и они потащили неожиданное обретение к себе домой.

Дато Гонгадзе более десяти лет жил отшельником в горах. Завтра ему исполнится пятьдесят. Несмотря на солидный возраст, он выглядел вполне бодрым мужчиной: годы не согнули спину, не лишили силы рук и зоркости глаз.

Он привык к одиночеству. Единственным живым существом, находящимся рядом, был пес, которого он умирающим подобрал у засохшего ручья и выходил. Очень скоро маленький щенок превратился в огромного красивого и умного нагази – горную овчарку, стал для хозяина сторожем, другом и собеседником. Однажды Дато случайно приобрел у старьевщика, встретившегося на дороге в деревню, философские трактаты, которые тот отыскал в разграбленном турками монастыре, и с тех пор часто читал их вслух и выкладывал молчаливому слушателю свои размышления о вечных истинах. Так и коротали они долгие зимние вечера.

Старик потрепал собаку по холке и произнес:

– Будем спасать кали.

Гамлет, уловив желание хозяина, метнулся за перегородку и притащил кожаный заплечный мешок.

– Вай, умный нагази. Сначала уберем налипшую грязь.

Дато перенес девушку на невысокий топчан и накрыл одеялом. Затем нагрел в очаге воду, достал из мешка кисет с травами, отобрал нужныеи приготовил снадобье, заживляющее раны. Он осмотрел неподвижное тело, удовлетворенно отметив, что видимых серьезных повреждений нет. Осторожно обтерев и смазав ссадины на лице, руках и ногах, занялся раной на голове:

– Рана неглубокая, зашивать не придется, обойдемся мазевой повязкой, – по привычке рассуждал он вслух.

Завершив нехитрые манипуляции, Дато принялся поить девушку целебным отваром. Пришлось разжимать зубы острием ножа и вливать живительную влагу через тонкий носик трофейного серебряного кувшинчика, который он хранил как память о солдатском прошлом.

– Гамлет, поди погуляй! Пусть спит кали. Сон вернет ей силы. Я покараулю.

Пес нехотя повиновался, но очень скоро вернулся. Дато накормил собаку, после чего добровольный сторож растянулся рядом с топчаном, положив морду на вытянутые лапы.

– Не тревожь ее. Дождемся, когда сама откроет свои небесные глазки.

Старик занялся привычными делами, но то и дело возвращался к своей неожиданной гостье, которая все еще оставалась неподвижной. С тревогой вглядываясь в лицо незнакомки, он промолвил:

– Твои раны не опасны, кали. Почему же так долго не придешь в себя? Я тебя нашел – я тебе помогу. – Гамлет, недовольно заурчав, поднял голову. – Не сердись, старина, признаю, ты ее нашел. Хороший пес!

Дато мучительно пытался разгадать, кого напоминает эта белолицая красавица: кожа, словно сметана аражани, высокие точеные скулы, брови вразлет, длинные русые косы, – она явно не из этих мест. Так и не найдя ответа, он опять заговорил:

– Что или кто так напугал тебя, что ты не хочешь возвращаться в этот мир? Поверь, беды пройдут, ты молода и прекрасна, очень скоро снова станешь улыбаться. Захочешь – отведу тебя к родным, не захочешь – останешься у меня, будет, кому скрасить мое одиночество, стану называть тебя дочерью, – обещал он. – Только очнись!

В ответ – ни звука.

Старик взял масляную лампу, подкрутил фитиль, комната погрузилась в полумрак. Отправляясь спать, он приказал собаке:

– Разбуди, если ей станет хуже.

Ночь прошла без осложнений. Ранним утром Дато собрался покормить больную, но та все еще не пришла в себя, хотя дыхание девушки было спокойным, жар спал. Он озабоченно покачал головой, глядя на мертвенную бледность лица, бесцветные губы, нервное подергивание сомкнутых век.

– Я приготовил целебный настой, он взбодрит и укрепит тебя. В нем живительная сила горных трав. Просыпайся, кали, прошу!

Глаза девушки приоткрылись, обдав его тусклым безжизненным взглядом, и тут же снова закрылись.

Время спустя Дато с теми же ухищрениями, что и раньше, влил в нее питье, осторожно растер и снова смазал ей руки, ступни, поменял мазевую повязку на голове, но его подопечная по-прежнему оставалась без сознания и лишь в бреду произносила русские слова, чем немало удивила горца.

Всякое бывало в его жизни абрека, но, пожалуй, впервые он не представлял, что делать. Дато охватило тягостное предчувствие: «Как русская кали могла оказаться в горах? Не похоже, что заблудившаяся путница. Может, она безумна? А может, снова турки совершили разорительный набег на казацкие станицы и вели невольниц тайными тропами кавказского хребта. Давно такого не было Не случилось бы беды». Безымянная девушка неизвестного роду-племени, явно не простолюдинка, да еще и не кахетинка ставила под угрозу и свое, и его будущее, если ее найдут в его сакле. Непростые размышления и безответные вопросы старика прервал тихий стон.

Незнакомка открыла глаза и растерянно повела ими. Попытка понять, где находится, вызвала нестерпимую боль в голове: маленькая комнатка плыла и качалась, словно челн на волнах. Она сделала глубокий вдох и попыталась сесть. Дато бросился к ней:

– Тихо, кали, тихо. Не спеши.

Услышав ненавистный гортанный говор, девушка сразу почувствовала, как стало трудно дышать, откинулась на подушку и, оставив на щеках две слезные дорожки, зажмурилась, желая спрятаться в спасительном беспамятстве.

– Для слез нет причин. Ты испугалась чужого места?

Неизвестная кали выглядела такой юной и беззащитной, что старик неосознанно погладил ее по волосам, пальцы отвели прядь с лица. Наполненные ужасом глаза вопрошающе застыли. Непонимающий взгляд натолкнул абрека на мысль перейти на русский язык:

– Не бойся, здесь тебя никто не обидит. Видишь, какой грозный охранник у твоих ног? – Он обращался с ней как с ребенком, чувствуя, что она трепещет от страха.

Девушка покосилась на собаку и едва заметно кивнула, не в силах произнести ни слова.

– Солнце уже высоко. Ты, верно, голодна. Нужно поесть, – мягко предложил Дато, подавая ложку и деревянную плошку с едой.

Она опять кивнула.

– Это гоми, каша из кукурузы.

Уткнувшись в миску, медленно помешав варево, девушка осторожно поднесла ложку ко рту, попробовала и принялась торопливо есть. Дато поднес кружку горячего травяного напитка с медом и только после этого спросил:

– Чья ты? Откуда?

Незнакомка открыла рот, чтобы ответить, но, вытаращив глаза, судорожно сглотнула.

– Я Дато, а это Гамлет. Как тебя зовут?

– Я… я не знаю, – не понимая, как такое может быть, неуверенно пролепетала она и, выронив ложку, закрыла лицо руками и расплакалась.

– Не беда, – поспешил успокоить Дато, стараясь не выдать вспыхнувшую внутри тревогу, – я буду звать тебя Лала.

– Лала, – всхлипывая, повторила она, безуспешно пытаясь справиться с пульсирующей в висках болью. – К-к-красиво… Вы м-м-мой отец?

– Я твой дед, – солгал он, решив, что не стоит огорчать безымянную кали, по всей вероятности, потерявшую память, и покраснел, надеясь, что в этой сумятице она не разобрала обмана. – Пока отдыхай. Поговорим позже.

Выйдя во двор, абрек присел на огромный пень, используемый в качестве лавки, и, стараясь придать голосу бодрости, произнес:

– С днем рождения, дорогой. Горы преподнесли тебе необычный подарок – русскую девушку.

Задумавшись, он припомнил, как двадцать с лишним лет назад служил в России в царской армии, сражался с черкесами, усмирял крестьянские бунты, гонялся за разбойниками. Там он и выучил русский язык, а благодаря жене своего капитана понемногу научился на нем читать и писать.

– Такой подарок, понятно, бесценный, только что с ним делать старому абреку? – поднимаясь, вздохнул Дато. – Благо дело, язык не забылся…

Утро следующего дня также оказалось не особо радостным – память к названной внучке не вернулась. «Разум и чувства словно заморозились, заблудились где-то впотьмах, – оставаясь в постели, с трудом подавила она готовый вырваться из глубины израненного терзаниями сердца крик. – Отрицать бессмысленно: я безликое пятно, пустой кувшин, даже имени настоящего не могу вспомнить, довольствуюсь чужим. – От ощущения собственной уязвимости защипало в глазах. – Вообще ничего не помню. Что же мне делать?»

Лала в смятении крепко зажмурилась, и в затуманенном сознании проступила странная картина:

Маленькая девочка, намусолив пальчик, листает книгу и в недоумении поглядывает на мужчину и женщину, которые, прижавшись друг к другу, печально смотрят на нее, а потом начинают махать руками, приглашая в цветущий сад.

– Вернись! Ты помнишь, помнишь, как мы тебя любим? Ты родилась в яблоневом цвету, ступай по лепесткам – они укажут дорогу домой, – кричала женщина и горько плакала.

– Исчезла вместе со своей книжкой. Как же я теперь узнаю, что стало с благородным рыцарем? – расстраивалась милая малышка с серебряными волосами.

– Я предупреждала, что ученье до добра не доведет. Ей уже семнадцать, и где ее ум, коль заплутала и выбраться не может? – заламывая руки, причитала старушка с добрым лицом и умными глазами.

Мужчина успокаивал их и твердил:

– Она вернется. Вернется, когда растают горные вершины.

И вот уже повзрослевшая девочка, хоть и удивилась их страданиям, но не откликнулась на зов и продолжила читать свою книгу, все же решив, что обязательно дождется, когда начнут таять снежные вершины гор. «Волнующее будет зрелище», – подумала она.

Солнечный луч настойчиво защекотал ресницы, заставляя разомкнуть веки. Пленница забвения, откинув непонятные видения, окончательно пришла в себя, поднялась с топчана, осмотревшись, направилась к двери и проскользнула в нее. Изумленная открывшимся пейзажем, она неуверенно сошла с крылечка и, поддавшись неиспытанным доселе чувствам, в безудержном порыве широко раскинула руки и вдохнула полной грудью.

– Да, в горах легко дышится, – услышала Лала за спиной голос бесшумно подошедшего деда.

– Невозможно надышаться. Скажи, откуда здесь горы? Раньше я их не видела.

– Ты привыкла к ним и перестала замечать.

– Это непростительно. Они прекрасны, но суровы и неприступны. О, нет! Посмотри, вон там в вышине какие-то животные.

– Это дикие горные козлы – туры.

– Какие бесстрашные! Они не могут сорваться с крутых склонов?

– Там их дом.

– Мне нужно увидеть, как тают снежные вершины, – послышался взволнованный голос.

– Для чего, дорогая? – Дато удивленно вскинул брови.

– Тогда я вернусь домой. Я ведь не живу здесь…

– Кто тебе такое сказал?

– Великан с печальными глазами. Такой огромный и великодушный.

Дато пошатнулся, словно земля ушла из-под ног. Он схватился за кинжал и гневно посмотрел на кустарник, за которым мог скрываться неизвестный враг или лазутчик:

– Где он? Не обидел тебя?

– Мне привиделось это в утренней тишине, дедушка, – встав рядом и прижавшись к его плечу, успокоила Лала. – Знаешь, они там все плачут и зовут меня. Жаль их, – вздохнула она. – Зачем я им понадобилась?

Кашлянув в замешательстве, Дато мягко спросил:

– Что ты еще увидела во сне, Лала?

– Я читала книгу.

– Ты умеешь читать? – удивился он.

– О, я много чего прочла в своей жизни, – простодушно ответила девушка. – Особо люблю философию, географию… Шекспира.

– Ты расскажешь мне, о чем пишет твой Шекспир?

– Какой же ты хитрец, дедушка! Назвал своего пса именем датского принца, а делаешь вид, что не знаешь, кто про него написал. – рассмеялась Лала. – Расскажу, когда пожелаешь, а пока, можно мне погулять? Здесь так красиво и покойно.

– Гамлета возьми. Пусть наш кавказский принц будет твоим провожатым, он приведет назад, – довольный переменами в настроении «внучки», предложил Дато, наблюдая, как она под охраной грозного пса легко побежала вниз по тропинке.

Он уселся на свое привычное место, чтобы скоротать время в ожидании ее возвращения. Но чувство умиротворения быстро сменилось сомнением: прав ли он, удерживая незнакомку в неведении, ничего не предпринимая, чтобы вернуть ее память. В его случае это похоже на полное отсутствие здравого смысла. Но как согрело очерствевшее от одиночества сердце ее мягкое «дедушка»!

«Очнись, Дато, ты – абрек, отказавшийся от кровной мести. У тебя нет права губить безвинную душу. Кто она, какие тайны скрывает? Может, она беглянка или чья-то неверная жена? А что ты ответишь на ее вопросы? Они непременно появятся. Надо открыть ей правду». Он сидел в несвойственной ему растерянности от того, что не мог ни на что решиться: плечи ссутулились, зрачки потухли.

– Дедушка, мне нужно переодеться. Где мои вещи? – Лала направлялась к дому.

Дато вздрогнул от раздавшегося в тишине женского голоса, настолько он был погружен в невеселые мысли.

– Ты потеряла их в дороге, когда заблудилась, добираясь до меня, – неожиданно для себя снова соврал он, глядя на стоящую перед ним простоволосую девушку. – Но мы что-нибудь придумаем.

– Какая досада! Прикажи слугам приготовить горячую воду, хочу помыться, и потом пусть подают чай. Дома в это время я всегда пью чай.

– Я живу один, – судорожно сглотнул Дато, поразившись тому, с какой легкостью кали говорит о своих привычках, словно находится в полной памяти. – Чай давно готов! А помыться ты сможешь там, – махнул он рукой за перегородку. – Потом смажем твои ранки.

Лала остановилась, будто припоминая что-то. «Эти безобразные царапины и порезы получила, вероятно, блуждая по горам, – трудно шагать босой по каменистым кочкам. И как же я смогу обойтись без служанки?» Девушка нахмурилась и на ставших вдруг непослушными ногах скрылась за перегородкой.

Дато метнулся к дому, достал небольшой сундучок и, откинув крышку, побледнел. Он целую вечность не прикасался к нему: здесь он хранил свадебный наряд своей невесты Кетеван, милой Кето, которую похитил могущественный князь Отар и сделал своей женой. Она смирилась со своей участью и родила ему пятерых сыновей. Узнав, что Кето полюбила князя, Дато, не в силах оставаться в родном селении, так и не сумев забыть невесту, но отказавшись от мести, ушел в Россию и оказался в царской армии. В опасных военных рейдах он искал смерти – судьба пощадила его. Но новую любовь он так и не обрел.

Отгоняя печальные воспоминания, Дато быстро достал платье, повертел в руках нарядные чеботы и захлопнул крышку. «Надеюсь, придется в пору», – подумал он, вдруг осознав, что мысли об ушедшем не тронули и не взволновали его, как прежде.

– Надень это, Лала! И примерь чеботы! – крикнул он и положил одежду с обувью на свой пень. – Я скоро вернусь – схожу за ключевой водой.

Лала, посвежевшая, с мокрыми волосами босая вышла из-за перегородки и, заметив приготовленный наряд, подбежала к нему. Легким касанием прошлась по украшенной бисером и золотистой тесьмой отделке ворота и манжет длинных рукавов, подержала в руках бархатный пояс, расшитый самоцветными камнями. У нее дух захватило от вида необычного платья – она поняла, что никогда такого не носила:

– Какое красивое!

Не раздумывая, Лала легко облачилась в новый наряд и примерила мягкие кожаные тапочки. Платье оказалось коротковато, но чеботы сидели как влитые. Она радостно закружилась и стала, перебирая пальцами, сушить волосы под жаркими солнечными лучами, которые в русой копне вспыхивали золотисто-медными и рыжими бликами.

Образ синеокой красавицы в свадебном платье горянки настолько поразил появившегося с глиняным кувшином в руках Дато, что он чуть не выронил свою ношу.

– Ты очень похожа на мать, – почему-то опять соврал он и, покраснев от своей глупости, почтительно произнес: – Княжна, чай готов! – и буквально поперхнулся вылетевшими словами, но девушка приняла их, как должное, и, выпрямив спину, с изысканной грацией величаво прошествовала в скромную саклю.

«Что на меня нашло? Но Лала ничуть не удивилась», – внутренне сокрушаясь и в то же время непонятно чему радуясь, старик последовал за своей «внучкой».

Глава 2

Незаметно пролетела неделя, шла вторая. С лица девушки сошла бледность, пропала дрожь в коленях, полученные раны, благодаря чудодейственной мази, быстро заживали, даже не оставляя шрамов.

Строгий и немногословный абрек никогда столько не улыбался, как в эти дни, удручало его лишь одно: до сих пор не решил, что делать с русской кали. Как бы ни было, он дождется, когда к ней вернется память, хотя страшился этого и не хотел.

Лала безболезненно приспособилась к аскетическому образу жизни и безмятежному пребыванию в горах, но втайне от деда успокаивала себя надеждой на скорое возвращение домой, гоня прочь невеселые мысли о странном беспамятстве: «А есть ли у меня дом, родные? Почему не посылают за мной?» Иногда, силясь вспомнить мать и отца, она просила Дато рассказать о родителях, но тот лишь повторял, что не его слова, а время возродит ее память.

Общество деда Лале безумно нравилось, он, как настоящий сказитель-мествире, повествовал о чудесах и загадках горных кладовых, поведал легенды Кавказа о смелых витязях, по ее просьбе учил своему языку. Лала быстро схватывала, запоминала и старательно повторяла на первый взгляд сложно произносимые слова. При разговоре с дедом, сначала коряво, а потом довольно уверенно вставляла их в свою речь.

– Как жаль, бабуа, что ваш язык не похож ни на какой европейский, было бы намного проще. – Лала проговорила фразу по-французски и задорно рассмеялась.

– Что же ты сказала, чужеземка? – проведя рукой по волосам и окинув ее изумленным взглядом, подыграл хорошему настроению внучки Дато.

– Я сказала, что люблю моего дорогого дедушку, самого доброго, чуткого и умного.

Дато онемел, ощутив острый укол в груди. Сердце забилось так гулко, что казалось, его стук эхом отзовется в горах. «Не хватает только пустить слезу, – рассердился он на себя, сраженный этими простыми словами. Он забыл, какая в них сила. С тех пор, как потерял свою Кето, Дато ни разу их не произнес. – Как он жил без этих слов?»

Лишь неимоверным усилием растроганный абрек смог вновь заговорить, старательно скрывая смятение в голосе:

– Ах, княжна, ах, разбойница, медовыми речами решила сломить мою волю, но я тверд, как скала. Совсем засиделась над книгами. Зови Гамлета – и гулять!

– Ах, мой грозный судия, тольков вашем сопровождении! И мы продолжим наши философские беседы. Мне есть, чем поделиться, есть, о чем спросить твое мнение, бабуа. Я очень внимательно читаю твои книги, дедушка.

– Будь по-твоему, дорогая!

Оба получали истинное удовольствие, удивляя и радуя друг друга познаниями, размышлениями о трактатах древних ученых об истине, о смысле жизни. Дато наслаждался возможностью высказать свои мысли, годами копившиеся в душе и никем не востребованные.

– Какие же суждения великих мыслителей тебе по сердцу, внучка? – поинтересовался он, неспешно шагая рядом с умной собеседницей.

– Мне интересно, как и что они думают о свободе человека, – заметно оживившись, ответила Лала.

– Мне казалось, тебя должны привлекать вопросы любви и счастья. Ты молода…

– Да, это тоже очень любопытно. Но сколько мудрости в их понимании свободы, – поспешила вернуться к своей теме Лала. – Конечно, пока мне не все ясно. Вот, например, Платон считает, что свобода – это высшая форма дружбы. Не совсем понимаю, что общего между свободой и дружбой. У Сократа совершенно иной взгляд. По его мнению, это способность стремиться к добру и благу. А добро и благо не одно и то же? И кто же прав?

– Каждый прав по-своему, на то они и мудрецы.

– А что ты думаешь, дедушка, о великом Аристотеле? Правда, хорошо сказал: «Свобода есть достижение счастья благодаря воле и желанию»?

– Мне по душе его слова: желать счастья прекрасно, а быть таковым по своей воле, умно. А как тебе такая мысль: «Свободен тот, у которого все происходит по собственным решениям»?

– Очень мудро! Кто это сказал?

– Эпиктет.

– Как бы я хотела так жить!

– Что тебе мешает?

– Я – женщина, – пожала она плечами.

В один из дней, когда утренняя свежесть, напоённая туманом ущелий, легла на землю каплями росы, Дато, оседлав коня, отправился на охоту.

– Лала, подай мне нагайку, – попросил он, – там, в сарае.

Девушка вбежала в сарайчик, быстро сняла с крюка гибкую плеть из сыромятной кожи и резко остановилась. В ее голове будто щелкнуло кнутом: Ярослава! Она в полном недоумении медленно побрела назад: «Что за странное имя пришло на память?» Со словами: «Доброй охоты, дедушка», – она протянула ему принесенную плеть, мучительно вспоминая, кто такая Ярослава, ловко орудующая кнутами. Из бесплодных раздумий ее вывел громкий окрик:

– Гамлет, ты остаешься. Не отпускай ее от себя!

Взмахнув на прощание рукой, Лала вернулась в сарайчик за корзинкой, мельком взглянула на пустой крюк и крикнула собаку:

– Гамлет, идем гулять!

Греющийся на солнышке пес вскочил и, радуясь возможности размять лапы, бодро затрусил рядом с хозяйкой. Лала, весело смеясь, побегала с ним наперегонки, набрала в корзину немного пряных трав, на ходу срывая скромные цветы, собрала букетик и не заметила, как оказалась в неизвестной местности: окруженная с трех сторон отлогими холмами долина густо поросла буковым лесом. Свет, казавшийся в разреженном воздухе осязаемым, проливаясь сквозь изумрудную филигрань листвы, покрывал землю золотистыми поцелуями. Завидев моховую поляну, охраняемую большими камнями и обломками скал, Лала решила там отдохнуть. Выбрав плоский валун, она взобралась на него и почтительно поклонилась часовым долины:

– Кто превратил вас в каменных истуканов, храбрые витязи? – заговорила девушка, – Может, злой аравийский колдун испугался, что вы разрушите его могущество? Или любовь к прекрасной спящей деве побудила вас добровольно застыть в ожидании? Воспряньте же ото сна, о богатыри прошлого! Пусть оживет зачарованный замок!

Лала вспорхнула со своего места, подчиняясь неодолимому желанию танцевать. Она легко ступила на бархатистый ковер мха, устилавшего поляну и, проделывая замысловатые па, заскользила по нему, представляя себя на балу Дворянского собрания. Вот она остановилась перевести дух и увидела двух сизарей. Усевшись на валун и склонив головы набок, птицы, воркуя и перебирая лапками, наблюдали за ней.

– Ах, крылатые вестники неба, захотели присоединиться? Но я выбираю… не вас, – игриво отвернулась она и обратилась к собаке, сидящей рядом и мерно постукивающей хвостом о землю:

– Гамлет, лентяй, мог бы побыть моим кавалером. Не принято одной танцевать на царском балу!

Придя в необыкновенное возбуждение, Лала закружилась, раскинув руки, а перед взором девушки причудливым вихрем засверкали фейерверки, замелькали разноцветные маски, вереница парадных костюмов… а среди них – молчаливый кавалер, лица которого не разглядеть.

– Кто ты, незнакомец? Не открылся… не назвался… Почему волнуешь меня?

В глазах заплясали черные точки. Лала остановилась. Наваждение исчезло.

– Привидится же такое! – недоверчиво протянула она. – Я что, бывала во дворце?

Внезапно ее охватила такая глубокая безысходность, что неожиданно для себя, глядя в безбрежную небесную высь, девушказакричала:

– Небо, ответь мне, кто я и где мой дом? – Горло сдавил мучительный спазм. – Чем я так провинились, что лишилась памяти? Разве ты не видишь, как я страдаю? Я желаю вырваться из этого кошмарного сна, я хочу домой!

Ответом было безмолвие, лишь горное эхо подхватило слова, швырнуло о скалы и, вспугнув голубей, обрывками звуков вернуло обратно.

С непередаваемой горечью несчастная простонала:

– Не хочет отвечать чужое небо…

Обессиленная, она опустилась на землю и уперлась лбом в колени. Собака жалобно заскулила. Опомнившись, Лала тоскливо промолвила:

– Хорошо, Гамлет, веди меня домой, – и прижалась к голове терпеливо ожидающего пса. Он ткнулся холодным носом ей в щеку, а через мгновение тревожно зарычал.

Лала насторожилась, но, увидев зеленую ящерицу, проворно юркнувшую между камнями, принялась успокаивать ощерившуюся собаку:

– Напугала тебя? Что ты, она не ядовитая, наоборот, поедает вредных букашек. Это всего лишь ящерка. Драконов здесь – Поднявшись, она отряхнула подол и потянулась за корзинкой. – Пора домой, дружочек! Только пообещай ничего не говорить дедушке. Не стоит сегодня волновать его.

Спускаясь вниз по петляющей тропинке, Лала напряженно оглядывалась по сторонам – ей иногда чудилось, что кто-то за ней наблюдает. Воображение, оставаясь во власти странных видений, нарисовало всадника, скрывшегося за одинокой скальной глыбой, сиротливо стоящей в отдалении. Никого поблизости не заметив, девушка все же ускорила шаг. «Показалось, крадется кто-то. Игра света. Мираж». – Однако ощущение чужого присутствия не исчезало.

Гамлет, выполняя приказ хозяина, высунув язык, послушно семенил рядом.

Подходя к дому, Лала еще издали увидела галопом несущегося коня деда, навстречу которому, звонко лая, стрелой помчался верный пес. Приложив от яркого солнца ладонь ко лбу, девушка наблюдала за их приближением. Уже через несколько минут Дато спешился.

– Ты пожелала мне доброй охоты, внучка, – похвастал он знатной добычей – кроликом и двумя цесарками. – Отнеси нагайку на место, а я займусь дичью.

Изучающе глядя на протянутую руку, девушка спросила:

– А ты умеешь танцевать с кнутами?

– Где ты такое видела? – Внутри у Дато все похолодело.

– Ярослава умеет и делает это просто превосходно, – услышал он спокойный ответ.

– Не женская это забава.

– Она и ездит верхом как мужчина на своем белоснежном жеребце.

– Кто такая Ярослава?

– Не знаю. Чья-то княжна. Только теперь она далеко, в Шотландии.

И вдруг со стоном Лала упала на колени, схватилась за голову и стала, подвывая, медленно раскачиваться из стороны в сторону:

– Почему за мной не приходят? Может, они меня не любят? Или… я не люблю их?

Дато, отбросив плеть,подскочил к ней, поднял на руки и поспешил к сакле. Пес снова жалобно заскулил.

– Тебе нельзя волноваться, кали, не напрягай свою светлую головку, память сама вернется.

Лала ничего не ответила и отвернулась к стене, моля о спасительном забвении.

Дед напоил ее целебным отваром и, придержав дверь, бесшумно вышел из внезапно ставшей тесной хижины. Ему было над чем поразмыслить. Он придумал Лале имя, но ничего кроме дать не мог…

Глава 3

Российская империя, 1766 год

Ольга, средняя княжна Галицкая, с некоторым сожалением возвращалась в деревню. Ей нравилось жить в Петербурге, но не светская жизнь с балами и маскарадами да прочими увеселениями манила ее, а собрания и беседы с придворными поэтами и учеными, возможность расширить свои познания. Ей было все интересно. Но воспротивиться желанию родителей до срока покинуть столицу она не осмелилась. Одной остаться в городе и помыслить не могла, сие дворянским дочерям не позволительно.

Отодвинув парчовую занавеску на окне кареты, княжна вглядывалась в родные просторы. Стояла на редкость сухая погода. Дождей этой осенью было мало, слякотью дороги еще не развезло, снегом не покрыло.

– Похоже, я все-таки скучала по деревне, – обратилась она к младшей сестричке, которая с удовольствием уплетала медовый крендель.

– По мне лучше в большом городе жить, в имении об эту пору скукотища, – не прожевав откушенный кусок, ответила та.

– Софья, где твои манеры? Сначала доешь. Нельзя разговаривать с набитым ртом.

– А ты не спрашивай, видишь, я лакомлюсь, – обиженно пробурчало в ответ.

– Вот маменька огорчится такой беспардонности…

– Ты никогда не была ябедой, Оля.

– Кто ж тебя приструнит? Ведешь себя как крестьянка какая.

– Я умею себя вести, не хуже тебя, – принялась обороняться Софья. – Чем ты недовольна, всю дорогу меня поучаешь?

Ольга не знала, что ответить малышке, потому что действительно маялась от тоски. Черноглазый юноша, которого она на своем первом столичном балу из озорства пригласила на танец, тогда и словом не обмолвился, но крепко засел в голове. Ни о ком и думать не могла, хотя поклонники караулили дом, засыпали записками да воздыханиями. Пару раз мельком видела она молчаливого незнакомца в окружении грозных горцев с огромными кинжалами, а потом он и вовсе исчез из виду.

Скучала она и по Ярославе, старшей сестре и подруге, которая волею случая живет теперь далеко, за северным морем.

«Кому сейчас высказать сердечное томление? Когда же забудутся эти черные глаза? Не век же мне страдать! Ни в одном романе нет таких мучений, какие терзают душу.»

Уезжая из города, она была уверена, что освободится от своего сумасшествия, но, по всей видимости, переоценила себя: образ джигита в белоснежном костюме горца неотступно преследовал ее. «А вот теперь длинная дорога пролегла между нами, и надежды на встречу с любимым растаяли, как туман над Невой… Что это со мной? С каким любимым?» – Ольга со стоном прикрыла глаза и ничего не сказала сестре.

Молодая княжна и не подозревала, что предмет ее воздыханий совсем рядом.

Томаз Чхеидзе, пятый сын влиятельного кахетинского князя, был сослан отцом в Россию понабраться ума-разума и избежать скандала, грозящего кровной местью. Избалованный и самонадеянный красавец вздумал на спор увидеть дочь царского генерала, гостившую с братьями по соседству и слывшую непревзойденной красавицей. Ветреный княжеский сынок хитрым образом, под видом заезжего купца, пробрался в неприступный дворец, но был узнан и схвачен сыновьями хозяина дома. Ранив одного их них, Томаз чудом сбежал и скрывался в горном селении до тех пор, пока об этом не узнал отец. Ему нечего было ответить разгневанному родителю, и он безропотно подчинился его воле.

Пребывание в русской столице не понравилось излишне горячему юноше: приставленная к нему охрана во главе со старым Нодаром, служившим в недавнем прошлом телохранителем отца, до мелочей строго выполняла наказ князя не давать ему волю. Томаза неудержимо влекла пышная дворцовая жизнь, свобода нравов, доступность злачных мест, но сбежать от бдительных стражей не удавалось, никакие хитрые уловки не срабатывали. Досада стала верной спутницей молодого изгнанника, он считал дни, когда сможет вернуться на родину. Так бы и сох от скуки и безделья, роптал на судьбу за слишком строгое наказание за безобидную шалость, если бы не один случай.

На домашнем балу князя Льва Александровича Нарышкина, русского друга отца, Томаз танцевал с прекрасной девушкой. Совершив неслыханную дерзость, впрочем, никем, кроме двух одинаково разодетых щеголей, не замеченную, она сама его пригласила и настолько очаровала, что он буквально онемел и весь танец хранил молчание. Помимо прочего, ему, непривычному к чопорным имперским балам, приходилось считать шаги, чтобы не сбиться и не оскорбить смелую девушку неумелым движением. С какой легкостью помчался бы он по кругу сияющего драгоценной роскошью зала, увлекая ее за собой в крылатый полет картули! Но русскому двору неведомы настоящие танцы! Нельзя здесь и говорить с незнакомкой, не будучи представленным, поэтому взволнованный Томаз, завершив ненавистный менуэт, лишь коротко поблагодарил и поспешил откланяться.

А потом, пристально наблюдая, как она весь вечер танцует с другими, злился, с неудовольствием думая, какого черта она привлекает внимание мужчин. Но сам так и не отважился подойти к русской красавице.

Когда он узнал, из какой она семьи, и что княжне Галицкой уже выбрали мужа, его отчаянию не было предела. Первым делом напился, да так, что трое суток не мог головы поднять. Нодар с презрением поглядывал на непутевого княжеского отпрыска, но в помощи не отказал: брезгливо морщась от запаха, отпаивал его ядрёным капустным рассолом, купленным на базаре у крикливой торговки.

– Пей маленькими глотками.

– Не могу. Отравить меня хочешь?

– Надо бы, чтоб не позорил мою седую голову и честь отца. Разве этому я тебя учил?

– Вот моя грудь – вонзи кинжал, избавь от мучений!

– И это речь мужчины? Мальчишка! Пей!

Нодар забрал из дрожащих рук пустую чашу и, положив на голову обессиленного парня холодную примочку, вышел из комнаты. Господину о глупости сына решил не сообщать: это и его промах – не углядел.

Через пару недель, после неоднократных попыток, Нодару удалось уговорить Томаза отказаться от добровольного затворничества поехать в деревню, куда их любезно пригласил князь Нарышкин. «Там он вдали от столичных соблазнов быстрее образумится, и я испрошу разрешения хозяина позволить вернуться домой», – решил верный телохранитель, немало удрученный несвойственным поведением своего подопечного.

Томаз согласился, собираясь в деревенской глуши зализывать душевные раны, горестно осознав, что как бы он ни придумывал, как покорить княжну, это ему неподвластно. Она – чужая невеста.

Гостеприимное семейство Нарышкиных все еще пребывало в Петербурге, намереваясь посетить загородное имение лишь на рождественские праздники, поэтому Томаз был предоставлен самому себе, не утруждаясь соблюдением этикета. Не способствовало развлечениям и предзимнее затишье в округе: соседние имения в основном были пусты, титулованные дворяне обитали в столице, наслаждаясь светским сезоном с балами да приемами, остались лишь мелкопоместные среднего достатка, которые в эту унылую пору привычно коротали время в политических беседах, гостевых визитах с чаепитиями, званых вечерах.

Управляющий загородным имением Нарышкина, получив письменное указание хозяина, старался во всем угодить особому гостю: каждое утро Томаз галопом мчался по широким просторам; совершая верховые прогулки по сжатым полям, пару раз с удовольствием отправлялся на утиную охоту; по вздорной прихоти научился колоть дрова. Побывав однажды на кулачных боях, затеянных потехи ради крепостными князя, Томаз с помощью управляющего уговорил силача Сидора обучить его хитростям мужской русской забавы. Так и ходил с синяком под глазом, но от уроков не отказался. Припомнив причину своей ссылки, он втайне радовался: «Теперь уж братья-соседи со мной не справятся!»

Появилось у него еще одно неодолимое желание – совершенствоваться в русском языке. Он и так неплохо его знал, ибо отец в свое время потребовал, чтобы сыновья учили французский и в обязательном порядке знали русский, для чего выписал из-за границы лучших учителей. Томаз впервые был за это благодарен родителю и каждый день упражнялся в благоречии, проводя время в библиотеке.

Гость не досаждал домашней прислуге своим присутствием, но дал повод, и не малый, к сплетням. Вездесущие служанки, пробегая мимо, призывно улыбались чернявому красавцу и, удивляясь его нелюдимости, шептались о выдуманных любовных подвигах, ревнивых мужьях, картежных долгах. Словом, совсем скоро бабьи пересуды оплели его вычурным прядевом слухов. До него доходили отдельные разговоры, но он не придавал им значения, беззлобно посмеиваясь над глупостью языкастой дворни.

Мысли его были далеко отсюда. Образ русской княжны продолжал волновать, вызывая сердечные муки и ночное томление. Представляя, как ее отдают другому, Томаз не находил себе места: скрежетал зубами, метался по комнате, бросался на кровать и лежал неподвижно, отказываясь от еды. И однажды он вспомнил разговор с матерью.

Как-то еще в детстве, лет в семь – восемь, Томаз ездил с Нодаром на базар выбирать себе кинжал и новую подпругу для коня и там услышал, как один горец говорил другому, что собирается украсть девушку и сделать своей женой. Он очень удивился и, вернувшись домой, побежал к матери.

– Дэда, разве можно украсть человека?

– Что пришло в твою детскую голову, важишвили? – она нежно пригладила его густые волосы. – Нет, конечно, нет!

– Но я слышал, как об этом говорили на базаре. Украдут молодую девушку, чтобы жениться. Но ведь она будет страдать и плакать у чужих людей.

– Ах, вот ты о чем. Знаешь, дорогой, у нашего народа есть такой древний обычай. – Глаза женщины затуманились, и она тихо произнесла: – Твой отец меня тоже украл. Я должна была стать женой отважного юноши по имени Дато. За день до свадьбы я пошла к горному источнику набрать живительной воды, обмыть себя, быть чистой, чтобы беды обошли стороной. Так люди считали. Но не успела я приблизиться к ручью, как налетели всадники и схватили меня. Кувшин улетел в пропасть, а меня перекинули через седло и умчали прочь.

– Ты плакала? – потрясенно прошептал мальчик.

– Поначалу да, пока не увидела твоего отца. Я сразу его полюбила.

– И забыла своего жениха?

– Забыла. Любовь, вспыхнувшая в моем сердце, затмила все. Я была счастлива и горда стать женой лучшего на свете мужчины. От нашей любви родились пять замечательных сыновей, о лучшей участи и не мечтать.

– А что стало с Дато?

– Не знаю. Говорили, ушел в Россию.

Томаз вскочил с кровати, блестящими от возбуждения глазами уставился в окно и запальчиво произнес:

– Я знаю, что делать – я украду чужую невесту. Таков обычай, – но тут же смутился. – Здесь не Кахетия, не Кавказ.

Он обреченно выдохнул и прислонился затылком к стене:

– Почему сам не осмелился просить ее в жены? А что,если опоздал, и она обвенчана? – Холодный страх пронзил пылкого горца и взорвался безумным решением: – Надо немедленно вернуться в Петербург!

Не в состоянии больше ни о чем думать, Томаз быстро собрался в дорогу, беспрепятственно проскользнул в конюшню и, никем не замеченный, выехал за ворота. Его грозная охрана забавлялась кинжалами, с азартом демонстрируя ловкие приемы. Нодар, внимательно наблюдавший за своими джигитами, услышав удаляющийся топот копыт, вскинул голову и увидел пригнувшегося в седле Томаза, галопом вылетающего на подъездную дорогу. Не раздумывая, телохранитель взлетел на коня и наперерез во весь опор помчался за беглецом. Расстояние между ними довольно быстро сокращалось.

– Остановись!

– Не мешай! Убирайся! – не ожидая скорой погони, огрызнулся Томаз.

Ежеминутно оборачиваясь на преследователя, он значительно сбавил ход. Этим и воспользовался разгневанный Нодар: заприметив неубранные стога, он молниеносно метнул аркан и стянул парня с коня. Тот, кубарем слетев, угодил в кучу соломы, разметав ее, покатился по земле и замер в неподвижности. Подлетевший Нодар перевернул его на спину и быстро ощупал тело, проверяя, нет ли повреждений.

– Зачем ты сделал это, старик? – безжизненным голосом произнес Томаз, с тоской глядя в гневные глаза.

Вдруг он резко вскочил и накинулся на своего преследователя:

– Как ты осмелился поднять на меня руку? На сына своего хозяина! У тебя нет такого права!

– У меня нет права не уследить за тобой, допустить необдуманных поступков. Можешь объяснить, что на тебя нашло?

– Понимаешь, я должен, должен успеть, – вырвался мучительный стон. – Мне надо в Петербург! Я все придумал! Я должен ее найти!

Нодар молча подвел взъерошенного парня к одному из стогов, усадил его туда и, сам присев рядом, коротко потребовал:

– Рассказывай!

Томаз в порыве отчаяния выложил ему свои страдания: поведал о нежной красавице, ее успехе в свете, об эпизоде на балу, о ее странном исчезновении.

– Я легко жил, ни в чем не знал отказа, был горд, бесстрашен, дерзок, а ныне – заблудившийся странник, брожу во тьме, ни о чем думать не могу.

Нодар не перебивал, оторопев от подобной исповеди.

– Она особенная… услада взору: в ее глазах – небесная высь… в ее улыбке – свет солнца… в ее голосе – бархат южной ночи… Я не могу ее потерять! Я люблю ее!

Старик, почесывая бороду, надолго задумался, пытаясь осознать услышанное. Не одобряя настроения княжеского отпрыска, он понял, что парень опять попал в переплет – опьянен русской княжной.

«Как смириться с охватившим его безумием? Влюбленный ветреник, дамский баловень, не получив желаемого, загнал себя в угол, откуда одному ему не выбраться. Как теперь быть? Ясно одно – надо поскорее остановить его, привести в чувство».

Взглянув на понурую голову и опущенные плечи и, подумав: «Может, стоит рискнуть», – Нодар, не ожидая от себя подобного шага, решительно произнес:

– Едем в Петербург! Сватать пойду.

– Опоздали! Она обещана другому!

– Вот, значит, как, – покачал головой Нодар. – Забудь ее. Я знаю ее отца – высокородный вельможа, благородный господин, от данного слова не отступится.

– Я не в силах этого сделать! – вскочил Томаз.

– Так чего ты хочешь?

– Хочу украсть девушку! – выпалил он признание, так сжимая руки, что побелели костяшки пальцев. – Как мою мать. Ты знаешь, ее украли накануне свадьбы? Она полюбила отца и счастлива с ним.

– Знаю, – ничуть не смутившись, наоборот, важно выпятив грудь, ответил Нодар. – Это сделал я.

– Тыыы? – удивленно протянул Томаз, и через мгновение его лицо озарилось светом надежды. – Ты умеешь! Поможешь мне! Едем!

– Дааа… – неодобрительно протянул Нодар. – Вот, что скажу: дурное ты задумал, сын Отара, имя ее будет покрыто несмываемым позором.

– Не успеют опорочить – я тотчас сделаю ее своей цоли – женой.

– Здесь в России кража девушки, да еще из знатной семьи – тяжкое преступление. За такое каторга грозит. Не под венец – в Сибирь потопаешь.

– Я скроюсь на Кавказе! В горах не отыщут следов, – продолжал упорствовать Томаз.

– Глупец! После того, как о случившемся проведает его превосходительство, из-под земли достанет. Не простит князь Галицкий нанесенной обиды. В бараний рог согнет!

– Не хочешь помочь – не мешай! Один поеду! Сбегу! В этом можешь не сомневаться. – Отказ старика рассердил и ранил в самое сердце.

– Не так скоро. От сватовства я не отказался, но надо все обдумать. Иначе с места не сдвинусь! Для этого должно иметь ясную голову.

Томаз нехотя согласился, признавая правоту опытного старика. Теперь его мучило лишь одно: как бы не опоздать! Осень в России – время свадеб.

Оба всадника, погруженные в невеселые мысли, не спеша направились обратно в княжескую усадьбу.

– Видишь длинный обоз, не хотелось бы столкнуться с ним. Вон как копья сверкают! Поспешим!

Они пришпорили коней и через вспаханное поле помчались в сторону от проезжей части, так и не узнав, что обоз принадлежит князю Галицкому, возвращающемуся со всем семейством в загородное имение, завершив раньше срока непростой сезон в столице.

Глава 4

Дворовые шумно приветствовали возвращение хозяев. Дом сверкал чистотой, в печах потрескивали дрова, наполняя комнаты теплом и уютом, с кухни доносились ароматные запахи свежеиспеченных пирогов.

– Как я рада, что вернулись домой – столичная суета изрядно утомила. А здесь и дышится легче. Однако, пойду прилягу, что-то мне нехорошо, туманом глаза застит, растрясло, видать, в дороге, – скинув кафтан, отороченный собольим мехом, Алекс, пошатываясь, направилась к лестнице.

Никита Сергеевич подскочил к жене:

– Что с тобой, побледнела вся? – Он подхватил ее на руки и быстро понес в спальню, а через минуту истошно завопил: – Нянька! Орина, беги сюда! Да не медли ты!

Орина сбросила на пол полушубок и, словно молодая, устремилась наверх. Вбежав в комнату, она увидела, что хозяйка стоит на коленях перед медной лоханью, и ее буквально выворачивает наизнанку.

От удивления всплеснув руками, не веря своей неожиданной догадке, но не растерявшись, она проворно намочила полотенце, обтерла лицо Александры и, взбив подушки, помогла ей лечь в постель. Никита, судорожно сжимая кулаки, стоял в сторонке, бледнее самой жены:

– Чертова столица! Заболела голуба моя. – И тотчас заорал во всю мощь: – Лекаря сюда! Живо!

Нянька, окончательно поняв, в чем дело, подошла к князю и, потянув за рукав, чтобы он увидел ее, спокойно произнесла:

– Не нужен лекарь, ваше сиятельство. Княгиня здорова. А ее недомогание – обычное дело.

– Что ты мелешь, старая дура? Я сказал, лекаря ведите!

Орина ничуть не испугалась грозного рыка, даже на «дуру» не обиделась, а вся засветилась от переполнявшего умиления:

– Она ребенка ждет.

– Какого ребенка? Все дети при ней, кроме старшенькой, – в сердцах бросил Никита, отстранив няньку. – Забыла, замуж отдали в заморские края?

Орина укоризненно покачала головой:

– Совсем ум потерял от страха. Радость у нас великая, ваше громкое благородие: княгиня Александра на сносях. Сына тебе родит!

У князя непроизвольно отпала челюсть. Так и застыл греческим изваянием. Златовласый великан вытаращил глаза и в следующую секунду рухнул перед женой на колени:

– Любовь моя! Свет очей моих!

Алекс притянула его голову и крепко поцеловала в ошарашенные глаза.

– Я тебе обещала.

Еще не совсем веря чудесной новости, Никита вскочил и принялся обнимать жену:

– Спасибо тебе, родная! – И вдруг, как мальчишка, пустился в пляс, а потом чуть не кубарем скатился по лестнице и кинулся целовать дочерей:

– У вас будет братец! Княгиня Александра носит под сердцем ребенка. Ликуйте!

Ольга от неожиданности онемела и просто улыбалась. Софья завизжала от восторга:

– Какое счастье! Братец! Я теперь не младшенькая. Побегу к маменьке!

– Погоди, княгиня отдыхает, – расправил плечи ошалевший от счастья князь. – Чтоб тихо тут! – приказал он и, как был раздетый, вышел на воздух.

Стоя на крыльце, Никита раскинул руки и взмолился:

– Благодарю тебя, Господи! – И, развернувшись, погрозил кулаком в сторону Петербурга: – Ужо, мне!

К вечеру накрыли пышный стол. Кухарка расстаралась, приготовив любимые блюда княгини. Никита на радостях отправил дворне бочку хмельного пива.

Жизнь в усадьбе очень скоро вошла в привычное русло, будто и не выезжали вовсе: Ольга много читала, писала длинные письма Ярославе и до поры складывала их в стопочку. Софья по-прежнему мечтала о приключениях и, как только удавалось ускользнуть от няньки Орины и служанки Полинки, продолжала в поиске сокровищ рыться в старом хламе на чердаке башенки под названием «Подкова». Александра, несмотря на утренние недомогания, не спешила отойти от управления домашним хозяйством. Никита большей частью бывал дома, допекая ее излишней заботой, опережая служанок спешил сам подать воды, поправить укрывающий ноги плед или принести корзинку с рукоделием.

– Никита, продохнуть не даешь! Займись своими делами!

– Важнее, чем ты, голуба моя, у меня дел нет! – обнял он жену и легко пробежался губами по ее шее.

– Что на конезаводе? – Алекс вывернулась из теплых объятий. – Нашел замену Ярославе?

– Разве ж можно ее заменить? Не только умом, сердцем радела за каждую животинку.

– Твоя правда.

– Но доложу, после рождества управляющий ожидает из Москвы грамотного коневода. Так что, не гони от себя – неотложных забот у твоего супруга более нет. – Князь пристроился у ног жены и приложил ухо к ее животу.

– Есть, любимый! Ольга! Ты не забыл про отцовский долг?

Никита выпрямился, уперся ладонями в колени, выставив локти в стороны, поднял глаза и без колебания произнес

– Есть у меня на примете пара – тройка хороших семей. Родовитые, с достатком, сыновья достойны похвал, не безобразничают.

– Так чего ты медлишь? Нужно дочери сказать. Неволить не станем, но подготовить к неизбежному следует.

Князь по привычке, когда не совсем понимал, как поступить, почесал затылок.

– Не могу решиться с ней об этом поговорить. Недоступная она какая-то.

– Может намекнешь как-нибудь? Лучше зажечь одну маленькую свечу, чем проклинать темноту.

– Пытался, – перебил Никита жену, – не понимает она намеков моих или не хочет понимать.

– А ты не ходи околичностями. Смышленая наша дочь, лишнего растолковывать не надо, но должна понять, тянуть с замужеством не следует, чтобы ненароком нового маскарада не случилось.

– Не допущу такого! – взметнулся Никита. – Сей же час и призову княжну на отцовский разговор, чай, не растерял убедительности в речах.

– Звали, папенька? – Ольга робко остановилась на пороге, припомнив, чем закончился последний призыв дочерей в отцовский кабинет, который князь всячески оберегал от присутствия посторонних, приглашая к себе лишь в особенных случаях.

Он и управляющего с докладами предпочитал принимать «на ногах» – во время осмотра владений. Пожалуй, лишь Ярослава бывала здесь чаще всех прочих, потому как Никита Сергеевич безоговорочно доверял мнению старшей дочери в вопросах коневодства с тех пор, как той исполнилось пятнадцать.

Домашней прислуге тем более запрещено было входить в эту святая-святых имения Галицких. За отсутствием денщика, которому вполне по чину была бы подобная обязанность, даже убирать здесь никому не дозволялось. Раз в месяц сиятельный князь Никита Сергеевич в засученной в рукавах рубахе и простых полотняных штанах, вооружившись всем необходимым для уборки, подобно царю Петру не чураясь простой работы, самолично вычищал свою, как он называл, «берлогу».

«Блажит хозяин», – перешептывались слуги и не смели лишний раз сунуться в коридор правого крыла дома, но отряжали дежурных во двор под окна, откуда с криками «Чистить! Выбить! Сменить!» вылетали то тяжелые бархатные занавеси, то шпалерный ковер, а то и вовсе медвежья шкура, устилавшая паркет из мореного дуба.

И только княгиня Александра позволяла себе беспокоить мужа в «Блажной день», как окрестили его дочери, непременно сбегавшие от производимого отцом переполоха. Пристраиваясь у открытой двери, Алекс с удовольствием наблюдала, как Никита, стоя на корточках, размашистыми движениями натирает полы. Иногда, не сдержавшись, она награждала сиятельный зад высокородного супруга игривым шлепком, что непременно заканчивалось тем, что время спустя, князю приходилось вновь полировать стол деревянным маслом…

– Поможешь мне, Олюшка? – Никита обвел жестом кабинет. – Здесь за наше отсутствие столько всего скопилось, аж дышать тяжко. Одному мне и за три дня не выгрести, а Алекс, сама понимаешь…

– Понимаю, папенька, – улыбнулась Ольга и, глядя на прорезавшие кабинет косые лучи солнца, в которых невысказанными мыслями роились пылинки, взяла из рук отца протянутую тряпицу. – С чего мне начать?

– А хоть бы и с книг, – князь указал на открытые шкафы по бокам рабочего стола.

Княжна вывела свои инициалы на толстом слое пыли, покрывавшем одну из полок, и принялась со всем тщанием протирать ее, приподнимая увесистые фолианты.

– Углам особо удели внимание, – попросил Никита, – больше всего пыль копится там, куда никто не заглядывает, как, кстати, и в сердце, в котором никто не живет.

С этими словами отец подошел к дочери и неуклюже оперся о шкаф, надеясь, что сможет наконец нащупать нить непростого разговора.

– Сор в первую очередь на маковке оседает, – возразила Ольга, прекрасно понимая, к чему он клонит, но не готовая открывать сердечные тайны. Она встала на цыпочки, провела рукой по верху шкафа и продемонстрировала смущенному князю серое пятно на указательном пальце. – Потому следует труху из головы выбросить, тогда и разум воссияет.

Застигнутый врасплох Никита, слегка отпрянул, толкнул шкаф, и тот качнулся.

– Вот! – обрадовался он неожиданной подмоге, – без опоры и мебель шатается, а человек и подавно!

Князь взял со стола лист плотного пергамента, сложил его вчетверо и, накренив шкаф, подложил под ножку-спасительницу, после чего ударил ладонью о ладонь и торжествующе обернулся к Ольге:

– Коли есть кому поддержать, так и на ногах стоишь крепко!

– Под пятой ходить любой каблук сточится, под гнётом и капуста сквасится.

Никите никак не удавалось найти подход к начитанной, а потому чересчур умной дочери.

«Сожгу всю библиотеку», – мрачно подумал он, но нашелся и поспешил сделать еще одну попытку:

– Вот и я раньше думал, что любовь – это путы и гнет непомерный, однако ж, она что твоя тряпица. – Он взял из рук Ольги потертый лоскут, подошел к окну и стал вытирать его, отчего в кабинете стало ощутимо светлее. – Пока ее нет, в потемках блуждаешь.

– Так мы о любви говорим? – невинно сощурила глазки княжна.

– А о чем по-твоему? – стараясь не взреветь от негодования, повысив голос, спросил князь.

– Я думала об уборке, – повела плечом Ольга, всем видом выказывая полное безразличие к предложенной отцом теме, хотя самой хотелось кричать, что давно уже протерла она окошко своего сердца, что ярче небесных светил сияет в нем образ незнакомца, который стал ей дороже всего, даже дороже книг, манивших богатыми переплетами на полках подпертого пергаментом шкафа.

И только она вобрала воздуха в грудь, чтобы высказать потаенное, как отец, отчаявшись до нее достучаться, отвернулся к противоположной стене. Момент был упущен.

Тяжелый грудной вздох прошелся по комнате, осел грузом родительского долга на стенах, взметнул облачко пыльной надежды на понимание. Дыхание дочери, издавшей неслышный стон невыплаканной боли, смешалось с отцовским, и наступившая тишина протрубила хрупкое перемирие.

Князь всё еще стоял не оборачиваясь. Напряженная поза говорила о том, что он пристально разглядывает висевшую на стене картину в золоченой раме. Полотно голландского художника изображало красивую, немного усталую молодую женщину с волосами цвета лунного серебра и осанистого мужчину в парадном обмундировании. Рука князя Сергея Дмитриевича Галицкого опиралась о спинку кресла, в котором сидела его дражайшая супруга Наталья Ильинична. Живописец, имя которого не сохранила история, сумел через мельчайшие, но значимые детали единственного прижизненного портрета сиятельной четы отобразить искренность их взаимной привязанности. Ворот мундира князя распахнут, поза расслаблена, треуголка отброшена в сторону и покоится на приставном столике как нечто чуждое в тишине домашнего счастья. Княгиня, оберегая дитя под сердцем, положив одну руку поверх кружевных складок саксонского платья, вторую протягивает мужу.

– Я не знал матушки, – наконец произнес Никита. – Свою жизнь обменяла она на мою, – горько проговорил он и на мгновение замолчал, склонив голову, как всегда делал, отдавая дань памяти княгини Натальи. – Батюшка никогда не женился более. «Галицкие любят навсегда», – так повторял, на том стоял, тем и жил… до того проклятого пожара.

Ольга неслышно подошла к отцу и успокаивающе дотронулась до его плеча, не в силах, впрочем, найти слова утешения.

Когда Александра носила вас, – сглотнув продолжил князь, – Каждую из вас…. Страх на долгие месяцы поселялся в сердце: сдюжит ли, не придется ли выбирать? Сколько клятв произнес – не сосчитать. Даже она не знает. Но я… я помню каждое слово. И поперед всех – обещание, что жизнь положу за счастье своих алексашек! А потом… засвистели кнуты детских забав Ярославы; ясным колокольчиком зазвонил, буквенным шепотом зашелестел страницами книг твой голосок; замерцал звездный шелк волос Софьи. Я размяк, разнежился, окруженный неслыханной благодатью. И обо всем позабыл.

Ольга не прерывала, лишь слушала, сглатывая непрошенные слезы, и где-то в глубине души наслаждаясь сладостно-горькими мгновениями единения с отцом, с благодарностью принимая его откровения.

– А теперь вот страх этот снова вернулся, затаился и гложет, – он ударил себя кулаком в грудь. – Умом понимаю, что вроде и без нужды тревожусь, а только нет такой тряпицы, что бы беспокойство с души стерла. Лишь одно и может унять смятение: знать, что мои алексашки благополучны и в жизни устроены.

Ольга обняла отца, желая одновременно и защитить его, и спрятаться за его широкой спиной, и горячо зашептала:

– Батюшка, за нас не болейте, главное сокровище нам в жизни дадено – иметь любящих родителей, носить галицкую фамилию. Узы наши семейные и дамоклов меч не разрубит. Дозвольте до поры ни о чем другом и не думать, до того дня, пока страх ваш не пройдет, туча грозовая белым облаком не оборотится. А время придет, сезон новый наступит, и я пыль из сердечка девичьего повымету, обещаю.

Князь Галицкий повернулся к дочери и не в силах ни в чем ей отказать, просто взял обе ладони Ольги в свои, легонько сжал их и согласно кивнул. В словах больше не было необходимости. Княжна сделала реверанс, поднявшись не сдержалась, кинулась отцу на шею, поцеловала шершавую щеку, внезапно ощутив соленый привкус, и поспешила к себе.

Никита устало опустился на край рабочего стола, огладил пальцами полированную поверхность, постучал по ней трижды, затем встал и отправился к жене, на ходу бросив вытянувшемуся в конце коридора лакею:

– Уберитесь там. Сами. Без меня.

Лишь каменная опора стены позволила огорошенному слуге сохранить равновесие.

Глава 5

Недолгими были сборы Томаза. Уже на рассвете небольшой отряд всадников направился в Петербург.

«Во что ты ввязался, старый дурак? Мало тебе хлопот! – Бешеная гонка не мешала Нодару размышлять о непростом деле. – Что хозяину скажу? От его имени буду просить княжну. Как разговор с русским князем поведу?»

Два дня гнали лошадей, останавливаясь в придорожных трактирах лишь для того, чтобы напоить коней и дать им отдохнуть. Томаз нетерпеливо пережидал вынужденную остановку. На третий день полил дождь, казалось, он никогда не закончится. Беспросветное небо не сулило радужных надежд на скорое затишье непогоды.

Путники, заприметив на окраине неказистой деревушки покосившийся сарай, съехали с большой дороги и укрылись там.

– Здесь заночуете, – приказал Нодар охране, – а я отведу хозяина на ночлег вон в ту избу.

В продуваемой ветрами старенькой харчевне, расположенной на невысоком холме, их встретил толстяк затрапезного вида и предложил всего лишь одну комнатенку, тускло освещаемую огарком сальной свечи.

Томаз нетерпеливо пережидал вынужденную остановку. И как только дождь прекратился, начал торопиться в дорогу.

– Мы никуда не едем. Ночь на дворе. Коней покалечить хочешь?

Томаз бросил седельную сумку на пол и готов был разразиться громкими проклятиями, но, взглянув на неколебимо стоящего Нодара, вовремя сдержался: «Что толку сотрясать небеса? Старик прав».

– Людям тоже отдохнуть надо, – скрепя сердце, согласился он.

Пленники непогоды молча лежали, думая каждый о своем.

Нодар стал припоминать все, что знал о князе Галицком. Сам он с ним не сталкивался, не по чину, но по молодости слышал от хозяина, что это смелый воин, решительный и бесстрашный, беспощадный к врагам, верный в дружбе. Русская знать его уважает, а есть и такие, кто побаивается за непреклонность и прямоту речей. Слыхал также, что и жена ему досталась под стать, не только красивая, но и умная. Но совсем не это волновало Нодара. Какой он отец? Готов ли сделать дочь счастливой?

«Может статься и на порог не пустит, разговаривать не станет, – тяжело вздохнул старик. – А как отступиться от слова данного? Кто Томазу поможет? И хозяин далеко…»

Мысли Томаза были не менее тревожными. Сумеет ли покорить сердце благородной княжны? Он не совсем верил в задуманное старым горцем сватовство, потому не сомневался в том, что украдет девушку. «Вопрос решенный. Если отец не примет, уйду в горы», – запальчиво думал юноша.

Измученные размышлениями, даже не раздевшись, они не долго ворочались на постели – сон быстро сморил обоих. Никто не почуял опасности. Лишь только забрезжил рассвет, в харчевню ввалились разбойники.

– Не покалечим, коль деньги сами отдадите, и коней заберем, а нет – всех перебьем, – заявил главарь.

Нодар поднялся в полный рост и кинул мешочек с монетами к ногам говорящего:

– Деньги берите. Коней – нет. Я еду к царице, велено прибыть незамедлительно, – не задумываясь, сочинял он. Очень спокойно, а потому слова прозвучали устрашающе, добавил: – Не успею вовремя, кинутся искать с войсками. По бревнышку всю деревню разметают, будете висеть вдоль дороги на деревьях. Ты этого хочешь?

Главарь почесал затылок и вопросительно взглянул на хозяина харчевни, маячившего в дверях. Тот виновато пожал плечами и трусливо попятился, опасаясь неминуемой расправы. Именно он оповестил шайку о своих постояльцах – седобородом старике и печальном юноше. Пока разбойники переминались с ноги на ногу, решая, как быть, Нодар метнулся к топчану и выхватил из-под свернутой бурки кинжал:

– Теперь поговорим по-мужски.

Рядом тоже с обнаженным клинком встал Томаз, извергая молнии гнева.

– Не кипятись, старик, нас больше, – взъерепенился главарь.

– В вас больше трусости. Убирайтесь, пока целы. Деньги жалую на бедность.

– Ты смелый человек, но глупый. Вас двое, нас шестеро.

– Давай проверим! – Взмах кинжала прорезал дряхлую одежонку грабителя. В это время один из разбойников подобрался к Томазу и налетел со спины, но тот извернулся и свирепо приставил холодное острие к горлу нападавшего, который с вытаращенными от страха глазами замер, не шевелясь.

– Извиняй, добрый господин, не со зла мы, с голодухи, – залепетал присмиревший главарь.

Нодар посмотрел на стоящий перед ним сброд. Подметив на голодных лицах тупое отчаяние, он вынул второй мешочек с монетами:

– Держи! Этот от моего хозяина. Подели поровну!

– Благодарствую, барин, – усердно кланяясь, разбойники попятились вон из комнатенки.

На пороге их встретила подошедшая четверка охраны Томаза и, наградив каждого пинком, разразилась громким хохотом над торопливо удирающими бедолагами.

– Зачем ты отпустил их, Нодар?

– Разве ты не понял, не разбойники это вовсе, нищие людишки. От нужды вышли на лихой промысел, а у каждого дети. Я знаю, что такое голод. Пожалел несчастных. Бог с ними, давай собираться.

Томаз с уважением посмотрел на своего наставника, впервые поняв, какое великодушное сердце скрывается за неприступным видом, и без слов подчинился его приказу. Быстро накинув походный кафтан, он последовал за Нодаром.

У очага стоял хозяин, помешивая в котелке какое-то варево.

– За твою подлую душонку постой оплачивать не стану, – презрительно бросил Нодар толстяку. Тот на радостях, что жив остался, перекрестился и роптать не стал.

Вдвое дольше, чем рассчитывали, добирались горцы до русской столицы.

Совершенно измотанный долгой и слякотной дорогой, отряд наконец подъехал к снятому по протекции князя Нарышкина дому, где младшему отпрыску рода Чхеидзе надлежало неизвестно сколько пребывать в изгнании.

Помывшись и насухо растерев себя полотенцем, Томаз улегся на чистые простыни и почувствовал приятную расслабленность. Вытянувшись на постели, он заложил руки за голову: скоро решится его судьба, Нодар отправится сватом в княжеский дом. Влюбленный юноша не сомневался, что внушительный вид старика, его уважительные и правильные речи произведут впечатление, и он вернется с хорошей вестью.

Но первый шаг Томаз решил сделать сам: объясниться с княжной.

Весь вечер он переезжал с одного бала на другой, посетил два музыкальных вечера и один светский раут, предполагая встретить свою избранницу, но напрасно, его надеждам не суждено было сбыться.

Сознание отказывалось принимать реальность: по всему выходит, Галицкие не выезжают. Расспрашивать посторонних считал ниже своего достоинства, интересоваться сплетнями слуг не был приучен. В отчаянии от неудач он стал торопить Нодара с визитом к князю.

– Нодар, почему ты еще здесь? – расстроился Томаз. Проснувшись в восемь утра, недовольный тем, что пропустил отъезд старика-наставника, он вбежал в гостиную и увидел того восседающим за столом.

– Время визитов еще не настало.

– Что за условности? У нас важное дело.

– Ты хочешь, чтобы мне от дома отказали?

– Прости, не подумал.

– Будешь есть?

– Не хочу. Мне кусок в горло не лезет.

– Напрасно, за чашкой чая превосходно думается.

– Издеваешься? Кажется, я совершил ошибку, доверившись тебе, такому равнодушному и бессердечному.

– Мне что, волосы рвать на голове?

Томаз, не в настроении поддерживать разговор, грозящий вылиться в перепалку, не удостоив старика взглядом, молча удалился, прихватив, однако, из корзинки румяный пирожок. Нодар спрятал улыбку в усах, однако сам нервничал не меньше разгорячившегося влюбленного страдальца. Даже если он беспрепятственно попадет к князю, не представлял, как правильно повести разговор, чтобы получить желаемое. Ответ может быть очень короток: «Нет!»

– Что попусту ломать голову, пора собираться!

Нодар особенно тщательно, если не сказать с пристрастием, подбирал одежду для предстоящего визита. Он должен выглядеть достойно.

Строгая чоха сшитая по древнему кахетинскому крою из плотного вишнёвого сукна, обрамлённого чёрным бархатом, подчеркивала сдержанную мощь горца. На груди по обычаю две газырницы из тёмной кожи, пустые в знак мирных намерений мужчины. Узкие рукава, по швам простроченные тонкой серебряной нитью, слегка расширялись к низу. На голове высокая папаха, без украшений, но дорогая: чёрная овчина на нее шла с северных пастбищ. На ногах – мягкие сапоги-цаги с загнутыми вверх носками.

Нодар подошел к зеркалу и остался доволен: оттуда на него смотрел не проситель, а уверенный в себе человек в одежде предков. Удовлетворенно хмыкнув: «Не посрамим почтенного рода», – он вышел в дверь и спокойно прошествовал к карете с фамильным гербом кахетинского тавади Чхеидзе. Княжеский сын редко ею пользовался, лишь по необходимости, когда верхом появляться с визитами было неуместно.

Под мерный стук колес Нодар мыслями обратился к своему подопечному. Томаз вполне воспитанный молодой человек, в обществе сдержанный и малоразговорчивый, но бурный темперамент сказывался на его поведении: в кругу равных ему приятелей он любил верховодить, неоправданно рисковать, за что и поплатился затянувшейся ссылкой на чужбине.

И тут новая напасть: парень влюбился. И похоже серьезно.

Карета подъехала к внушительного вида каменному особняку, расположенному на улице, где в основном обитала столичная знать. Нодар дождался, когда кучер откроет дверцу, и спустился с подножки. Взглянув на беломраморные колонны, он выпрямил спину и стал степенно подниматься по широким ступеням. На стук молотка в дверях появилась внушительного вида женщина в форменной одежде, по всей вероятности, экономка. Она надменно посмотрела на посетителя и с вежливым равнодушием произнесла:

– Чего изволите?

– Доложите князю Никите Сергеевичу: покорнейше прошу принять меня, Нодара Габрилидзе, с поручением от князя Отара Чхеидзе из Кахетии.

– Его сиятельства нет дома.

– Могу я видеть княгиню Александру Федоровну? – почтительно поинтересовался Нодар.

– Княгини нет дома, – последовал тот же ответ.

– Известно ли, когда следует ожидать их сиятельства? – продолжал настаивать визитер.

В этот момент в дверях появился пожилой слуга в полувоенной форме. Окинув взглядом человека в кавказской чохе, Осип, не выказав ни малейшего удивления, вмешался в разговор:

– Ступай Авдотья, я разберусь, – отпустил он экономку и обратился к стоявшему на пороге незнакомцу: – Не ранее будущего сезона следует ожидать.

– Что-то, милейший, не пойму я тебя, – не двинулся с места Нодар. – Сделай одолжение, разъясни.

– Что непонятного? Опоздали, милейший, с вашим визитом, – вернул Осип непонравившееся обращение.

– Прошу извинить мою настойчивость, – любезно поклонился Нодар, смекнув, что его голосу не хватает учтивости, чтобы одолеть препятствие в виде кичливой прислуги. – Я прибыл издалека по важному делу. Когда смогу удостоиться чести быть принятым князем Галицким Никитой Сергеевичем?

Осип, чуть помедлив, принял извинения и, едва кивнув, с чего-то вдруг разоткровенничался:

– Князь с княгинею и всеми домочадцами отправились в свое имение, где большей частью и обитают. Седьмой день, как отъехали, поди уж, добрались до дому.

– Не порадовал ты меня, добрый человек, – не сдержавшись, растроенно протянул Нодар, никак не ожидавший такого поворота.

– Не для того приставлен, чтобы радовать прохожих, – съязвил Осип и отвернулся, всем видом показывая, что разговор окончен.

– Может, в дом пригласишь? – наудачу попросил Нодар внутренне недоумевая, откуда взялось желание разговорами умаслить слугу и выведать о просватанной дочери князя, и насторожился, ожидая ответа.

– Гостей не жду. Посторонних в дом пускать не приучен, – строго ответствовал Осип, лишь слегка повернув голову, но все же задержался на пороге.

– По всему видно, знающий ты человек, рассудительный, – поспешил льстивыми речами схитрить Нодар. – В седой голове мудрость кроется. Позволь поведать тебе заботу свою, ты и подскажешь, как быть. Признаться, мне не достойно вернуться к хозяину с пустыми руками. Я ведь тоже у князя на службе. Сам понимаешь, волю господина исполнить должен.

Старый денщик, исправно служивший у князя около тридцати лет, с незнакомыми посетителями был обычно немногословен, взяв за правило четко выполнять свои обязанности. За долгое время он научился чувствовать настроение хозяев, подмечать мелкие детали, всегда быть, что называется, под рукой. Но после шумных и непростых событий, которыми жила княжеская семья в последнее время, и ее спешного отъезда в загородное имение, болезненно стал ощущать свою бесполезность, удвоенную одиночеством вновь забытого старика.

Еще раз пристально оглядев незнакомца, обратив внимание на его горделивую осанку, в недешевую одежду облаченную, строгое, но озабоченное и с потухшим взглядом лицо, Осип распахнул дверь:

– Входи, коль нужда у тебя великая. Может чего и насоветую.

Нодар, не мешкая, прошел в огромный светлый зал приемов в полной решимости добыть необходимые сведения.

– Осип Иванович, капитанов денщик, – представился человек.

– Себя я уже назвал, – слегка кивнул Нодар.

– Повторять не надо. Из ума еще не выжил, службу свою знаю. Нодаром тебя величают, издалека прибыл, из Кахетии.

– Приятно с умным человеком говорить.

– Придержи удила, гость незваный. Не падок я на чужую похвальбу. Чего ходить вокруг да около, – недовольно пробурчал Осип. – Садись сюда, – указал он на обитый гобеленом диван, – и сказывай, с чем пришел, в чем нужда твоя великая, коль у слуги не побрезговал помощи просить.

Ничего странного не было в том, что денщик, наверняка знающий все дела хозяйской семьи, держался подчеркнуто строго, всем видом демонстрируя свое превосходство. Нодара такое поведение ничуть не смущало, и он решил сыграть на этом, насколько возможно откровенно изложив свою заботу.

– Явился я к князю вот с каким делом, – запнулся он, припоминая русскую поговорку. – У вас – товар, у нас – купец. Сватать пришел княжескую дочь.

– Это кто ж такой смелый, незнамо откуда объявился и сразу в зятья к самому Галицкому? – не сдержал удивления Осип.

– Не скажи, происхождением, знатностью рода, богатством наш купец не ниже будет.

– Других в благородном доме не принимаем, а вашего в глаза не видали. Как же прознали о девице на выданье?

Тогда Нодар медленно, но с чувством, с витиеватыми оборотами, как принято у кавказского народа, рассказал о сердечных терзаниях своего подопечного из-за прелестной девушки, которая сразила его своей нежной красотой, о его непомерных муках от сознания, что она обещана другому. О неугасаемой надежде юноши, что князь поверит в его любовь и переменит свое решение.

– Опоздал ты со сватовством своим, – не ожидая такого направления разговора, без всяких околичностей выпалил Осип Иванович. – Замужем княжна давно, наверняка уже и ребеночка дожидаются, только мне не суждено его увидеть, – печально вздохнул он, – далеко княжна наша, в самой Шотландии.

Шум крови в ушах вылился краской на лицо Нодара. Не сумев скрыть протяжного стона и чуть не задыхаясь от потрясения, он едва выдавил охрипшим голосом:

– Совсем опоздал. Не исправить.

– Пойдешь восвояси, как говорится, не солоно хлебавши, милейший, – не сдержал ехидства Осип.

– Чуда не случилось… не оправдал надежд. Черный у меня день сегодня…

Осип Иванович, глядя на бедолагу-свата, который на глазах сник от неподдельного отчаяния, сдулся, как дырявый рыбий пузырь, чуть поколебавшись, все же смилостивился над горемычным:

– Только ведь три дочери у князя Никиты Сергеевича. Ты о которой толкуешь?

– Не знаю, – бездумно ответил Нодар, все еще находясь под грузом сразившей его безрадостной новости.

– Зачем сватом прикинулся? – набросился на него Осип. – Как не знать, кого просить к самому сиятельному князю явился? Может, ты лиходей какой, недоброе задумал? Я быстро тебя в каталажку спроважу, – все более распаляясь, застращал он пришельца. – Не смотри, что стар, полон дом здоровенных ребятушек.

– Не обижай меня, старик, недоверием. Ведь убил ты меня своей новостью. Только правду я сказал: сватом пришел в дом именитого князя. Молодой хозяин мой всем сердцем любит нежную деву. Поверь, Осип Иванович, он способен на отчаянный шаг, вот почему я здесь.

Слушая Нодара, Осип понял, что не о княжне Ярославе речь, ее при всем желании нежной девой не назвать, скорее неукротимой.

– Может, ты о княжне Ольге? Милая, добрая, умная, во всех отношениях славная девица. Она еще не просватана.

– Может, и о ней, – машинально бросил Нодар и внезапно подскочил, будто на ежа сел. – Что ты сказал? Свободна княжна, не просватана? Да ты жизнь мне вернул, друг!

– Помочь я тебе не в силах, Нодар, – после небольшой заминки, заговорил Осип, все более проникаясь сочувствием к горцу. – Думаю, по всему речь идет о княжне Ольге. Может, это тебя успокоит – она ни за кем не просватана. – Замешкался, почесывая подбородок, крякнул по-стариковски, но продолжил: – Не должен бы, но открою княжеское слово: дочерей отдаст по их выбору, по любви, значит. Твердое у Никиты Сергеевича слово. Вот и выходит, что джигит твой должен так извернуться, чтобы княжна полюбила его. Без этого не сладится, не быть сговору. Знаю, что говорю.

– За этим, думаю, дело не станет, – взбодрился Нодар, но, склонив голову, сокрушенно проговорил: – Только палачом я приду к молодому хозяину: одной рукой дам ему крылья, чтобы воспарил в небо от счастья, что свободна его возлюбленная княжна, а другой обрублю те крылья тем, что год не видать ему ее. И кто знает, что за год этот случиться может.

– Чего ждать, генацвале, – припомнил Осип обращение барина к кавказскому другу, – поезжай, на Новгородчину, к князю в родовое имение, сватай невесту.

– Спасибо тебе, добрый человек, генацвале, совсем я ополоумел, сам и не догадался, дурья башка.

Два хитрых старика, довольные исходом разговора, ударили по рукам.

– Будь здоров, Осип Иванович!

– И тебе не хворать! Прощай, Нодар!

Глава 6

Томаз, окрыленный известием, что девушка свободна и никому не обещана, потерял покой. Молодой джигит решил, что с легкостью очарует и покорит ее сердце, окружит вниманием, одарит подарками и сделает своей женой. Он готов был сразу же отправиться в имение Галицких, но желание поразить княжну, произвести хорошее впечатление на ее родителей придало благоразумия. Томаз заказал известному ювелиру богатое ожерелье, украшенное сапфирами, под цвет глаз, как он теперь знал, Ольги; попросил Петра Нарышкина представить своему портному и помочь обновить гардероб на столичный манер. И, обнадеженный словами Нодара, что время у них есть аж до следующего сезона, смиренно ждал, когда все будет готово.

Впрочем, не в силах долго терпеть утомительное бездействие, он принял приглашение Петра отправиться в закрытый клуб, где «уважаемые люди играют по-крупному».

Наемный экипаж подъехал к приземистому особняку на набережной реки Мойки, граничащему с одной стороны с лавкой аптекаря, с другой – примыкавшему к питейному заведению. Двухэтажное здание, поражавшее своей непомерной длиной, выглядело несуразно и вычурно: деревянный фасад украшали алебастровые колонны и раскрашенная лепнина в виде виноградных гроздьев, чересчур высокие окна лепились так часто, что напоминали осклабленную усмешку.

– На мой вкус, это мало похоже на мужской клуб, – недовольно озираясь, остановился Томаз.

– Уверяю тебя, клиенты здесь только мужчины, – засмеялся Петр, отпуская возницу, – причем, всех мастей: толстые и худые, рыжие и блондины, но все при деньгах, тузы и короли, одним словом, вполне респектабельные самцы.

– Вряд ли я составлю тебе компанию, Петр. Подобные заведения меня не интересуют.

– Мы всего лишь пройдем через коридор. Мадам Люсиль, хитрая бестия, не поскупилась оборудовать помещение для особых гостей: здесь нередко выигравшие сорят деньгами, проигравшие находят утешение в женских объятиях. Так что, она не в накладе. Будет охота – сможешь остаться.

– Уволь меня от подобных соблазнов.

На пороге их встретил придверник в алой форме. Петр предъявил ему служивший паролем для входа билет, и тот, почтительно поклонившись, провел друзей в соседнюю комнату и передал человеку в черном.

– Пожалуйте за мной, господа, – коротко кивнул он и с канделябром в руках поспешно двинулся вперед.

– Теперь держись! – шепнул Петр.

В длинном, освещаемом приглушенным светом зале, скорее похожем на анфиладу с арочными проемами, скрытыми нишами и альковами, на диванах и оттоманках расположились четыре девушки в откровенных нарядах. Еще две бродили с бокалами вина, переходя от одной обнаженной статуи к другой и выглядывая на улицу. Чуть сдвинув плотные портьеры, они задерживались у окна несколько дольше, чем того требовало простое любопытство, и достаточно для того, чтобы сведущий прохожий мог заметить их нарочитый призыв.

– Не меня ли ждете, милашки?

– Фи, мсье Пьер, как грубо! Давно не заходили, растеряли манеры. Вот жандармы называют нас очень красиво – жрицы любви.

– И сегодня я не ваш! – ущипнул за щечку накрашенную брюнетку Петр. – У тебя появилась прелестная мушка, Мими? Толстосумы не устоят.

– Что за красавчик с вами?

– Мой гость, прибыл издалека.

– Вижу, настоящий джигит, – одарила горца жарким взглядом кокотка. – Опасный экземпляр, греховные желания возбуждает! Так и хочется поддаться искушению.

– Не сегодня, ма шер, у нас дела.

– Пусть фортуна улыбнется вам, – не расстроилась Мими и поспешила навстречу вошедшему кавалеру.

Томаз ухмыльнулся: «Вам не соблазнить меня, мое искушение далеко отсюда», – и молча последовал за другом.

Не то чтобы он сторонился плотских утех: здесь, в России, юноша открыл для себя притягательность греховных свиданий и считал их единственным приятным утешением в вынужденной ссылке, но ни разу не платил за любовь. Его встречи всегда были сопряжены с риском быть пойманным – это заставляло закипать и без того горячую кровь, наполняло скучную жизнь азартом и куражом. Молодой человек предпочитал замужних аристократок без претензий и склонных к легкому адюльтеру. Скольких мужей он оставил обманутыми, Томаз не считал. Все они, по его разумению, этого заслуживали: были либо слишком стары для исполнения супружеского долга, либо слишком беспечны и недальновидны, оставляя молодых красавиц томиться одних среди соблазнов Петербурга. «Но теперь даже светские прелестницы мне более неинтересны», – подумал Томаз, с удивлением отметив, что с того самого танца ни разу не посетил ни одной из своих пассий.

Комната была наполнена табачным дымом, со времен Петра ставшим неизменным спутником подобных заведений. В свете бесчисленных масляных ламп и свечей, перетекая из одной замысловатой фигуры в другую, он сизым туманом клубился над столами где сидели игроки.

– Партию? – спросил человек в черном.

– Непременно, но чуть позже. Пока пройдемся по залу, – ответил Петр и взял предложенное миловидной служанкой шампанское.

– Как пожелаете. Хорошего вечера.

– Я выпью кофе. Введешь меня в атмосферу?

– По возможности. За первым столом скромные мужи, приходят по большей части скоротать вечер за умными разговорами. За третьим – столичные повесы, молодые пустословы, азартные, но игроки так себе. Больше, выпячивая свою осведомленность, бахвалятся друг перед другом добытыми сплетнями о дворцовых интригах.

– Насколько правдивы их сплетни?

Петр пожал плечами:

– Никогда не задумывался над этим. За следующим столом серьезные господа, здесь ставки нешуточные. С удовольствием принимают новичков, обирая как липку.

– Какую липку? При чем тут дерево? – не понял Томаз.

– Опустошают карманы.

– Труден ваш язык, так и теряюсь в его выражениях с двойным смыслом.

– Как и ваш с обилием витиеватых и весьма красноречивых оборотов и здравиц.

– Почему пустуют столы?

– Это понятно, люди подходят в разное время, засиживаются далеко за полночь. Публика довольно знатная и благополучная, мадам за этим строго следит.

– Скандалы, шулеры?

– Не припомню такого. Впрочем, выносить сор из этой избы никому не выгодно: с недавних пор матушка-императрица азартные игры на деньги не жалует и всячески их запрещает, а посему клуб тайный, тщательно от посторонних оберегаемый. Будешь играть?

– Возможно.

– Покидаю тебя, меня ждут.

Томаз, отставив выпитую чашку кофе, двинулся по залу, выбирая партнеров. Наконец, он присел к офицерам, проиграл несколько монет, а когда речь зашла о реформе русской армии для себя отметил, что гвардейцы уверены в скорой войне с турками в Крыму. «Надо сказать об этом отцу».

Войдя во вкус, парень решил попытать счастья за столом с маститыми

игроками. Его приняли без лишних вопросов, однако старший, как бы вскользь, полюбопытствовал, известны ли ему размеры ставок.

– Я готов потратиться ради удовольствия, – не смутился Томаз.

– Достойный ответ, – удовлетворенно кивнул тот.

В легкой беседе о горном крае Томаз выиграл первую партию.

– Еще разок? Посмотрим, насколько вам благоволит Фортуна.

– Не откажусь! – ответил Томаз, прекрасно понимая, что гостю позволили насладиться выигрышем, словить игровой азарт, чтобы потом «обобрать, как липку».

«Горцы не сдаются. Увидим, на чьей стороне удача», – самонадеянно хмыкнул он. Более часа Томаз не покидал стол, однако с трудом выиграл лишь один раз. Когда на кону оказалась значительная сумма, партнеры перестали ерничать и сосредоточились на своих картах. В полной тишине раздался спокойный голос старшего:

– Партия, господа! – Выигрышная карточная комбинация легла на стол.

Без всякого сожаления Томаз поднялся и вежливо произнес:

– Благодарю за доставленное удовольствие Приятно состязаться с умными партнерами, но вынужден вас оставить, меня ожидают.

– Возвращайтесь, вы совсем неплохо играли.

Коротко кивнув, Томаз, выискав глазами Петра, направился к его компании в углу зала. Проходя мимо молодых дворян, играющих в новомодный бильярд, он уловил знакомое имя и замедлил шаг.

– Ты прав, сестры Галицкие поистине стали громким событием. Я и сам, признаюсь, был среди воздыхателей и визитеров в княжеский особняк, – заметил один из молодых людей, натирая мелом кончик тонкой деревянной палки.

– Завидные невесты княжеские дочери: прелестны, воспитаны, я бы сказал, довольно остроумны, особенно старшая, – поддержал его второй, перекидывая с одной руки в другую освободившийся шар из слоновой кости.

– О, да, княжна Ярослава весьма непредсказуема в речах и поступках, – усмехнулся третий, постукивая пальцами по высокому борту обитого сукном стола.

– За то и поплатилась! Быстро ее государыня-императрица просватала за шотландца, – молодой человек метко ударил в центр сложенной из шаров пирамиды.

– Лишив тем самым нас прекрасной возможности выгодного союза.

– Я не сожалею, уж больно строптива была, не каждому сладить.

– Тем не менее должен заметить, княжна Ольга весьма приятная особа: лицом пригожа, статью горделива, при всем нежна, молчалива, – мечтательно произнес первый, тряхнув льняными кудрями.

– Да и брачного возраста достигла. Жаль раньше времени столицу покинула.

– К следующему сезону еще пуще расцветет девица. В кавалерах недостатка не будет. Нужно хорошенько подготовиться: старшую за чужеземца Никита Сергеевич отдал, а среднюю не иначе как за своего, русского дворянина, замуж выдаст.

– Твоя правда, друг мой. Не может оскудеть земля российская, лишаясь лучших потомков древних родов.

Томаз похолодел, услышав пространные рассуждения: «А ведь эти дворянчики правы. Князь Галицкий отказать может и без всяких объяснений. Потому нужно увезти его дочь далеко-далеко». Моментально потеряв интерес к ночным развлечениям, он направился к выходу.

Беспрепятственно пройдя по полутемному коридору, он вновь оказался в альковном зале заведения мадам Люсиль. Здесь уже было много народу, пахло духами и похотью, кокотки без стеснения льнули к мужчинам. Томаз поморщился и, стараясь остаться незамеченным, быстро двинулся к распашной двери. Он уже ухватился за латунную ручку, как услышал тихое рыдание. Пораженно озираясь, он заметил маленькую ножку в туфельке с красным бантом. Обойдя статую Афродиты, Томаз едва не наступил на девушку, которая сидела на полу, хоронясь в тени богини любви.

– Почему вы плачете? Вас кто-то обидел?

– Пока нет, – горько всхлипнула молодка, – но скоро это случится.

– Что заставляет так думать? Я не заметил здесь чудовищ, – как можно мягче проговорил Томаз, надеясь успокоить ее.

Внезапно девушка встала на колени и запричитала:

– Добрый господин, умоляю, барин, спасите меня, уведите. Я здесь не по своей воле. На прошлой седмице обманом привели сюда и представили хозяйке. Она мне очень понравилась, красивая, в нарядной одежде, была милостива, дала чаю с пряником, спросила о родных, предложила легкую работу – разносить напитки гостям. Я с радостью согласилась.

– Сколько тебе лет? Как зовут? – Томаз неожиданно для себя уселся на пол рядом с девушкой.

– Ядвига я, матушка польских кровей. Том месяце шестнадцать исполнилось.

– Я думал больше, – ухватился Томаз за ухо, теребя мочку, не понимая, чем может помочь страдалице.

– Я рослая, в отца пошла, он у нас дюже большой.

Заметив, что остальные прислужницы странно поглядывают на них, Томаз понял, что донесут охране или самой мадам о странной паре. Это вызовет ненужный скандал. Он наклонился и сквозь зубы процедил в женское ушко:

– За нами наблюдают. Положи голову мне на плечо. Не бойся. Поняла?

Ядвига молча кивнула и сделала, как велено кавалер.

Томаз, играя волосами, взял одну прядь, намотал на палец и подул на нее, искоса поглядывая на стоящего недалеко недовольного охранника, настоящего дуболома. Когда тот покачав головой, какие чудачества позволяют себе благородные, ушел, Томаз осторожно отстранил девушку:

– Странно мне, ты похожа на пугливую козочку.

– Я сильно боюсь этих соглядатаев.

– Они били тебя? Может, работать не любишь, или лень одолела? Что приключилось, что сбежать хочешь?

– Что вы, сударь, работы я не страшусь. Два денечка бабочкой порхала, пташечкой летала, ни разу поднос не уронила. Только прозрела, да поздно. Я ведь в борделе оказалась, до того проклятого дня знать не знала о таком месте, – затравленно прошептала она и судорожно вздохнула: – Пропала я, совсем пропала, – вцепилась она в Томаза. – Думала замуж пойду, а вышло, что одна мне дорога – в продажные девки.

– О каком проклятом дне говоришь?

– Я ведь как сюда попала. Село наше на Новогородчине, отец -наипервейший в округе шорник, ни у кого таких сёдел, сбруй, да упряжек нет больше. За то его барин на хорошем счету держит, землю отрядил, избу крепкую поставил, хозяйство опять же небольшое имеется. Достаток есть, вольностями обласканы. Все одеты, обуты, к праздникам обновы справляли, с маменькой на базар ездили. И вот приглянулся мне на том базаре паренек, да и я ему, думала, по сердцу пришлась. Стал тот молодец ко мне захаживать, встречи тайные назначал, о любви говорил, я и поверила речам ласковым да словам лживым. Сбежала за ним в столицу. Сама так подстроила, что в лесу разодранный платочек, узором цветочным вышитый, оставила. Палец проколола и кровью тот платок окропила, чтоб подумали, мол, зверь загрыз. Волки у нас в лесах лютые, люди случалось уже пропадали.

Томаз присвистнул, удивляясь женской находчивости, но перебивать злоключений Ядвиги не стал.

– Так вот, как в Петербурге оказались, Яшка, жених мой подлый, сказал, что пойдет грузчиком на склады в доках, а меня на время устроит работать к своей бывшей хозяйке, мадаме этой двуличной. Я, понятное дело, согласилась. На третий день призвала меня хозяйка и открыла правду: участь моя стать жрицей любви и ублажать гостей. Обманчиво мягким голоском, будто елеем поливала, так и сказала:

«Юная, свежая, нетронутая, сладкая. Отныне Ягодкой будут тебя звать.

Пока в дело не пущу, жди своего часа, такую не надкусанную ягодку задорого продам. А Яшку своего забудь, не ты первая, кого он привел. Плату свою паренек получил уже – пять рублей за тебя отдала.»

Томаз молчал, потрясенный низостью неизвестного ему Яшки.

– Вот, барин, поведала я тебе горе свое, и голова просветлела: не дождется мадам такого часа – руки на себя наложу, не стану продажной девкой. Прощай, барин…

Ядвига поднялась и на несколько секунд замерла, полная решимости исполнить задуманное.

Томаз порывисто вскочил и схватил ее за руку:

– Оставайся здесь. Дождись меня.

В своем желании спасти обманутую девушку он не заметил, как по плечу настойчиво ударили сложенным веером. Молодой человек обернулся. Мадам Люсиль, фигуристая дама в вульгарной парче, с печатью порочной прелести на лице, не утратившем роковой красоты, с подозрением посмотрев на Ядвигу, сделала той знак удалиться под присмотром охранника-дуболома. Томаз успел ободряюще сжать ладонь девушки, надеясь, что она поймет поданный знак.

– Месье заинтересовала моя новая ягодка? – жеманно спросила мадам. – Нетронутая, чистая как слеза, тесная, как тугой колчан, – будто лавочница, расхваливая товар, проговорила она и многозначительно подмигнула: – Право первой ночи уже сейчас на торгах… Цена, правда кусается, но охотников – тьма. Уж больно лакомый кусочек… если барину он по зубам, могу предложить поучаствовать.

Томаз, не понимая, что, и зачем он делает, согласно кивнул, и тотчас же к нему подошел уже знакомый человек в черном и, приглашая следовать за собой, проводил в противоположный конец зала, где за красным бархатом тяжелой занавески скрывалась потайная дверь. Перед входом человек предложил юноше скрыть лицо атласной полумаской, которую непринужденным движением извлек из-за пазухи. Томаз пожал плечами, но совету последовал – маску надел.

Глава 7

Войдя в довольно просторное помещение с несколькими рядами стульев и невысоким помостом у стены, Томаз огляделся: человек восемь уже сидели на местах. Лица скрыты. Одежда не сказать, что богатая, париков нет, трости самые обычные.

«Доверенные! – догадался юноша. – Титулованные дворяне вряд ли решились бы марать свое имя визитом на подобное торжище, потому и отправляли подручных. – Но зачем? – задал он резонный вопрос. – Зачем, когда любой барин имеет безграничную власть над крепостными? – И сам себе же ответил: – Жажда запретного, похоть и сладкий азарт, подстегивающий желание обойти остальных, вырвать, как сказала мадам, «лакомый кусочек» из-под носа других «купцов», а затем походя хвастать победой».

Что ж. Эта игра поинтереснее карточной, и проиграть он не имеет ни малейшего желания.

Томаз примостился на стул во втором ряду сперва неуверенно, но, присмотревшись к невысокому крепко сбитому здоровяку с сальными волосами, старательно скопировал его позу и небрежно развалился на своем месте, закинув ногу на ногу.

Вскоре подошли еще двое, судя по подбитым мехом плащам, которые они даже не потрудились снять, и увесистому мешочку в руках, самые состоятельные из всех. Здоровяк убрал ногу, давая пройти пришедшим, и приветственно им кивнул.

«Не в первый раз, видятся, возможно, что и без масок знакомы», – смекнул Томаз.

Человек в черном появился в помещении и установил по краям помоста канделябры, на двенадцать свечей каждый, освещая пространство дрожащим пламенем, трепет которого был совершенно неуместен в этом гнезде порока.

В ярком свете напудренное лицо появившейся мадам Люсиль казалось особенно белым. Лицемерно потупив глаза, которыми тем не менее исподлобья зорко оглядывала собравшихся, она произнесла слова приветствия, и завела речь, во время которой Томаза захлестывали волны негодования.

– Несчастное дитя, которое я сейчас вам представлю, благородные господа, совершенно одинока, и я пригласила вас лишь потому, что этот прелестный невинный цветок отчаянно нуждается в садовнике – без него она завянет, так и не став сладкой ягодкой.

– Не томи, мадам, – вскричал здоровяк, – веди свой цветочек, уж наши-то шмели опылять умеют.

– Покорна вашей воле, – притворно улыбнулась мадам хлопнув в ладоши, велела: – Антон, начинай! – и, сойдя с помоста уселась на стульчик в первом ряду, чинно сложив руки на коленях.

Человек в черном вывел Ядвигу за руку и поставил меж канделябров. За то время, что Томаз не видел девушку, она изменилась. Лицо нарумянено, брови подведены, волосы свободной волной рассыпаны по плечам. Мадам не поскупилась представить товар: тончайшая полотняная рубашка была слишком тесной в груди, слишком узкой в бедрах и бесстыже открывала босые ноги с тонкими лодыжками. Богачи, пришедшие последними, удовлетворенно кивнули.

Антон, надевший к своей черной одежде белоснежные перчатки, будто и не грязным ремеслом промышлял, а служил благому делу, без лишних слов объявил начальную цену в пятнадцать рублей серебром.

«Высокие, однако ставки», – понял Томаз и мысленно пересчитал оставшиеся деньги, ругая себя за то, что часть из них так беспечно проиграл.

Тем временем купцы, рисуясь, перебивали друг у друга цену. Когда она выросла до тридцати рублей, здоровяк с сальными волосами громко заявил:

– А за что платить такие-то деньжищи? Хотим видеть, да, братцы?

Раздался гул одобрения и одиночные крики: «Да!», «Согласен!», «Показывай, Антон, какова сердцевина у Ягодки».

Человек в черном с готовностью кивнул и подскочил к Ядвиге, девушка испуганно сжалась.

– Нет! – вырвалось у Томаза, и он поднялся с места.

Черные полумаски вопросительно уставились на него.

– Нет, – повторил Томаз и сделал паузу, подбирая убедительные доводы. – Мы платим за право быть первыми, а значит, и видеть все должен лишь тот, кто выйдет победителем торга, – заявил он, стараясь придать голосу как можно больше весомости.

– А вы, юноша, чьих будете? – спокойно проговорил один из незнакомцев в подбитом мехом плаще. – Не совру, если скажу, что ранее никто вас здесь не видел. Невежливо, знаете ли, впервые явившись, воду мутить, законы свои уважаемому собранию навязывать, правила новые устанавливать.

– Он мне сразу не понравился, – сплюнул здоровяк, разминая шею. – Молодой дворянчик забрел, по всему, в поисках приключений, одежонка чужеземная опять же доверия не внушает. Отвечай, басурманин, откуда явился!

Однажды старый Нодар научил Томаза русской поговорке: «С волками жить, по волчьи выть». И сейчас она пришлась как нельзя кстати – он сорвал полумаску и швырнул ее в здоровяка:

– Смотри, собака, в лицо доверенного человека самого персидского посланника ко двору императрицы Екатерины, – вдохновенно соврал он, призвав на помощь всю надменность и спесь, какую только смог наскрести.

Мой господин, в отличие от твоего, не скрывает ни звания, ни намерений. Привык посланник к одалискам гаремным, а только царицу оскорбить притязанием к фрейлинам не желает, вот и послал меня подыскать девицу, для утех подходящую.

Да, я человек новый, – сменив тон, он посмотрел на двоих опоздавших, – но даже я себе обидеть мадам Люсиль недоверием не позволил. Неужто кто думает, что она таким важным гостям порченый товар подсунет? Вижу, честна она перед вами, так и вы к ней справедливы будьте.

Мадам, быстро сообразив, что такая пылкая речь играет на руку ее репутации, согласно вздохнула и сделала вид, что промокает глаза платком.

Постепенно все успокоились, признавая правоту горячего юноши. Торги продолжились. Руки вскидывались одна за другой: тридцать пять рублей… сорок… Пятьдесят – это все, что было у Томаза с собой. Огромные деньги, но сын кахетинского тавади привык ни в чем себе не отказывать.

Большинство мужчин уже давно перестали повышать ставки, даже здоровяк махнул рукой, позволяя увести Ягодку сидящим рядом двоим богачам.

– Пятьдесят пять, – растягивая слова, произнес один из них, уверенный, что никто больше не назначит. Мадам довольно потирала руки – неплохой куш всего за одну ночь.

Ядвига смотрела прямо в глаза Томаза, и столько отчаяния было в ее взгляде, что он решился:

– Сто рублей! – прозвучала неслыханная цена так громко, что пламя свечей в канделябрах задрожало, а проводивший торги Антон присел от неожиданности.

– Сто рублей, – прокричал он, по правилам трижды повторил и объявил: – Продано!

– Не расходитесь, господа! – воскликнул неугомонный здоровяк. – Попросим уважаемого персидского купца предъявить деньги, как никак, самый дорогой торг в истории наших встреч!

Мужчины подошли ближе и окружили иноземца. Мадам встала со своего места и тоже приблизилась. Выхода у Томаза не было. Денег тоже. В попытке оттянуть неизбежное, он достал притороченный к поясу с внутренней стороны чохи кошель и вручил его мадам Люсиль.

– Здесь ровно половина, – громко объявил он собравшимся и добавил: – вторую передам, как только лично проверю невинность девицы. Один. – И пояснил удивленной хозяйке заведения: – Таковы правила персидских гаремов, нарушить не смею. Подготовьте девушку и комнату, где я могу с ней уединиться.

– А вас, господа, – он поклонился мужчинам в полумасках, – приглашаю в свидетели. – Соблаговолите подождать у дверей. Обещаю, много времени осмотр не займет.

Девушку увели. Томаз, сославшись на необходимость отлучиться, велел Антону ждать его через четверть часа в большом зале, а сам опрометью бросился в игровую комнату.

Едва он вошел, Петр без колебания ринулся к нему, поняв, что горец не на шутку встревожен. Томаз ввел Петра в курс дела, на что молодой Нарышкин ответил:

– Денег у меня не осталось, а такой «товар» в долг не продают. Не ввязывался бы ты в это дело, она не первая и не последняя, более всего достается нетронутым крепостным девкам.

– Я не оставлю невинную жертву душегубам на поругание, – лоб Томаза покрылся испариной. – Раз не могу расплатиться, пойду на хитрость.

– И что ты надумал? – заинтересованно спросил Петр…

В назначенное время Антон проводил Томаза в отдаленные покои, где уже находилась несчастная девушка. Проходя через строй ожидавших развязки мужчин, присутствовавших на торгах, Томаз ощутил, как в руке у него оказался небольшой футляр, вложенный Петром, который умудрился среди ночи разбудить аптекаря и заставить его продать ляписный камень.

Затея очередной авантюры обострила все чувства Томаза. Он был как никогда уверен в своих действиях, спокоен, собран и даже весел. Оглядев толпу, он краем глаза заметил мадам Люсиль, державшуюся чуть в стороне, повернулся спиной и вошел в покои, прикрыв за собой дверь и заперев ее на засов, который, учитывая фривольный характер заведения, так или иначе был предусмотрен в каждой комнате

Ядвига, свернувшая на постели калачиком, завидев Томаза, подняла на него глаза, полные слез:

– Купил меня, барин? Зря я тебе доверилась, – пересохшими губами с трудом проговорила она.

Слова эти кинжалом резанули по благородному сердцу, но объясняться с девицей не было времени. Томаз приблизился к ней и твердо сказал:

– Слушай меня. Если моя задумка не выгорит, те, кто за дверью, растерзают нас обоих. Место гиблое, тебя искать не будут, меня, если и захотят, не найдут. Просто молчи и делай все, как скажу.

Девушка смотрела на него невидящим взглядом, и Томазу пришлось с силой тряхнуть ее за плечи:

– Поняла?

Ядвига медленно, будто пробуждаясь ото сна, кивнула.

– Закатай рукава и оголи ноги чуть выше колен, – приказал Томаз и, видя, что она колеблется, прикрикнул: – Живо!

Достав полученный от Петра камень, он принялся беспорядочно прикладывать его к коже девушки.

– Будет щипать, – предупредил Томаз. – Не бойся, ляписом мне бородавки прижигали, после того как с братьями наловили руками лягушек и выпустили в пруд, чтобы позлить садовника. С тех пор и помню о его свойствах: на свету темнеет, следы оставляет такие, что пока сами не пройдут, ни смыть, ни вывести невозможно.

Томаз завершил наносить пока еще невидимые метки на руки девушки, спрятал ляпис, осторожно приоткрыл дверь и прошептал что-то на ухо подскочившему Антону. Через мгновение в дверях появилась мадам Люсиль.

– Ну, господин, довольны остались чистотой моей Ягодки? – елейным голоском пропела хозяйка борделя.

– А вот извольте сами посмотреть, – пригласил ее приблизиться Томаз, вновь закрывая дверь.

Ядвига сидела на кровати с поднятым до колен подолом. На ногах ее виднелись бурые язвенные пятна.

Мадам отшатнулась, а Томаз велел девушке подняться и приблизил свечу к ее рукам, очаги поражения на которых в свете пламени становились все отчетливее.

– Похоже, у вашей Ягодки нечистая болезнь, мадам, – высокомерно усмехнулся Томаз. – Придется мне согласиться с теми, кто не спешил вам доверять, и прилюдно признать, что был неправ, отстаивая непорочность вашего имени…

– Ах ты дрянь! Обманщица! – зашипела мадам Люсиль и замахнулась на Ядвигу. Томаз быстро перехватил готовившееся обрушиться на щеку девушки запястье и мягко отвел руку в сторону:

– Тише, тише, любезная, вы без перчаток в отличие от меня. – Он продемонстрировал обтянутые лайковой кожей ладони, и пояснил: – Надел для осмотра, который, полагаю, уже и не нужен, о чем намерен доложить вашим уважаемым гостям.

– Не губите, – прохрипела мадам и быстро заговорила: – хотите, любую из девок пользуйте, хотите, сама ласками одарю по-царски, хотите, деньгами откуплюсь, – цепляясь за любую возможность, она выудила из глубокого декольте томазов кошель. – Ваши верну и сверху добавлю, только не губите!

Томаз внутренне торжествовал, он понял, что безрассудная авантюра увенчалась безоговорочной победой. Мысль еще и заработать на этом, и вернуть проигранное в карты, оказалась заманчивой, однако азарт постепенно начал отступать, освобождая место трезвому рассудку. Он понял, что перегибать палку не следует – сломается в самый неподходящий момент, а сохранившая деньги мадам не станет раздумывать и сопоставлять происшедшее, а просто забудет обо всем, счастливая, что легко отделалась.

– Я пощажу вас и сохраню вашу репутацию, мадам, – обратился он к испуганной женщине. – Вот что мы сделаем: деньги оставьте себе, – он кивнул на кошель, – покажете их как доказательство, что я выплатил всю сумму, пусть гуляют слухи о несметном богатстве моего хозяина. – Томаз продолжил играть роль доверенного лица персидского посланника. – Эту… Ягодку, – брезгливо скривился он, чтобы скрыть улыбку, – я забираю с собой, наш лекарь любит возиться с болячками. Только принесите ей какой-нибудь плащ или шубу, чтобы не испачкать экипаж. На этом попрощаемся, мадам Люсиль, – коротко бросил Томаз, но, будто вспомнив что-то, размеренно произнес: – Ах, да, наверняка вы знаете, где искать того, кто наградил девушку…хм… «насморком», не хочу после него наткнуться на еще какую-нибудь девицу. Завтра мой человек заедет узнать у вас его адрес.

Согласная на всё мадам лишь быстро пробормотала:

– Не извольте беспокоиться.

Дальше все прошло лучше некуда. Хозяйка борделя, надо отдать ей должное, сыграла свою роль великолепно: за долгие годы поднаторевшая в актерском мастерстве, она смогла убедить всех, что покупатель остался доволен и расплатился сполна. Двое в плащах, кивнув, удалились, а здоровяк с сальными волосами, чуть склонившись, пожал Томазу руку.

Мадам Люсиль даже превзошла самое себя: когда Томаз с Ядвигой подходили к экипажу, где их уже ожидал Петр, на плечи девушки легла просторная бархатная накидка, подбитая кроличьим мехом, а в руках Томаза оказалась записка с адресом, с поклоном переданная Антоном.

Уже в экипаже обессиленную от потрясений девушку отпустило, она вышла из странного оцепенения, сковавшего тело и дух, и разрыдалась, сквозь слезы бессвязно бормоча слова благодарности.

Петр потребовал друга изложить историю чудесного изволения Ядвиги во всех подробностях и, проникшись к ней искренним сочувствием, пообещал позаботиться о девушке и с должным сопровождением вернуть ее родителям.

А на следующий день ряды императорской армии пополнились еще одним новобранцем. Рекруты очень удивились, когда двое дюжих кавказцев доставили к ним молодого парня с подбитым глазом, но неудобных вопросов задавать не стали – солдатами накануне больших сражений не разбрасываются.

Наутро Томаз без утайки рассказал Нодару обо всем, что с ним произошло. Седобородый воин хмурил брови и корил молодого хозяина за безрассудство, хотя втайне гордился его поступком. Поведал Томаз и о том, что услышал от столичных повес: князь Галицкий не отдаст дочь за чужеземца.

– Жаль, что я не русский и не могу жениться на русской княжне, – печально вздохнул джигит, но тотчас встрепенулся и уверенно провозгласил: – зато я кахетинец и могу сделать ее своей цоли!

Юноша окончательно утвердился в мысли украсть невесту. Окрыленному недавним приключением и уверенному в собственных силах ему хватило слов, чтобы убедить Нодара в своей правоте:

– Я видел, как женщину обманом заставили следовать за мужчиной, видел, как ее выставили на продажу, будто вещь, безделушку. Что ждало ее, если бы я не вмешался? Бесчестье, возможно, и смерть. Так разве не благороднее с чистыми помыслами и искренними намерениями похитить девушку, чтобы сделать женой?

Каково будущее княжны Ольги? Выйти замуж одного из тех игроков, кого я встретил в заведении мадам Люсиль? Или того хуже, за хозяина тех, кто был на торгах? – Томаз тряхнул головой, отгоняя картины несчастной судьбы возлюбленной. – Нет, это решительно невозможно!

После долгих раздумий, Нодар согласился, организовать похищение, но при условии, что Томаз немедленно возвращается в Кахетию, вымаливает прощение и благословение князя Отара, готовит пристанище для украденной невесты. Мудрый старик справедливо полагал, что ретивая кровь джигита вполне может навлечь лишние неприятности: по дороге он либо ввяжется в очередное опасное предприятие, чем выдаст их с головой; либо, что вероятнее всего, не сдержится и скомпрометирует княжну еще до того, как наденет обручальное кольцо ей на палец.

Через три дня Томаз в сопровождении охраны был уже в пути. На свой риск без дозволения родителя он отправился домой, объявить матери о приезде невесты, а та, он очень надеялся на это, подготовит и успокоит отца.

Путь Нодара лежал в другую сторону.

Глава 8

Зима выстлала землю белой периной, такой пушистой и мягкой, будто кто-то невидимый целый месяц взбивал ее, отчего в воздухе кружились резные перышки снежных лебедушек. Вечера перестали быть непроглядно темными, окрасились льдистым серебром лунного света, запахли дровяным ароматом сотен дымящихся труб имения Галицких. И вот уже аккуратными стежками обутые в шерстяные катанки ноги расчертили тропки от одного дома к другому, от пруда – к амбарам, птичникам, конюшням и мастерским.

– Добрый у нас барин Никита Сергеевич, – делились промеж собой крестьяне, довольные, что их господин, как и в прежние годы, позаботился о том, чтобы вдосталь хватало муки, зерна и корма скоту.

Князь справедливо полагал, что живущие в достатке крепостные принесут больше пользы, нежели нищие и изможденные. Покинув государеву службу, сосредоточившись на жизни в деревне, он углубился в изучение основ ведения хозяйства и первое, что уразумел, выжимать из земли и людей все соки – прямой путь к вырождению.

Непонятый ближайшими соседями, Никита Сергеевич искоренял изжитое, часто рискуя, пробовал новое: одним из первых ввел многополье, поощрял крестьян заводить огороды, высаживать фруктовые деревья, выделял участки под лен и коноплю для домашнего ткачества; амбары строил не абы какие, а с умом – сухие, хорошо проветриваемые; конезавод организовал такой, что всем губерниям на зависть. Доходы тратил рачительно, обязательную треть вкладывая в развитие владений. Людей ценил, не обижал, жилы рвать не давал, но и бездельничать не позволял, за службу поощрял рублем да подарками.

Княгиня Александра во всем поддерживала мужа. Слабым находила посильную работу, в страду устраивала призор за детишками, содержала аптекарский садик, раз в три месяца отряжала лекаря на подушный осмотр. И обязательно следила, чтобы каждую осень в дубовых кадушках квасили капусту, а потом с помощниками самолично развозила ее в каждый дом, уберегая людей от цинги и всяческих простуд, не забывала при этом захватить и сладких гостинцев.

Потому зимой дела шли ладно, дружно, споро: подъездные пути к усадьбе расчищены, топление снега и сбор воды налажены, навоз на поля вывозится, шерсть прядется, полотна ткутся; скот ухожен, лошади на полном довольствии. По воскресеньям работать князем было не велено, сытые мужики и бабы в лучшей одежке, нарядив детишек, шли в церковь, где возносили молитвы за своего благодетеля Никиту Сергеевича Галицкого и все его семейство.

А в самом господском семействе царила небывалая тишина: домочадцы оберегали покой княгини, которую мучило утреннее недомогание. Ей были противны все запахи, ненавистны громкие звуки, а любое движение вызывало мигрень, потому Александра старалась не выходить из спальни, но и без того все говорили шепотом, ходили в мягкой обуви, вместе не собирались. Князь каждый раз возвращаясь с конезавода, сперва непременно заходил в баню, которую распорядился держать всегда натопленной, и избавлялся там от лошадиного духа, ополаскиваясь имбирной водой.

Княжны, предоставленные сами себе, не сговариваясь, решили каждая подготовить необычный подарок для родителей, желая сгладить их печаль в первое за долгие годы Рождество без старшей дочери и одновременно разделить радость ожидания четвертого ребенка.

Софья целыми днями пропадала где-то в сопровождении личной прислужницы Полинки и отставного солдата Никифора, служившего при конюшнях. На все вопросы, чем она занята, младшая княжна, закатывая глаза, загадочно изрекала: «Сие есть таинственная тайна, сказать – нарушить очарование», – и отказывалась что-либо пояснять.

Ольга же надумала поставить маленькое представление – развлечение, полюбившееся самой императрице Екатерине, а потому стремительно входившее в моду среди столичного и поместного дворянства. Сидя в тишине малой гостиной с гусиным пером в руке и листом бумаги, покрытым пометками, она старательно переводила французский текст о рождении божественного младенца и не услышала, как в помещение вошла ее личная горничная Маняша, румяная, чуть постарше Ольги девица с гладко зачесанными под платок темными волосами.

– Ольга Никитична, я вам тут сбитень подогретый принесла, пригубите, согрейтесь. Морозец сегодня лютый, хоть в доме и тепло.

Служанка вручила госпоже обернутую домотканой салфеткой глиняную кружку, над которой клубился духмяный пар, и выжидающе уставилась на Ольгу, выполняя наказ няньки Орины проследить, чтобы княжна непременно выпила напиток до дна.

– Спасибо, Маняша. – Ольга сделала глоток и зажмурилась, наслаждаясь разливающимся по телу теплом. – Нянюшка липовый цвет добавила, – безошибочно определила она. – В столице таким не балуют.

– Ох, – хлопнула себя по лбу Маняша и достала из кармашка накрахмаленного передника запечатанный сургучом конверт. – Простите, барышня, чуть не забыла, вам же письмо пришло с самого Петербурга!

– Посмотри от кого, – попросила Ольга, не желая выпускать из рук согревающую кружку со сбитнем.

Маняша повертела в руках конверт, зачем-то понюхала его и затараторила:

– Барышня, оно уж красиво очень начертано: тут и завитушки всякие, и вензелёк пририсован, и цветочек о многих лепестках нежно выведен, знать, подруга ваша писала.

– Ну точно, что не кавалер, – хихикнула Ольга, но сердце болезненно сжалось. – От кого письмо, Маняша, не томи!

– Так, Ольга Никитична, я ж грамоту не разумею, не обучена, как же я разберу, кто писал, – смутилась горничная.

Княжна посмотрела на служанку так, будто впервые ее видела. Ольга конечно знала, что крестьяне по большей части неграмотны. Но это знание относилось, как выразились бы ее любимые античные философы, к метафизической сфере, оно существовало отвлеченно, где-то там, в канцелярских бумагах или разговорах окружающих. А тут – Маняша, которая умела так ловко укладывать волосы, штопать кружева, знала все ее привычки, была рядом с тринадцати лет… И такая мастерица не умела прочесть имени отправителя?

– Совсем–совсем ни одной буквы не знаешь? – убирая в сторону моментально остывший сбитень, тихо спросила Ольга.

– Дык, никто, почитай, не знает, разве что нянька Орина, да и ту сперва по псалтырю кое-как батюшка ейный научал в детстве, а потом и матушка ваша постаралась, как–никак к дочерям княжеским приставлена… А нам и не надобно. Мы и так знаем, что к чему, – призналась Маняша и тут же, будто оправдываясь, добавила: – Ну на что нам, сударыня, грамотейство это? Дела наши – служить господам. Наша грамота – спорые руки да честное сердце. А письма читать – либо приказчик, либо дьячок в церкви, им положено.

Она произнесла это с такой пылкой убежденностью, что Ольге стало не по себе: «Неграмотный человек – как в темнице сидит».

Княжна забрала у Маняши конверт, прикрыла его листом и отпустила служанку до вечера, а сама поспешила на поиски отца.

Хоть Ольга и притомилась, разыскивая отца, но была этому даже рада – потраченное время помогло собраться с мыслями и утвердиться в правильности своей идеи. Наконец, от пробегающей на цыпочках служанки она узнала, что «Никита Сергеевич подле стряпной буйствовать изволят». Недоумевая, что могло понадобиться князю в традиционно женской вотчине, княжна направилась в сторону кухни.

– Живей ноги волочи, княгиня ждет! И без того ужо три четверти часа потеряли, пока повариха сообразила, чего от нее требуется. Смотри, держи ровно, не оброни ничего, – пенял князь лакею, несшему на вытянутых руках поднос, накрытый серебряным клошем.

Завидев идущую навстречу среднюю дочь, Никита сбавил шаг:

– Радость у нас, Олюшка!

Ольга приблизилась, желая узнать, что послужило поводом визита князя на кухню. Никита поднял клош. В ноздри ударил дымный густой запах копченой рыбы вперемешку с чем-то неожиданно сладким.

– Вот! Матушка нынче с утра в добром здравии, хворью не мается, аппетит проявила.

– Поэтому вы, батюшка, самолично к кухаркам отправились?

– Уж больно неожиданное предпочтение к завтраку Алекс высказала: понадобилось ей отведать сига, на ольховой щепе копченого, непременно с подушкой из взбитых на снегу парных сливок, укрытых малиновым вареньем.

– Никогда о таком кушанье не слыхала, – удивилась Ольга.

– А тебе покамест без надобности, – сдвинул брови Никита, – блюдо сие в рецептах не значится и что бы в составе не имело, называется завсегда одинаково: «Каприз женщины на сносях». Четвертый уже, – голос князя потеплел. – Только в те разы как-то оно попроще было. А в этот – изложил я все запиской подробно, и со Степкой к поварихе отправил.

Лакей, услышав свое имя, вжал голову в плечи, а князь меж тем продолжал:

– Только вот прочесть мои пожелания не смогли, потому пришлось идти самому растолковывать.

Ольга хихикнула, представив отца среди кухонной утвари, отдающего распоряжения перепуганной челяди. Немного помешкав, она все же решилась спросить:

– А когда матушка меня носила, какой каприз был?

– Яблок хотела, – даже не задумываясь ответил отец. – Все время яблоки. Свежие, печеные, с медом мешаные, миндалем пересыпанные. С иных просила кожицу тонко снять, да сама ту кожицу и съедала, а мякотью плодовой со мной делилась. Зима в тот год была лютая, – припомнил он, – к весне уже и припасов почти не осталось, а этого всего, почитай, и не было, – он повел рукой, жестом обозначая разросшееся за годы имение. – Ни дома, ни конезавода, ни погребов. Бросил тогда клич, и крестьяне, кто что в закромах нашел яблочного, то и принесли: и сидр, и ломтики сушеные, и яблочки моченые. Порадовали обожаемую свою княгинюшку. А спустя пару месяцев, в самый яблоневый цвет, и ты родилась. Как сейчас помню: вышел я на порог «Подковы» с тобой на руках, чтобы миру явить, тот цвет и опадать начал. Тут ветер завертел, закружил лепестки, и один прямо на твой носик крохотный прилетел. Думал, заплачешь, а ты только чихнула, глазенки небесные распахнула пошире и ручки ко мне потянула, да так, что до самого сердца дотянулась. С тех пор и держишь его. Все вы, алексашки, его держите – отпускать не хочется.

Никита вздохнул, а Ольга поежилась, опасаясь, что отец снова начнет намекать на замужество.

Заметив озабоченность дочери, Никита тем не менее решил, что не станет брать с места в карьер, а поначалу выведает, каковы намерения Ольги. Он жестом велел Степке идти вперед и выставил руку, предлагая княжне присоединиться и проводить его до покоев Александры.

– Знаю, ты с неохотой вернулась в имение, по душе тебе были просветительские посиделки в столице.

– Вы правы, папенька, сие было крайне занимательно.

– Коли нужны тебе книги какие, обратись к управляющему Федорову, все выпишет из-за границы.

– Благодарю, весьма кстати. – Ольга помедлила, но решилась высказать свою задумку:

– Заметила я среди крестьянских ребятишек немало смышленых да охочих к знаниям. Столкнулась еще с тем, что домашняя челядь не столь расторопна в услугах, потому как простых вещей не понимает. И подумалось мне, не заняться ли обучением избранных. Талантлив и смекалист русский народ.

– Только у холопов иная планида – служить барину. Ломоносовы раз в столетие рождаются.

– Ведь не испугалась наша государыня темноты да убогости простого люда, слывет просвещенной царицей. Долг подданных ей соответствовать. С вашего позволения, князь, наберу полдюжины человек и стану учить их самому простейшему.

– Эк, куда тебя понесло!

– Будет, чем заняться долгими зимними месяцами. Признаться, балы порядком наскучили.

– Хоть и не совсем понимаю, что выйдет из такой затеи, но препятствовать не стану.

– Вы в моих силах сомневаетесь?

– В твоих – нет!

– Отрадно слышать! На этом, позвольте удалиться. – Ольга распахнула дверь в родительскую спальню, пропуская вперед отца и лакея с подносом, а сама торопливо сбежала по лестнице.

«Похоже, ваше сиятельство, дочь опять вокруг пальца тебя обвела, – довольно хмыкнул князь. – Моя кровь!»

Быстро вернувшись в малую гостиную, Ольга достала припрятанное письмо и развернула его:

Милая моя Олюшка!

Прости меня, нерадивую подругу твою, что писать стала реже, да строки коротки. Круговерть, череда сует и сезонной рутины – так могу обозначить нынешнее свое пребывание в столице. Балы сменяют приемы, рауты, визиты и, не поверишь, все так однообразны, что скучно мне нынче средь Петербурга. Была радость – твое присутствие, да и то завершилось самым непредсказуемым образом. Уж как я ни уговаривала папеньку предложить тебе у нас остановиться, или мне с вами уехать, он выразился твердо, что сие решительно невозможно.

Маменька тем временем вынашивает матримониальные намерения, и так рьяно взялась за нас с Катериной, что специально для утренних визитов обновила гранд-залу: повелела обить всю мебель темными тканями без узоров, как выразилась, «дабы платья французских фасонов, жемчугами расшитые, выгодно смотрелись», и пригласила живописца, с которым целый день выбирала нам места, где сидеть так, чтобы свет из окон придавал красе девичьей подобающий антураж.

Впрочем, откроюсь тебе, Оля, маменька могла бы так и не стараться – кавалеров по нашу душу скопилось уже предостаточно. Вниманием своим многие из них стали утомительны настолько, что припомнили мы с сестрой наши с тобой детские шалости и к утреннему приему натерли перчатки долькой чеснока. Может, и глупо, но действенно. Воздыхатели морщились, чихали, роптать не осмеливались, но все же рук целовать стали гораздо меньше.

Вся эта предыстория подводит к печальному моему сообщению: на рождество и до самой весны папенькой решено остаться в столице, что, несомненно не так уж и плохо, за исключением невозможности видеть тебя, дорогая моя подруга.

За сим прощаюсь, навеки твоя, Елизавета Нарышкина.

17 числа месяца ноября 1766 года.

P.S. Чуть не забыла рассказать виденный намедни сон. Уверена, разгадать тебе его труда не составит. Грезилось мне, что оборотились мы с тобой лебедками да и полетели на птичий базар. И вот среди фазанов, павлинов, диковинных попугаев обратила ты свой взор на одного орла. Но не успела и глазом моргнуть, как улетел тот птах гордый, только его и видели. Поручила ты мне разузнать, каких кровей, чьего роду-племени эта птица, и свободна ли в своем полете. И вот что удалось выяснить: живет орел далеко в кавказских горах, вхож в наше родовое гнездо, но сейчас по каким-то своим делам отсутствует, когда вернется, неведомо. Коль появится случай его увидеть, выведаю еще подробностей и обязательно расскажу.

Ольга свернула письмо вдвое и и спрятала за корсаж платья. Принятые в обществе условности не позволяли Елизавете ни писать напрямую, ни назвать имени незнакомца. Одно известно наверняка: таинственный горец на попечении семьи подруги, а, значит, есть надежда на встречу. Она придумает, как оказаться в Петербурге, но пока остается лишь ждать. Ольга вздохнула и подошла к окну. Девичий пальчик бесконечно долго водил по морозным узорам, рисуя орлиные крылья.

Ей было необходимо заняться чем-то, иначе сердце разорвется от тоски и неизвестности.

Ольга очень надеялась на успех своей затеи и со всем рвением принялась за работу. Первым делом с помощью Софьи отобрала шестерых детишек домашней прислуги, все основательно подготовив, назначила первый урок.

Матери, гордые тем, что барышня выбрала их дочерей научить благородным манерам, дочиста отмыли им руки, нарядили в праздничные одежды и привели в господский дом. Здесь на заднем крыльце их встречала Маняша. Внимательно оглядев каждую, напустила на себя строгость и произнесла:

– Вы в рубашке родились – княжна Ольга будет из вас человеков делать. Чтобы вели себя чинно: не кричали, не пищали, не шмыгали носом, а с умным видом внимали каждому ее слову. Не угодите барышне, самолично вас высеку и отошлю на скотный двор за ягнятами ходить. Хворостину я приготовила. Понятно?

Девочки дружно кивнули.

– Ну-ка покажите, как вы окажете великое почтение молодой госпоже.

Все шестеро старательно присели.

– На первый раз сойдет. До полу не нагинайтесь, не ровен час от усердия грохнитесь да воздух непотребно попортите. Дюже не робейте, но и без дозволения рот не открывайте. А теперь встали гуськом и тихохонько зашагали за мной.

– А ты, Маняша, главная гусыня здесь? – вытаращив глаза, поинтересовалась самая маленькая девчушка, внучка поварихи Дашутка.

– Цыц, козявка!

Ольга в волнении шагала по комнате, отведенной по ее просьбе для занятий: как то пройдет встреча с девочками. Будучи в Петербурге, она видела, как одеты дамы-наставницы Смольного института, и постаралась выглядеть соответствующе.

Дверь открылась, и в комнату, робея от невиданной роскоши, вошли ее будущие ученицы.

– Здравствуйте, милые создания! Какие вы нарядные! Хвалю! Меня зовут Ольга Никитична, я буду вашей учительницей и научу многим интересным вещам. От вас потребую внимания и старания. Вы готовы стать умными и воспитанными девицами?

Девчушки потупили глаза, не зная, что ответить господской дочери.

– Отвечайте, коль госпожа требует, – вмешалась Маняша. – Покась, робеют еще. Освоятся – рот не закроют!

– Бояться не надо, говорите, как есть! Меня уверили, что вы самые смышленые.

– А куда деваться, коль мамка приказала! – лишь Дашутка отважилась заговорить, остальные молчали, украдкой рассматривая необыкновенную барышню. – Сказывала, что стану я, как княжна Софья, красавицей писаной да лапушкой пригожей.

– Как тебя зовут, девочка?

– Дашутка я.

– Что ж, будем стараться, Дарья.

– Только княжна Софья мало на лапушку смиренную походит, скорее на ласточку быстрокрылую, скорую на проделки всякие заковыристые.

– В этом ты права, малышка, – засмеялась Ольга. – Но это не мешает ей оставаться умной и воспитанной.

– Кто бы сомневался! Благородная кровь за версту видна: ее в кабаке не пропьешь, по ветру не пустишь!

Ольга удивилась недетским мыслям рассуждениям Дарьи, но развивать их не стала.

– Маняша, рассади девочек по лавочкам, и начнем урок.

Ольга воспряла духом, быстро вжилась в образ учительницы. Её лицо светилось радостью от ощутимых результатов занятий с девочками. Она велела пошить для них одинаковые платья из добротной шерстяной ткани, справила теплую обувь и шапочки для прогулок; на уроках рассказывала сказки, пела красивые баллады, показала несколько придворных танцев.

Прежде чем приступить к обучению грамоте, Ольга занялась манерами своих учениц, это оказалось не самым сложным делом: уже через пару недель у девочек выпрямилась спина, исчезла резкость в движениях и крикливость в голосе. Дети с удовольствием копировали все, что им показывала госпожа, для них это превратилось в чудесную игру.

– Ольга Никитична, ведь правда, мы скоро станем похожи на ваших сказочных принцесс?

– Вот завтра выйдем на прогулку, вы мне и покажете, как умеете ходить по снежной дороге. А потом я начну учить вас грамоте.

– А на кой ляд нам это надо? – не сдержалась Дашутка.

– Дарья, опять забыла правила?

– Простите, Ольга Никитична.

– Теперь скажи, как я учила.

Дашутка наморщила свой носик и выдала:

– По моему разумению, госпожа учительница, больно умных холопок заклюют дурехи-несмышлехи, житья не дадут от зависти лютой.

– Я подумаю над этим, но волков бояться – в лес не ходить.

– Так пусть туда мужики ходют. Нам, бабам, чего там делать?

– Все, бегите по домам, завтра поговорим.

На другой день Ольга уже полчаса маршировала перед главной лестницей господского особняка. И вот наконец увидела маленькую фигурку, укутанную в драную шалку. Падая и поднимаясь, Дашутка летела к Ольге.

– Милостивая госпожа, мамки наши позакрывали нас в холодные клети, чобы дурные мысли вымерзли, а сами двинулись к княгине с челобитной. Но их перехватила нянька Орина.

Ольга оправила ребенка назад, обежала дом и наткнулась на кричащих женщин, чей натиск спокойно сдерживала Орина.

– Угомонитесь, халды! Не то кликну Никифора с арапником. Да как осмелились по-пустому беспокоить княгиню? Князь пылинке не дает на нее упасть, а вы с жалобой. Супротив княжеской дочери бунт затеяли, негодницы? Надоело в господском доме служить? Так я похлопочу отправить вас на дальние выселки.

– Оринушка, не серчай так! Беда у нас! Пособи, как обойти ее.

– Не галдите! Скажи ты, Серафима.

– Княжне Ольге взбрело в голову позабавиться с нашими малыми: поучить их всяческим дворянским штучкам. Возгордились мы и отправили к ней дочерей. Душой кривить не стану, изменились девки наши и лицом, и речами.

– Что ж в этом плохого? Не биты, непосильным трудом не загружены, видала я их: веселы, пригожи, политесу с великим рвением обучаются. Глядишь, и работа им в доме под стать поведению найдется, или желаете, чтоб котлы на кухне чистили, али птичий двор убирали?

– Да мы кажный день за благодетельницу молитвы возносим – расцвели детки наши.

– Чем недовольны?

– Так у княжны новая блажь! Вздумала грамоте холопских детей обучать. Где такое видано? Негоже с суконным рылом в калачный ряд. В церкви батюшка твердит, бесовское это, крамола несусветная. Молва по деревне быстрее ветра летит, в каждом доме оседает. Кто их замуж таких возьмет? Им что, век в девках проклятых мыкаться?

Орина поджала губы, понимая правоту женщин:

– У княгини чего просить хотите?

– Чтобы пожалела нас и княжеской волей запретила дочери губить наших детей.

Ольга, все это время с опущенной головой стоявшая за углом, вышла к просительницам. Усилием воли сдерживая обиду, она медленно оглядела собравшихся и спокойно произнесла:

– Я не буду учить девочек грамоте, – и прошла в дом через ход для прислуги.

Глава 9

Гостей на Рождество не ждали, но неожиданно к Галицким прибыла сама Анна Алексеевна Остужева, как всегда шумная и стремительная. Не успел поставленный на полозья дормез остановиться у крыльца княжеского особняка, как его дверца распахнулась, и графиня, не дожидаясь пока спешивший навстречу лакей подаст ей руку, самостоятельно сошла с подножки и направилась вверх по лестнице.

– Я сбежала из столицы, – вместо приветствия прямо с порога заявила она.

Александра познакомилась с неподражаемой графиней еще будучи царской фрейлиной, в ту пору, когда Екатерина особо выделяла ее, свою соплеменницу, среди всех прочих как преданную и понимающую наперсницу потаенных дум и мечтаний.

Алекс дала возможность подруге отдохнуть с дороги, не беспокоила ее расспросами. День спустя она предложила:

– Аннушка, составишь мне компанию? Орина собрала всякой одежды. Хочу самолично отвезти в дом приходского священника. Матушка на Рождество раздаст крестьянам, да и прогуляться мне надобно.

– Со дня отъезда из Петербурга, смотрю, округлилась ты, Александра. Деревенский воздух или плюшки? Помнится, они здесь отменные, нигде таких не едала.

Алекс спрятала глаза, не решаясь открыться графине: ненароком новость дойдет до царских палат, чего ей не хотелось бы ни под каким предлогом.

– В дороге и полакомимся! Повариха передала лукошко и про сбитень не забыла.

Остужева удивилась такому предложению, но предусмотрительно промолчала.

Подруги, облачившись в меховые накидки, услужливо поднесенные расторопным лакеем, вышли на улицу и медленно двинулись по расчищенной дороге.

На повороте их поджидала повозка.

– Езжай вперед, мы следом, – приказала княгиня кучеру.

– Тихо здесь и покойно, ничто не отвлекает от раздумий, не мешает приватной беседе, – графиня взяла Алекс под руку.

– Более двадцати лет нашей дружбе, душа моя Анна Алексеевна, чем я несказанно горжусь. Сколько миновало с тех пор…

– Пережитое осталось в памяти, недожитое – впереди.

– А ты не меняешься. Все так же любишь повелевать, страхи да ужасы нагонять?

– Иначе как справиться с обожателями, почитателями да волокитами? Быть воздержанной и покладистой скучно. Не мой удел.

– Ты права, потому и несравненная.

– Обожаю риск. Покуда козыри в моих руках, еще повоюю, выйти из игры завсегда успею.

– И конечно подогреваешь толки да шушуканье вельможных сударушек.

– Ну как не позабавиться на их счет! Плутовки, канальи, распутницы падки на словеса несусветные, что голь кабацкая, а мне весело.

– По опасной дорожке ходишь, скользкой, рисковой.

– Вреда не наношу, репутацию доброго имени не мараю, а покуражиться над глупцами кто мне запретит, – мятежно скрестила Остужева руки на груди.

– Не томи, Анна Алексеевна, выкладывай припрятанную новость. Хороша ли, плоха ли, выкладывай.

– Не надрывай свое сердечко, государыня потеряла к вам интерес.

– Что, и опасаться не следует? Помнится, настроение Екатерины переменчиво.

– Настроение может и переменчиво, только неизменна наиглавнейшая ее забота – радение за благополучие государства российского. Острый ум царский, непревзойденный, на то первейшим образом и направлен. Вся Европа испытывает благоговейный страх перед русской самодержицей, – с заметной гордостью провозгласила графиня.

– Потому ты до сих пор при дворе?

– Служба меня не тяготит. Знаешь ли, дорогая Алекс, мне иногда удается вести себя прилично.

– А дворцовые интриги не будоражат? Развлечения там, как я видела, все те же, – заметила Александра, подводя подругу к интересующей теме.

– Когда за дело берется сама графиня Остужева, завзятые сплетники и интриганы с носом остаются, – самодовольно заявила Анна Алексеевна. – Знаю, к чему ведешь. Так вот, держать в неведении не стану. Царское сватовство на маскараде смутило, озадачило, обескуражило придворную знать. Сановные аристократы терялись в догадках: высочайшая милость Галицкому оказана или полный афронт. Потому циничная и взыскательная графиня Остужева, многоопытный и хитроумный князь Нарышкин развеяли все сомнения и домыслы, щедро делясь своими суждениями об особом благоволении императрицы к семейству Галицких.

Удовлетворенно кивнув, Алекс произнесла:

– Мы с Никитой не сомневаемся в вашей искренней дружбе. Но все же по глазам вижу, чем-то недовольна статс-дама.

– Истинно так! – И, опасаясь вполне предсказуемой реакции княгини, Анна Алексеевна осторожно проговорила: – Ты ведь понимаешь, не каждый говорливый роток сургучом запечатаешь, потому сплетни разлетаются, словно птичья стая.

– О чем же еще трещат неуемные сороки?

– Не так сороки волнуются, как вороны клювы пораскрывали.

– Не говори загадками, Аннушка, не в настроении их разгадывать, коли дело семьи моей касается.

– Что ж, изволь! Обижены столичные холостяки, что не им досталась знатная невеста, потому и стали делать ставки, когда при дворе объявится вторая княжна Галицкая, что тоже, как известно, на выданье. Первая за море упорхнула, а эта непременно русского дворянина должна осчастливить.

– А вот это не им решать.

– Так-то оно так, только вину за собой чувствую, слишком рьяно да правдоподобно внушала об исключительной доброжелательности матушки-государыни к судьбе галицких княжон, вот и уверовали светлости да превосходительства, что царица и Ольгу сама просватает.

– Пусть дожидаются нового сезона. Олюшка наша о замужестве пока не помышляет.

– На этом и остановимся. Хватит морозиться, заберемся в экипаж.

Орина, ожидавшая их в повозке, как только женщины расположились на сидениях, укутала ноги обеих меховым пологом:

– Подмерзли голубушки, примите для согрева, добрый сбитень получился.

– Не суетись, Орина, до костей не продрогли, да и до прихода рукой подать.

– А сбитень и вправду хорош, – не выдержала Анна Алексеевна. – Пей, в твоем положении не грешно.

Алекс виновато посмотрела на графиню:

– Как поняла?

– Придется напомнить, в отсутствии ума и наблюдательности мне не откажешь.

– Прости, Аннушка, боюсь сглазить…

– Страхов твоих не разделяю, но радость удваиваю, – она обняла подругу. – А по такому великому случаю сама согрешу. И от плюшки не откажусь! – графиня с наслаждением надкусила румяную сдобу.

Когда же они, наконец, остановились перед бревенчатой избой, где жил священник с семьей, на улицу вышла сама попадья, за ней высыпали ее ребятишки.

– Радость-то какая! Пожалуйте в дом, Александра Федоровна! – приветливо пригласила она и рукой указала на дым, густо валивший из трубы: – В избе тепло.

– Я сегодня не одна, матушка, задерживаться не стану! Пусть старшие помогут кучеру занести корзины в дом. В них одежда – раздадите по надобности. А мне пора.

– Благодарствуем, княгиня! Богоугодное дело. Да воздаст вам господь за щедроты ваши!

– Там платье парадное, перешейте батюшке на праздничное облачение.

Попадья, не скрывая радости, заставила детей кланяться госпоже и, перекрестив ее, простояла, сложив руки в молитвенном жесте, пока княжеская повозка не скрылась из виду:

– Славная получилась прогулка, – довольно изрекла графиня. – Итак, Алекс, что нас ожидает в этот Сочельник?..

Княгиня Александра Фёдоровна Галицкая лично следила за подготовкой к встрече Рождества. В память о прусском происхождении, первое время скучая по родине, она привнесла в свой новый дом традиции, почитаемые и любимые в Ангальт-Цербсте, главная из которых – украшать рождественское дерево и дарить подарки. Никита Сергеевич не возражал, считая обычай наряжать елку, незаслуженно забытый со смертью первого русского императора, занятным и совершенно чудесным. Он не чурался самолично отправляться в лес, чтобы выбрать самую пушистую ель, и с удовольствием командовал мужиками, устанавливающими ее в большой гостиной.

Ольга с Софьей неизменно участвовали в украшении источающей благоуханный смоляной запах хвойной красавицы.

– Ах, какая жалость, сестрицы Ярославы с нами нет. Она так ловко и красиво закрепляла на еловых лапах эти маленькие свечки, – со вздохом озвучила потаенную грусть семьи Софья.

– Не печалься, куколка, я верю, что Рождество принесет благую весточку от нашей Ярославы.

– А помнишь, Оля, как в прошлый сочельник мы втроем гадали? Воск на воду лили, да фигуры толковали?

– Помню, конечно, нам с сестрой птицы выпали, а ты так усердствовала, что свечу той водой погасила и без предсказания осталась.

– А я и не расстроилась: грядущее завсегда под завесой тайны должно оставаться.

– И то верно, – согласилась Ольга, подумав, что ее будущее никогда прежде не было таким туманным.

Наступившие сумерки собрали всех домочадцев в столовой.

Софья не отходила от окна: ей, как самой младшей, надлежало дождаться появления первой звезды.

– Взошла! – наконец радостно воскликнула она – Самая яркая!

– Зажглась Рождественская звезда над Галицким имением, – торжественно провозгласила Анна Алексеевна.

Разговелись традиционным сочивом из пшеницы с изюмом. После богатого на разносолы ужина все отправились в большой зал.

Под ёлкой лежали подарки. На этот раз князь выписал из Парижа настольные несессеры – шкатулки для хранения предметов туалета: пудрениц, румян, пузырьков с розовой водой, шпилек и прочих вещиц. Отделаны они были слоновой костью, серебром и перламутром. Княгиня с графиней оценили изящный знак внимания, Орина зарделась от такого дорогого подношения, а дочери с благодарностью в объятия отца.

– Батюшка, там подарок остался! – заметила Софья.

– Это для Ярославы…

Александра не скрывала своего удовольствия от того, как радуются дочери, но с недоумением поглядывала на младшую, излишне взволнованную и постоянно озирающуюся на дверь.

– А теперь наши подарки! – воскликнула Софья. – Олюшка, показывай свой сюрприз! – нетерпеливо попросила она.

Ольга, осознав тщетность усилий поставить рождественскую сценку, актеры не могли запомнить текст, отказалась от своей идеи. Она прошла к клавесину и исполнила рождественский кант собственного сочинения.

– Что с твоей Ольгой? Затаенная печаль в глубине глаз, будто мается. Пожалуй, впервые такое вижу, – озабоченно поинтересовалась Анна Алексеевна.

– По Ярославе скучает, – Алекс не поддалась искушению поделиться опасениями о несвойственной дочери замкнутости.

– Верный признак – замуж пора девице.

Как только Ольга завершила петь, Софья зазвенела в ямщицкий колокольчик, выпрошенный у Никифора, и, ликуя от предвкушения бурной реакции родных, громко закричала:

– Благая весть! Благая весть!

В тот же миг открылась дверь, и в комнату, как мальчишка задорно улыбаясь, вошел капитан Строев:

– Граф, добрый наш друг! Егор Артемьевич, глазам не верю, несказанно удивили и обрадовали, – не задумываясь над приличиями, Александра трижды поцеловала его и погладила склоненную к руке голову.

– Удивил так удивил, Строев, – сердечно обнял капитана Никита.

– Эффектно появился! Бравый молодец! – благосклонно кивнула графиня.

– Анна Алексеевна, встреча с вами приятный сюрприз! С Рождеством! – Егор вежливо приложился к руке Остужевой и повернулся к Ольге: – Ольга Никитична, покорен вашим пением!

– Егор Артемьевич, вы вносите заметное оживление в зимнюю скуку усадьбы, – радостно приветствовала она неожиданного гостя. – Но какими судьбами? Вы же в …

– Спешил с добрыми вестями и пачкой писем из самой Шотландии. А столь эффектному, как заметила графиня, появлению обязан этому прелестному созданию, – он поклонился младшей княжне. – Я попросил сослуживца, отряженного с депешей к генерал-губернатору, заодно доставить вам записку, в коей сообщал о своем визите на Рождество.

– А я его случайно перехватила, – нетерпеливо затараторила Софья, – выслушала сообщение и узнав, что он спешит, посоветовала не задерживаться и отправила далее по пути следования. Он и не возражал! А сегодня уговорила дядьку Никифора дождаться капитана у начала подъездной дороги и тайно провести в дом. Видите, Егорушка Артемьевич, я была права, это лучшее Рождество в семействе Галицких.

– И я прошу вас, княжна, красиво завершить свою чудесную задумку. – Строев достал письма и вручил их Софье.

Она благодарно присела в легком реверансе, быстрой ласточкой облетела присутствующих и вручила каждому конверт.

Позабыв о надлежащем гостеприимстве, Галицкие углубились в чтение долгожданных писем. Анна Алексеевна растроганно смотрела на свою фамилию, выведенную красивым почерком, Орина стояла в неподвижности, прижав к груди драгоценное послание.

– А два письма, не сочтите за неуважение, оставил в Петербурге, вручил по назначению, Осипу и Авдотье. – доложил Егор – Их тоже ждали с нетерпением и приняли с рыданием. – Но его уже никто не слушал.

Наконец, дождавшись, когда все устроятся в гостиной, Алекс потребовала мельчайших подробностей о шотландской жизни Ярославы и Эвана.

Глава 10

До поздней ночи Егор рассказывал о событиях, случившихся со времени отплытия корабля из Петербурга, удивляя, восхищая, поражая нравами и обычаями горцев, силой духа Ярославы, преданностью слуг. С юмором изложил истории о русской баньке и картежном выигрыше княжны, приведшие в страшное недоумение весь шотландский клан. Повествуя о похищении гнусным негодяем, он подробно остановился на смелости, отваге и хитрости виконтессы. Во время рассказа Никита удовлетворенно хмыкал: «Моя кровь!»

Поведал Строев и о судьбе Анфисы, ее дерзком отпоре несбывшейся невесте Маккиннона и не без оснований предположил, что быть ей женой лэрда; не забыл также упомянуть о разгорающихся чувствах Миколки и Татьяны.

– Что ж вы о главном молчите, Егор Артемьевич? – не выдержала Александра.

– Что говорить! Любовь между княжной и виконтом что ни на есть настоящая! Гордый Беркут стережет свою лебедушку, воркует о любви шотландскими балладами, а когда слов не хватает, переходит на язык танца. Княжна Ярослава все так же неукротима, но кнуты свои далеко спрятала… Простите, княгиня, не мастер я красивых изложений…

Растроганная Александра украдкой смахнула слезу.

– Висельник понес наказание? – поинтересовался князь.

– Препровожден в нумерной каземат Шлиссельбургской крепости как мошенник и изменник, – по-военному кратко доложил Строев.

– Истина, что преступление должно быть наказано, подтвердилась с фатальной неизбежностью, – заметила графиня.

Напольные часы пробили полночь, расходиться не хотелось, но к одиннадцати утра всей семье надлежало прибыть в церковь на праздничную литургию. Время выбрали не случайно – по заведенной традиции именно к этому часу императрица Екатерина созывала вельмож присутствовать вместе с ней на службе.

– И здесь столичные условности, – буркнула Анна Алексеевна. – С каких это пор, князь, в тебе проснулось придворное верноподданство?

– Пустое, графиня, задеть даже не пытайся, знаю, любишь ты перепалки наши словесные, но уж больно на душе благостно, чтобы спорить. А про литургию с царицей одновременно назначаемую, скажу, что не для себя стараюсь, больно уж любо крестьянам чувствовать себя к главной службе в империи причастными. Мы тоже расстараемся: вид на себя напустим самый величественный, в наряды облачимся богатые. А сейчас пора по опочивальням расходиться.

Собравшиеся неохотно поднялись со своих мест. Сёстры, следуя этикету, присели перед старшими в реверансе и первыми покинули гостиную. Строев вызвался проводить Остужеву до двери покоев. Никита, дождавшись, когда в коридоре стихнут последние шаги, подхватил жену на руки.

– Что же вы творите, ваше сиятельство! – ахнула Александра. – Негоже князю в святой день супругу прикосновениями тревожить.

– А кто мне запретит? Нет на земле большей святости, чем любовь.

И, не опуская свою драгоценную ношу, он, бережно ступая, направился в спальню.

Никита Сергеевич сдержал обещание явиться на литургию во всем княжеском блеске, он знал, что явление семейного богатства и благополучия угодно народу: видя, что у господ все прекрасно, люди не боялись ни голода, ни разорения, ни передачи другому хозяину. Памятуя об этом Никита распорядился запрячь четверкой самых крепких тяжеловесов открытые сани. На обитых кожей скамьях с высокими резными спинками в ряд сидели князь и княгиня, за ними дочери, после именитые гости – капитан Строев и графиня Остужева. Поверх платьев, женщины надели придуманные Алекс свободные кафтаны, шитые на манер деревенских, но не из грубых тканей, а из благородного панбархата с глянцевым ворсовым, подбитые соболем и украшенные по вороту и рукавам сверкающей россыпью драгоценных камней.

Легкий морозец покусывал щеки, белый дым из труб поднимался строго вверх, в стремлении слиться с редкими рождественскими облаками, снег, оседая на одежде украшал крестьян бриллиантовым блеском, какому позавидовало бы любое столичное общество.

Колокольный трезвон, особенно долгий в великий праздник, возвестил окончание службы. Длился он более получаса, и все это время княжескому семейству надлежало оставаться на крыльце, принимая поздравления крепостных.

– Дашутка! – прошептала Ольга, глядя как к ним подходит повариха с внучкой.

Княжна не видела своих подопечных с того самого дня, как, обидевшись на дремучих в своем невежестве женщин, решила не продолжать занятия. Оказалось, она отчаянно по ним скучает, в чем даже себе не хотела признаться. Воспользовавшись тем, что ее бабка, верная своей поварской стезе, помимо полагающихся поздравлений решила заодно разузнать, не хочет ли княгиня новых особенных блюд, Дашутка потянула Ольгу за рукав:

– Барышня, Ольга Никитична, примите Христа ради, я сама сделала, – смущаясь попросила девчушка и протянула кусочек бересты корой вверх.

Княжна перевернула нежданный подарок. На оборотной стороне углём был начертан чуть вытянутый круг. Недоумевая, что бы это могло значить, однако не желая обидеть малышку, Ольга произнесла:

– Занятный рисунок, ты, Дарья, верно луну изобразила.

Дашутка округлила глаза, их формой в точности повторяя свое творение.

– Это буква! О – онъ – оное. Я выучила! Ольга Никитична, я и другие смогу. С этого ваше имя начинается, а к Масленице обещаю целиком его написать, вот увидите!

Княжна еле сдержалась, чтобы не заплакать:

– Я тоже по вам скучаю, милая, но так всем будет лучше.

Она выпрямилась, стараясь не смотреть на внезапно сникшую девочку, спускающуюся по церковным ступеням. Пальцы бессильно сжимали кусок березовой коры, оставлявший на нежных руках черные угольные следы.

По возвращении Галицкие с гостями разделили обеденную трапезу, за время которой сгустились сумерки и заслонили сизыми крылами солнце, скрывшееся в алом зареве за горизонтом, уступая место вечному пастуху звезд – месяцу.

– Самое балу начаться, – пошутила Анна Алексеевна, – держу пари, во дворце сейчас играют в бирюльки, а после будут водить хороводы и петь при этом «Заплетися, плетень», смыкая и размыкая руки, уж больно царица наша жалует подобные развлечения.

– Это мне стоит запомнить, – заявила Софья, – непременно попрошу Полинку научить меня деревенским весельям. Когда стану фрейлиной, порадую матушку-государыню.

Капитан хмыкнул, а Софья, которая, ничуть не смущаясь напомнила:

– Вам, граф, как и обещала, я обязательно подарю свой второй при дворе танец. Прошу непременно быть на моем дебюте.

Егор напустил на себя серьезный вид и коротко поклонился:

– Почту за честь, сударыня! Обязуюсь не строить других планов на ближайшие три года.

Алекс пристально наблюдала за младшей дочерью, ей казалось, что, сосредоточившись на собственном положении, она упускает нечто важное в воспитании Софьи, корила себя и за то, что никак не может разгадать отстраненности Ольги. Из раздумий княгиню вывел зычный голос супруга:

– А не растрясти ли нам трапезу и не прокатиться ли на санях? Дивный вечер сегодня!

– Превосходно! – Александра поддержала предложение Никиты видя в нем возможность развеять мрачные мысли. Никто и не заметил, как Софья, хлопнув себя по лбу, стремглав выскочила из столовой на ходу бросив, что спешит переодеться.

Во дворе поджидали рысаки гнедой, каурой и вороной масти, запряженные в украшенные яркими лентами и увешанные колокольцами легкие расписные сани.

– Ну, мои разлюбезные красавицы, выбирайте себе возничего, -подбоченясь, словно заправский кучер в предвкушении веселой гонки, обратился Никита к появившимся на крыльце женщинам.

– Я выбираю Никифора! – Софья подбежала к стоявшему неподалеку отставному солдату и, обернувшись к удивленной графине Остужевой, пояснила: – Это известный по всему околотку лучший знаток и мастер езды. Я ему доверяю, он саму Ярославу учил джигитовке.

– Надеюсь, ты не станешь выделывать всяческие фигуры на санях, – хмыкнула графиня.

– Что вы, Анна Алексеевна, я еще не доросла до Ярославы!

– Глазенки так хитро и сверкают.

– Это у нас родовое, – рассмеялась Софья, устаиваясь в санях, запряженных каурым жеребцом.

Алекс, кутаясь в пелерину, направилась в сторону Строева:

– Мы с Олюшкой поедем с Егором Артемьевичем на гнедом.

– Смотри, капитан, без выкрутас! – строго предупредил Галицкий, слегка разволновавшись за жену.

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство!

– Ну, князь, на зависть всем составим отчаянную пару, – перебила его опасения Анна Алексеевна, – тряхнем прежней удалью на вороном.

Лошади, послушные командам, тронулись с места. по укатанной подъездной дороге усадьбы, мимо величественных лип, ветви которых, опушенные инеем, сверкали в свете расставленных вдоль пути факелов тонким резным кружевом.

Софья, любительница приключений, не удержалась и начала подначивать своего возничего:

– Дядька Никифор, миленький, гони же быстрее! Покажем, на что способен наш конь!

Старый солдат, знавший характер маленькой барышни, только усмехнулся и хлестнул вожжами. Сани рванули вперёд.

Ольга с интересом слушала рассказ матери о первом зимнем катании в царском парке, время от времени запрещая капитану подстегивать гнедого.

Мимо пронесся вороной, графиня стоя за спиной Никиты громко командовала:

– Обгоняй, князь, либо отдай вожжи! Негоже статс-даме глотать снежную пыль за малолетней девчонкой!

Александра засмеялась, глядя на азартную пару. Никита сдвинул шапку набекрень, с гиканьем подхлестнул коня, и тот помчался во весь опор. Анна Алексеевна, не удержавшись, плюхнулась на сиденье, но продолжала понукать:

– Давай, давай, родимый!

Остановились только когда достигли небольшого живописного пруда, вырытого еще по приказу отца Никиты. Софья резво выпрыгнула из саней и распростерла руки, призывая всех подойти и спуститься с покатого берега прямо к застывшему водоему.

На расчищенной площадке, залитой серебристым светом, высился ледяной замок. Кубы прозрачного льда были аккуратно уложены, образуя стены с зубцами и небольшие башенки по краям. В нишах светились, отражаясь в мерцающих гранях, маленькие сальные свечи в жестяных подсвечниках. У входа стояли вылепленные из плотного снега фигурки ангелов.

– Софьюшка! Да это же чудо! – одновременно ахнули женщины.

Строев не находил слов, а князь, довольный выдумкой дочери, воскликнул:

– Ледяные палаты! Молодец, выдумщица! Ну что ж, негоже такому дворцу стоять без хозяев. Извольте, гости дорогие, на прогулку по нашим новым владениям!

Все неспеша двинулись вокруг замка, любуясь игрой лунного света и дрожащих огоньков в ледяных стенах. Софья взахлеб объясняла, как они с мастеровыми и крестьянскими ребятишками выпиливали лёд, как придумали башенки. Никита с Егором шутливо обсуждали обороноспособность замка, Алекс и Анна Алексеевна восхищались изяществом снежных ангелов. Ольга, вдохновившись, пропела с ходу сочиненный куплет о ледяной принцессе, ожидающей рыцаря с пламенным сердцем.

Перед возвращением графиня предложила поменяться возницами:

– Ты, Никита, занимай место рядом с Алекс, пусть Никифор вас отвезет, а то так горячо за нее волнуешься, что того и гляди снег таять начнет. Егор Софью прокатит – заслужила будущая фрейлина, чтобы ее сам гвардейский капитан до дома доставил, а мы с Ольгой следом поедем.

Когда первые сани тронулись, Остужева взялась за вожжи и неожиданно покачнулась.

– Что с вами, Анна Алексеевна? – встревожилась Ольга.

– Голова закружилась. Скоро пройдет, а пока придется тебе править.

Ольга нехотя приняла поводья и осторожно их натянула. Конь мотнул головой, но с места не тронулся.

– Кто ж так правит? – усмехнулась графиня, – сестрица твоя помнится побойчее была.

– Я не Ярослава – ответила Ольга.

– Правильно, не она. Но кто тогда? Красотой сестре не уступаешь, разумением тоже, так отчего вид, будто щей кислых наелась?

– Вы за этим со мной остались? Чтобы насмехаться? – не сдержалась Ольга.

– Я помочь тебе хочу, девочка, – ответила Остужева. –Поделись, чем так опечалена, что сама не своя?

Ольга, понимая, что графиня не отступится, решилась рассказать одну из двух своих бед. Выбрала ту, что черным углем выжигала на сердце клейменый узор в форме круга. Поведала, как решила обучать детишек грамоте, какое встретила сопротивление, как горько переживает свое поражение.

– Не могу осуждать твое рвение, ибо похвально оно и сообразно проводимым царицей реформам. Однако ж, как мы заметили, ты не Ярослава, напрямки идти не твой путь. Саблей рубить каменные стены бестолковая затея.

– Так что теперь, стенам тем обрастать мхом непробивного невежества?

– Отчего же, когда бессильны штыки да сабли, всегда есть место умному ходу, где металл не пробьет, вода завсегда просочится.

От проницательной графини не могло укрыться то, что Ольга не была с ней до конца откровенна, «пробивать стену» она не стала, но намекнула на поддержку.

– Теперь вместе попробуем коню направление дать, – графиня накрыла руками ладони княжны, все еще сжимающие поводья, и мягко потянула на себя: – Но! Пошел!

Вороной бодро затрусил по дороге, увлекая за собой сани.

– Уяснила, надеюсь, что пока сама поводья своей судьбы крепко руками не ухватишь, так и будешь на месте топтаться.

– А голова не кружится, Анна Алексеевна? – спросила Ольга, разгадав показное притворство хитроумной статс-дамы.

– Кружится, Олюшка, кружится от того, какими прекрасными женщинами выросли княжны Галицкие, какие невиданные дали вам открыты!

Глава 11

Гости давно уехали и уже добрались до Петербурга.

Сиятельный князь Никита Сергеевич Галицкий возлежал на супружеском ложе, благоговейно поглаживая заметно округлившийся живот жены. Гордость распирала его грудь, густую поросль которой Александра нежно перебирала пальчиками. После долгих тринадцати лет они ожидают появления четвертого ребенка, и это будет непременно сын, наследник. Благодатное тепло окутало счастливого главу семейства. Даст бог, он вскорости вновь станет отцом, а потом и дедом.

– Алекс, не смей напрягаться на хозяйстве! Донесли мне, что норовишь по-прежнему сама со всем управляться.

– Добрая хозяйка дом сбережет, а худая рукавом растрясет, – так наши бабы толкуют.

– Повторять более не стану – запру в спальне!

– Для волнения нет причины. Никита, я не больна, я беременна, что ничуть не мешает мне заниматься своими женскими делами, – услышал он мелодичный смех.

– Уйми свой пыл! Весь месяц в суете провела.

– Тиранства не потерплю! Экий ворчун! Мне что, и развлечься нельзя? Погода расчудесная стояла, дочери повеселились на славу, друзей преданных, что добрые вести доставили, уважили.

– Да, славный малый капитан Строев! Верно служит Отечеству и друг надежный.

– Добавь, смелый да находчивый! Словил-таки негодяев, что на шотландца нашего покушались, и за решетку.

– Опять же блудницу непутевую спас от погибели неминуемой и пристроил в старинном замке, сам лэрд на нее глаз положил.

– Я желаю ей счастья. Изменилась девка, и преданность ее нашей дочери не знает границ, названной сестрой княжны ходит.

– Егор сказывал, меж Миколкой с Татьяной, отписанными Ярославе крепостными, тоже амуры начинаются.

– Дочь наша перед отъездом вольную им пожаловала, по всем правилам бумаги оформила, а вручить намеревалась на новом месте.

– Вот судьба: шотландская земля полнится русскими людьми, значит, быть миру и согласию, торговать беспрепятственно станем, в гости наведываться.

– Эк, куда тебя понесло! Отвлекись от государственных прожектов, настало время об Ольге подумать.

– А что думать? Быстро просватаем: собой хороша, нрава доброго, да и гонцов не раз засылали. У тебя, не сомневаюсь, уж и список давно готов.

– А ты не забыл княжеского слова – по любви дочь выберет суженого.

– С тобой забудешь! Каждый день любовью дышу. Разве откажу кровинушке своей в этом? Только не замечал покуда в ней любовного трепета. Может, тебе поведала: не екнуло еще сердечко девичье?

– Молчит Олюшка, правда, вздыхать стала, мыслями где-то витает, шумных посиделок сторонится, только при Анне Алексеевне и повеселела.

– Авось пособить пора?

Александра рассмеялась неуклюжему предложению мужа. Странное дело, как только он оказывался в имении, терял светский лоск и непомерную гордыню и частенько заговаривал на деревенский манер. Ее это не раздражало, напротив, радовало простотой и доступностью, порой и сама ему подыгрывала:

– Как пособить – то? Неведомо, что на душе у девоньки нашей. Вот и Аннушка заметила хандру неподдельную. Что ж, пора мне с ней потолковать.

Александра накинула шаль поверх домашнего платья и направилась к дочери. В комнате ее не оказалось.

– Куда ж ты запропастилась? Опять в библиотеке? Ученье, спору нет, хорошее дело, но пора бы вспомнить, что молода, красива, – ворчала под нос княгиня, спускаясь по лестнице, – пора бы о женихах задуматься. Книжки она читает! Право дело, синий чулок, – покачала она головой, впервые так подумав о дочери, и взметнулась: – Не бывать этому! Я напомню, чья ты дочь!

Александра решительно взялась за бронзовую ручку двери библиотеки, распахнула ее и сразу увидела Ольгу, склоненную над раскрытым томом, даже не заметившую вошедшую мать.

– Что ты читаешь? – подала она голос.

Ольга подскочила на месте и быстро спрятала книгу за спину.

– Что за секрет? – Алекс забрала книгу и удивленно воззрилась на дочь. – Кахетия? Очень неожиданно!

– Мне стало интересно, – смутилась Ольга.

– Давно ты научилась врать? – недовольно спросила княгиня.

– Маменька, верните книгу. Какая беда, коль мне интересно?

– Вот о твоих интересах, княжна, я и хочу поговорить, – отложив в сторону небольшой томик, присела в кресло Александра.

Ольга вся сжалась от сурового тона матери, но торопливо произнесла:

– Чем вызвано ваше недовольство, матушка? Не припомню за собой проступка, чтобы удостоиться подобного выговора. Вы никогда не запрещали читать.

– У меня и в мыслях нет такого запрета. Однако должна заметить, не по душе мне, что совсем в затворницу превратилась: не порхаешь, не мечтаешь, глаза потускнели, а тебе почти восемнадцать. Оглянись, вокруг столько чудесного! Ты утончённая молодая женщина необыкновенной красоты и ума, но слишком строга к себе.

Не желая затягивать важный разговор, а тем более впасть в обсуждение странного интереса дочери, Алекс без дальнейших оговорок решительно продолжила:

– Олюшка, мы с князем, – для пущей значительности назвала она титул мужа, – решили, что настало время подумать о твоем будущем. Ярослава счастлива, даже Анфиса с Татьяной нашли свою судьбу. Одна ты у нас неприкаянная.

Ольгу не только неприятно покоробило произнесенное матерью слово, но и глубоко уязвило: