Там, где не ступает свет

© Angeee Milli, 2025

ISBN 978-5-0067-5703-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Светлой памяти Сибигатулина Назира Самьюлаевича

Пролог

Не суди да не судимым будешь.

Каждая поездка в метро впивалась в горло, заставляя думать, думать и думать. Отражение в зеркале больше не радовало. Убитые кроссовки, потертые джинсы, растрепанные волосы. 19 лет через пол месяца. До сих пор нет денег в карманах, до сих пор нет ни машины, ни состояния. Целый год только и занимаясь маломальским саморазвитием параллельно с учёбой в университете. Теперь же те часы, потраченные на чтение книг по психологии, часы в осыпающемся здании университета казались пустой тратой жизни

Он ничему не научился и ничего не заработал.

Чуйка его никогда не подводила. Он долго с ней боролся, стараясь быть как все, долго пытался отвлечься от постоянных мыслей, режущих его без ножа. Все они шептали, не давая ему заснуть по ночам, все шептали, что он не на своем месте, что учеба – это не его, что университет не даст того, чего он по-настоящему желал от этой жизни. Он возвращался к вакансиям, на которые метил после окончания высшего учебного заведения и прежнее число уже не захватывало, не радовало, не вызывало абсолютно никаких чувств. Он смотрел на свою жизнь, смотрел на город, купающийся в солнечных лучах. Он видел теперь все возможности, которых может лишиться благодаря такой сумме, оказавшейся теперь ничтожно малой. У него были мечты, которые делали его им. Теперь же он грозился перечеркнуть их всех, оставшись за потертым столом, расписывая очередную страницу бессмысленной курсовой работы.

Благо, он все же сломался. Сломался под гнетом своих амбиций, своих надежд и постоянного потока мыслей, наполнивших его изнутри. В одно утро он проснулся уже не в силах продолжать эту жизнь. Он поддался своему внутреннему потоку, перестал идти против него, не ошибившись больше ни разу. Его назвали дураком, после сумасшедшим. Спустя год он получил чек на свое имя. У него получилось.

Глава 1. Они выбрали меня!

В стопке электронных писем я увидел одно, отличающееся от всех других. Реклама, пустые коммерческие предложения, но оно привлекало меня, манило, хотя и выглядело как все остальные. Лишь одно слово в заголовке – «Приглашение», заставило мою руку сделать молниеносное движение и открыть текст письма.

«Доброго времени суток, Леонардо. Мы наслышаны о вашем невероятном успехе и достижениях. Не будете ли вы так любезны посетить мероприятие, на котором мы хотим видеть вас и многих других выдающихся людей, желающих познакомиться с вами лично»

Ниже прилагались адрес и время. Я еще пару минут разглядывал приглашение на какое-то мероприятие и поверить не мог своим глазам. Быть может, это шутка? Быть может, это злой розыгрыш? Многие выдающиеся люди желают познакомиться лично со мной? Со мной? Это, должно быть, шутка.

Несмотря на то, что я получил огромный счет, несмотря на то, что обеспечил финансово свою жизнь и жизнь моих будущих детей уже сейчас, я все же не мог до конца осознать масштабность моего успеха. Мой бизнес заработал, заиграл в красках, попал в самую точку. Дела шли неплохо, и это сделало меня совсем другим человеком. Но мышление иногда обманывало. Просыпаясь по утрам, мне до сих пор было сложно поверить, что все это не сон, что я смог.

– Лео!

Я обернулся на голос, не показывая на своем лице ни эмоций удивления, ни шока, ни радости.

– Я искала тебя, – Андре, показавшаяся в дверях, мило улыбнулась, прошла ко мне, остановилась сзади кресла, в котором я сидел, и обняла меня за плечи.

Я же просто повернулся вновь к экрану монитора, позволив глазам бежать по вкусным строкам, наполняющим меня жизнью, настоящей жизнью, пробовать которую я начинал лишь здесь и сейчас.

– Генри просил перезвонить, – она наклонилась к моему уху и прошептала это так, что мне стало щекотно.

– Смотри, – немного отстранившись в сторону, почти прошептал я.

Андре замолкла. Спустя минуту молчания я понял, она прочла в первый раз слишком быстро, а теперь перечитывала второй и третий раз, чтобы убедиться в том, что глаза ей не врали. Пауза затянулась, а я так с нетерпением ждал ее реакции, ее безудержных похвал и одобрений, что чуть ли не вскочил с места.

– Это…

– Черт возьми, – я прервал ее, а на лицо мое наконец наползла широчайшая улыбка.

Андре ослабила объятия, а после и вновь убрала руки с моих плеч, позволив мне подняться и обернуться.

– Боже, я так рада! – воскликнула она через мгновение, когда я замер перед ней, показывая все свои зубы, пожелтевшие от количества кофе, выпитого мной в ночи бесконечной работы.

Мы завизжали, закричали, запрыгали от счастья, утонув в объятиях друг друга. Андре, моя девушка, бывшая со мной и в моменты, когда в моем кармане не было ни гроша, и в моменты, когда я становился успешным. Она поддерживала меня, когда многие отворачивались. Она с радостью восприняла мое решение изменить жизнь, оставив учебу и посвятив время тому, что зажигало меня. Она наверняка осознавала тот риск, на который пошел, но все же ни разу я не слышал от нее этих беспокойств, высказанных вслух. Она понимала, что именно ее единственная поддержка, не угасающая никогда, была тем единственным, что продолжало толкать меня вперед, не позволяя сомневаться и переживать.

Теперь же я целовал ее, тем самым благодаря и радуясь, что она со мной, что я могу разделить с ней такие хорошие новости и все эти радостные эмоции, переполняющие нас. Она моя опора и никогда, ничто не сможет этого изменить. Мы вдвоем сможем сделать этот мир лучше, просто существуя в нем.

– Когда? Когда ты пойдешь туда? – Андре играючи вырвалась из моих объятий и ринулась к компьютеру.

– Уже завтра, вечером, – я, не переставая улыбаться, не выпускал ее рук из своих.

– Как думаешь, кто там будет? – она горела, и огонь этот отдавался румянцем на ее щеках.

– Актеры, ученые, бизнесмены… – я сделал лишь предположение, хотя голова моя чуть ли не взрывалась от лиц всех тех людей, коих я считал великими.

– Уилл Смит, Илон Маск, Дональд Трамп? – в голосе Андре звучала шутка, хотя именно лица этих людей я и представлял.

– Почему нет? – я сильнее сжал руки своей любимой и еще шире улыбнулся.

Тогда Андре притянулась ко мне, совсем замолчав. Улыбка сходила с ее губ с каждой секундой, а глаза устремлялись на мои губы. Спустя мгновение мы поцеловались, и именно в этом поцелуе было заключено все: радость, смятение, любовь, отчаяние, риск, надежда, успех. Я ощущал вовсе не сладость ее неба, вовсе не приятную шероховатость ее языка. В возбуждении, испытываемом мною сейчас, будто заключена была новая сущность, отдельная личность, выточенная мною, словно гладкий камень обточенный направленным потоком воды, воды нежной, но в то же время жесткой. Я ощущал совсем иное, нежели то, что ощущал всегда, когда целовал Андре. И это мне нравилось. Это мною овладевало, заставляя все сильнее мои руки сжиматься на ее талии, все крепче притягивая, втаптывая ее бедра в себя. Мы становились одним целым, наплевав на все законы физики.

– Генри, Генри ждет… – Андре оторвалась от меня и успела сказать то, что заставило мои мозги вновь включиться.

Генри, мой друг, которому я доверял больше всех после Андре. Я не мог оставить его без внимания, потому что там могло быть что-то очень важное, что-то что требовало моего незамедлительного вмешательства. Мне в миг стало страшно, в миг показалось, что если я не перезвоню, все, абсолютно все может пойти крахом, превратиться в пепел, опустить меня туда, где я был совсем недавно.

Поэтому очень скоро я завершил самый вкусный свой поцелуй и ринулся к телефону. Гудки, гудки, гудки. Генри не ответил. Не ответил и во второй раз. Уровень моего напряжения рос, даже несмотря на то, что рядом стояла Андре, обнимавшая меня, гладившая мою руку. Ее распущенные волосы дотрагивались до моей кожи, щекотали ее и словно сами тоже пытались ласкать ее. Но все же пот выступил на моем лбу, а адреналин зашкаливал в крови. Еще пару секунд и я готов был мчаться к своему новенькому мустангу, о покупке которого давно мечтал и мечту эту исполнил. Готов был мчаться в контору, к дому Генри, в его любимый бар – во все места, где мог застать своего горе-партнера. Это не потребовалось.

– Лео!

– Генри, что случилось?! – я сам не заметил, как в панике накричал на беднягу, в голосе которого так и слышались полное спокойствие и расслабленность.

Я в ту же секунду понял, где Генри, а потому не стал дожидаться ответа и просто бросил трубку, оставил Андре, не говоря ей ни слова, и пошел к машине.

Спустя пару минут напряженной, но быстрой езды, я оказался в районе с кучей пустующих старых двухэтажных домов. Именно здесь я нашел Генри в прошлый раз, после чего он клялся мне, обещал больше никогда не делать глупых поступков, ведь все они могли в конец закончить наш успех, оборвать его в мгновение.

Быстро подойдя к обветшалой двери, я во тьме холодной ночи еле нашел ручку, с отвращением прикоснулся к ней и надавил, так и ощущая как на ладони моей остались кучу неизвестных мне веществ, способных убить меня за пару секунд, если бы попали внутрь моего организма. Склизкая субстанция сильно раздражала, отчего и уровень моей злости на Генри все больше рос.

По комнатам, погруженным во мрак, гулял ветер, облизывая стены с ободранными обоями, пол с штукатуркой, осыпавшейся с потолка. В сумраке, чужом и враждебном, чудились мне темные образы. В моменты сильной напряженности и пульсирующего страха, я все сильнее убеждался, что это вовсе не плоды моей фантазии. Меня и правда окружают люди, я здесь не один. Хотя… можно ли было назвать их всех людьми? Именно этот вопрос слонялся в моей голове, когда голодные рты, кожа рук, обколотая грязными шприцами, босые ноги, почерневшие и отвердевшие настолько, что и обувь была не нужна, слонялись в округе, были в той досягаемости, в какой могли не просто задеть меня, не просто схватить и даже не просто убить.

Вооружившись лишь одной раздраженностью и злостью на Генри, не сдержавшего обещания, я пробирался сквозь них, светил на них фонариком, отпугивая от себя еще на пару метров, где каждый сантиметр открывал мне новые пути, новые просторы. В основной своей массе эти люди уже стали походить на настоящих дикарей, бегающих на четвереньках, ползающих от бессилия, порожденного голодом.

– Ааа, Лео! Лео, я… черт, прости, – вот и все, на что было способно подобие Генри, впустившего в свои вены новую дозу, новое вещество, разжижающее кровь и остатки его мозгов.

Я подхватил его под руку и потащил прочь, потащил вон из этого клопника, как и в прошлый раз. И теперь на нас никто не напал, никто не схватил мою руку и не воткнул в нее использованный многократно шприц.

Силы меня покинули, когда мы были уже у мустанга. Я отпустил Генри, и тот упал на землю, медленно отполз вперед, оперся о колесо машины и согнул ногу в колене. Он выглядел теперь настоящим бойцом, пережившим настоящий бой, бой, из которого вышел живым благодаря удачи и богам. Но на самом деле… на самом деле он и правда вышел из боя, но из боя с самим собой и… проигравшим.

– О чем ты думал, когда опять поперся сюда? – пытаясь отдышаться, я даже не глядел на него.

Молчание. Мои нахмуренные брови обратились к нему. Генри смотрел в пустоту перед собой таким же пустым, ничего не значащим взглядом. Моменты эйфории прошли, оставив за собой разрушительную боль с примесями депрессии и извечными вопросами «Почему?», «Зачем?» и «Как?».

– Ты меня слышишь? Эй! – разозлившись, я пнул его в ногу.

Генри медленно повернул голову, а потом медленно поднял на меня глаза. Еще с несколько секунд выражение его лица никак не менялось, а потом медленно брови начали подниматься, в глазах – вырисовываться обида, а уголки губ – опускаться.

– Ты чего?!

– Что ты делаешь?!

– Я… – протянул отчаянно Генри, все еще пытаясь выяснить, зачем я его ударил. Через пару секунд голос его окончательно сник, и вновь глаза поплыли прочь от меня, возвращаясь в пустоту, туда, откуда не возвращаются.

– Мне это надоело! Знаешь, что… – еще мгновение, еще секунда и я, казалось, мог бы сказать все то, что отдавалось уже во мне горькой желчью. Но зубы мои сами прикусили нижнюю губу, не дав словам вырваться наружу, хотя это мало что могло изменить. Все, что Генри слышал сейчас будучи в состоянии овоща, он наверняка не вспомнит завтра.

– Залезай в машину, и только попробуй ее изгадить!

Генри вяло потянулся, но эти слова услышал. Он медленно поднялся на шатающиеся ноги, медленно открыл дверь и сел внутрь, а после несколько секунд пытался вспомнить, как сидеть правильно, после чего закрыл дверь и вновь уставился в пустоту перед собой.

– Мой отец… он убьет меня…

Безучастно я слушал монолог Генри, который он произносил уже не раз. Это было словно молитва, словно заученные слова, должные хоть как-то облегчить участь «верующего».

– Лео, я не думал, что это… Лео, Лео, – он вдруг начал звать меня все громче и громче, будто потерялся в огромном темном лесу. Я бы игнорировал это, будь я в силах, но тут он повернулся ко мне и схватился за мою руку с невероятной силой, – Лео! Лео! Пожалуйста.

Я ударил по тормозам, еще крепче вцепившись в руль свободной рукой. Нам повезло, что на дороге никого больше не было. Как только машина остановилась, я обернулся к Генри. Гнев в моих глазах застыл, а после и вовсе растворился под действием шока и ужаса. Он плакал, рыдал, глядя на меня. Глаза его были похожи на глаза человека, плачущего неделю без перерыва, они так и норовили выскочить из орбит. Жидкости, текущие из носа, рта и даже, казалось, ушей, смешивались в одну стойкую консистенцию, напоминающую строительный клей. Цвет их мне был непонятен, ведь свет от приборной панели не мог справится с полумраком, царящим в салоне.

– Генри, – смог только вымолвить я, вцепившись свободной рукой в его плечо.

– Лео, не нужно… не говори ему, не говори обо мне… он сказал, что не будет… – Вдруг его частое дыхание переросло в сумасшедший приступ, напоминающую предсмертную агонию. Глаза налились кровью, хлынувшей из последних целых сосудов, а под носом надулся шарик.

– Нет, я… Генри, спокойно!

– Он сказал, что выгонит меня, что откажется, если это повторится! Лео! Пожалуйста, не нужно!

Он опустил голову, затрясся, зарыдал более тихо, но все не отпуская мою правую руку. Я же схватил пачку влажных салфеток из бардачка свободной рукой, и принялся вытирать его лицо, хватая не одну салфетку, не две. Я утирал его лицо сразу кучей салфеток, стольким количеством, какое только могло уместиться в моей руке.

В тишине мы так и сидели совсем близко друг к другу. Он не переставал всхлипывать, даже когда я почти полностью вытер его лицо, пахнущее теперь сотней одуванчиков. Через пару минут он полностью успокоился, но никак не отпускал мою руку, даже не ослаблял хватку, с которой держался за нее.

– Не скажу… – тихо произнес я, не убирая с него своего взгляда. – Не скажу.

Генри поглядел на меня, но я больше не смотрел на него. Спустя пару секунд он отпустил мою руку, вернулся на свое место и, опустив голову, почти сполз с кресла на пол.

Так тебе и надо, думал я, ведя машину до своего дома, не смея осуждать его отца, бросившего такое высказывание. Не для этого он растил своего единственного сына, преемника всех тех богатств, которые смог нажить самостоятельно. Не для иголок и порошков, не для краткосрочных разрушающих удовольствий, искушений, коим поддавался Генри не в первый раз. Теперь все это: приличный автопарк, особняк, квартиры, яхта, состояние, способное обеспечивать несколько поколений вперед, позволяя им не работать ни разу в жизни – все это Генри своим поведением обещал разбазарить, ведь иначе это не назовешь. Все это этот разбалованный ребенок, не способный брать на себя хоть малейшею долю ответственности, не способный зарабатывать самостоятельно, мог пустить по ветру. Оно так и случится, я это знал, и наверняка, его отец тоже теперь это знал.

Украдкой я еще поглядывал на скорчившегося Генри, слезы которого так и не утихали. Ему повезло всего лишь родиться правильно в правильной семье. И теперь он стал таким. Бывало время, когда я ему завидовал. Единственный сын богатого отца-вдовца. А на деле – торчок, не способный жить.

Машина остановилась у моего дома. Я обошел ее и открыл дверь Генри, тот медленно поднял на меня голову и огляделся по сторонам. Убедившись, что я не привез его к отцу, он начал неуклюже пытаться выбраться на волю. Я ему помог, а после помог подняться на крыльцо, войти в дом, раздеться и лечь на диване, который на утро придется выбросить.

Как только я стянул с него его кроссовки, увидел в дверном проеме Андре. Она все поняла сразу, тихо прошло ко мне и поглядела на уже уснувшего Генри.

– Он опять… – прошептала она.

– Опять.

Я бросил кроссовок рядом с диваном, пошел на кухню и рухнул без сил на один из стулов. Андре прошла за мной и присела напротив.

– Он разрушает себя.

– Жаль его… – произнесла Андре.

– Мистер Хопкинс… мне его жаль. В прошлый раз, когда мы с ним встречались, он попросил меня приглядеть за ним, говорил, что я хороший парень и что было бы неплохо, если бы Генри был бы таким же.

– Мне кажется, он хотел бы тебя видеть своим сыном, – Андре мило улыбнулась.

– Что будет, когда его не станет? Генри получит все, а потом… он же и недели не удержит у себя все это. Все, за что Мистер Хопкинс боролся, за что страдал всю жизнь, теперь уйдет.

– Вероятно.

– Я ему не нянька. Да и слушать он меня не станет. Спасение утопающего – дело рук самого утопающего. А он не хочет этого.

– Ты скажешь об этом ему?

– Думаю, нет… Генри просил не говорить, сказал, что отец от него откажется тогда.

– Если это так… тяжелый выбор.

– Тут нечего выбирать. Я не предам его.

– Тогда ты предашь мистера Хопкинса.

Я без слов поглядел на Андре. Она сказала то, о чем я и сам знал, но не желал признавать. За это я ее и любил, и ненавидел.

– Если он сорвется еще раз…

– Он сорвется.

– Можно обратиться в клинику…

– Тогда его отец узнает.

Я молчал. У меня больше не было идей и сил, чтобы продолжать.

– Все же, я не могу. Кем я буду тогда.

– Честным человеком.

– Но не перед Генри. Я ему обещал. Я с ним поговорю.

– Снова.

– Снова.

Глава 2. Сладкий яд признания

В зеркале на меня смотрел совсем другой человек. Хотя это и было моим отражением, я его практически не узнавал. Черный костюм, купленный за очень большие деньги. Его качество восхищало в каждую секунду, когда я обращал на него внимание, заставляя до сих пор сомневаться в том, что я смог себе позволить такую дорогую покупку. Он великолепен. И я теперь в нем был великолепен.

– Знаю, ты волнуешься, – прошептала Андре, подойдя сзади и обняв меня за талию. В зеркале я увидел и ее лицо, голову положенную мне на плечо.

– Я очень хочу тебя взять с собой, – обратился я к ней.

– Это твой час.

– Да, мой. И я хочу разделить его с тобой, – я не сводил с нее взволнованный глаз, в которых так и читался страх перед неизвестным.

– Я не могу. Ты должен сделать это сам. Я пойду с тобой в следующий раз, – она продолжала смотреть мне в глаза, отраженные в зеркале, ни на секунду не переставая мило улыбаться.

Мне не была понятна причина, по которой Андре отказывалась. Конечно, она не была приглашена на это мероприятие, но разве все звезды не ходят на вручение оскаров с своими половинками? Разве не приглашают на столь великие события тех людей, с которыми хотят прожить самые лучшие моменты в их жизнях? Я, сам того не понимания, разочаровывался, сомневался в собственных силах теперь, когда понимал, что буду совсем один. Совсем один среди самых лучших людей человечества.

– Как дела у Генри?

– Лучше тебе самому спросить у него. Думаю, он только тебя и ждет.

– К черту. Не хочу портить себе вечер заранее. Поговорю с ним после.

– Он заперся в комнате и не выходит оттуда с утра. Даже не ел ничего.

– Ему это на пользу. Только, если тебе не сложно, последи за ним. Он не должен сегодня снова пойти туда.

Сегодня – первый порог. Если он продержится и не рванет за очередной дозой, это будет маленькой победой. Всю ночь я думал о нем, думал об его отце. И через несколько часов мне стало жаль своего партнера. Я решил, что попробую спасти, попробую вытащить его из этой ямы, в первую очередь ради его отца, а не его самого. Однако говорить с ним сейчас я все же не хотел. Перед глазами застывал все тот же образ, в котором он предстал перед мною вчера в машине, умоляя не везти его к отцу и не говорить тому ничего. Отчаяние и боль, сжигающие изнутри, передавались теперь и мне, будто губил жизнь вовсе не он, а я. Я ему сочувствовал, ненавидя себя за это.

– Уже придумал, что будешь делать?

– Я даже представить не могу, что там будет, – заулыбался я.

– Награждения, ведущие, шоколадные фонтаны с клубникой… – немного подумав, Андре слегка нахмурила брови в милую задумчивость, – красные ковровые дорожки?

Я засмеялся, но не от ее лучистого личика, не от ее губ, сложенных гармошкой, не от ее сияющих глаз, и даже не от «красных ковровых дорожек». Я засмеялся, потому что мне стало так хорошо и легко, как не было уже очень давно. Я ощутил невероятное спокойствие и умиротворение от всего, что окружало меня. Осознание того, что все идет так, как нужно, и это «как нужно» – самый лучший вариант, который мог быть мне предоставлен.

Я развернулся и поцеловал Андре, закрыв глаза. Поцеловал так, как хотел, поцеловал так, как хотела она. Больше ничего не имело значение, и даже вечеринка звезд, куда я был приглашен и которая начиналась через час. Все в миг потеряло ценность, ведь ценно было лишь это мгновение, лишь эти секунды, которые я проживал в данный момент. И больше ничего. Больше ничего.

– Тебе пора, – прошептала Андре, вновь отрываясь от меня и вновь жертвуя нашим временем.

Я с горечью и сожалением оторвался тоже от ее губ, уже ненавидя эту вечеринку за то, что та должна была разлучить меня и Андре, нас обоих, перечеркнуть то время, которое мы могли провести вместе.

– Да, но я вернусь, – я улыбнулся и вновь крепко прижал к себе Андре. Она ответила тем же и это было лучшим комплиментом, адресованным мне.

Вновь машина и дорога. Приятное ощущения руля и мощного коня, коим я обладал. Вновь рев мотора, словно топот тысяч копыт. Ни одного соперника за сотню миль, лишь семейные автомобили, на которых обычные люди возвращались домой с 12-часовых смен в серых офисах, в душных ресторанах с вонючими кухнями, в заводах, наполненных тяжким, но одинаковым трудом. Все это и правда обходило меня стороной. Теперь, когда я ехал на вечер знати, людей, добившихся огромных высот, теперь, когда я стал одним из таких, я четко ощущал это, чувствовал разницу между собой и всеми, кто меня окружал по сей день. Все они были рабами, но мечтали сбросить оковы. Все вокруг хотели перестать чувствовать границы. Желали больше не знать чего-то, что они не могут сделать. Но границы окружали их, загоняли в коробку, в которой помещалась лишь их скучная работа, дом и семья. Я же, словно выпрыгнул из этой коробки, до этого момента не осознавая этого, не задумываясь об этом настолько, чтобы начать смотреть на всех вокруг сверху вниз.

Но это все неправильно. Все это неправильно, ведь и я был таким же. Ведь и я был по уши в собственных цепях, ведь и я был рожден прямо в них.

Но была и разница между мной и ними. Я смог. Но позволяло ли это теперь мне размышлять на такие темы? Позволяло ли мне это смотреть на всех них с высоты, на которую забрался, ведь мог очень легко с нее упасть? Конечно, нет.

Тем временем, путь мой был окончен. Я вышел из машины и огляделся. Вокруг очень много людей – оживленный центр города в вечерний час, именно то время, когда все забывают, что завтра с утра нужно возвращаться на работу.

Рядом прошли красивые девушки, наряженные так, словно гуляли последний раз в своей жизни. Теперь, когда я вышел из своего мустанга за несколько миллионов, и стоял рядом с ним, они все так и не отводили от меня своего совсем «не заинтересованного» взгляда. Такие машины рядом с мужчиной красят его, несмотря на то, каков он на самом деле.

Свежий воздух ударялся в легких, и пусть я был в центре мегаполиса, где с воздухом должна была быть напряженка. Видимо даже воздух мог определять рядом с какой машиной стоит человек.

До ушей доносилась людская речь, не замолкающая, не утихающая, бессвязные отрывки, выхваченные то из одного разговора, то из другого, детский беззаботный смех.

Все вокруг так и пылало жизнью, мирным небом над головой и всеми условиями для того, чтобы угомонить недовольства самых разных слоев населения. Бары, рестораны, магазины, фаст-фуды, позволяющие удовлетворить голод. Сытый человек – довольный человек.

– Леонардо Ройс?

Я и не заметил, как перед мной возник человек. Богатый костюм, отливающийся всеми красками в самом своем совершенстве. Черный поражал чернотой, белая рубашка сводила с ума, черная бабочка казалась воронкой на воротнике. Я сразу понял, кто перед мной, отчего даже не удивился, что меня узнали.

На лицо без щетины спадали несколько прядей золотых волос, увильнувших от пучка, в который были собраны и приглажены все остальные. На мощных скулах все выбрито в совершенстве настолько, что корней не было видно даже под микроскопом. Чистая кожа, ни намека на покраснение или раздражения. Тональный крем? И все же это не так. Я не видел косметики совсем. Это родная здоровость, но не та, которую часто описывают румянцем, а похожая на белизну. Либо я не разбирался в хорошей работе хорошего гримера.

– Позвольте мне вас проводить, многие вас заждались, – он почтенно улыбнулся мне, немного наклонив голову вперед, будто слегка поклонившись, и заглядывая мне в глаза теперь из под лба голубыми глазами, похожими на водную гладь огромного океана при свете солнца.

– Простите, а… – мой голос задрожал, прервался. Я слегка откашлялся и мне стало невероятно неловко перед безупречным голосом моего не менее безупречного собеседника.

– Эндрю Уайт, к вашим услугам.

– Вы знаете, кто я, но я, к сожалению, не осведомлен о вас, – я смущенно улыбнулся, – мне неудобно за это.

Эндрю еще раз улыбнулся, опустил глаза на секунду, а после вернул их вновь к моим.

– Вам не за что извиняться, вы ведь не знали, кого встретите здесь.

– Это вы меня позвали?

– Нет. Я являюсь таким же приглашенным, как и вы. Хотя знаете, мы оба молоды и наверняка найдем общий язык. Предлагаю отбросить всякие формальности. Я – Эндрю, не обращайтесь ко мне на вы.

– Хорошо, Эндрю, – я кивнул и пожал ему руку.

Крепкая хватка вселяла уверенность, силу, уважение. Длинные тонкие пальцы обхватывали мою ладонь полностью, но в то время не были похожи на щупальца.

– Я тебя проведу, не стоит здесь задерживаться, – Эндрю огляделся по сторонам.

Его взгляд задержался, и я успел проследить на ком. Он перекинулся несколькими словами, не используя язык, с великолепной блондинкой в красивом красной платье. Та тоже глядела на него.

– Идем, – подчеркнул Эндрю и пошел.

Я последовал за ним, обходя прохожих, не желая ни с кем сталкиваться. Мои мысли теперь были полностью заняты моим новым знакомым, его красотой, блондинкой, за которой и шел Эндрю, держась на расстоянии, то и дело, специально замедляя ход, чтобы не приближаться к ней. Как только представилась возможность, я поравнялся с ним.

– Ты знаешь мое имя, но… почему меня пригласили?

– Твой успех. Не многие способны на такое. Ты – поистине интересная личность, – Эндрю мельком поглядел на меня, вернул взгляд на красное платье, а после уставился себе под ноги.

Слова так и лезли на язык, но я все же не решался заговорить о той, за которой мы шли, будто 2 нерешительных маньяка. Быть может, он просто любит женщин, любит смотреть на них.

Мы взошли по ступеням и оказались в роскошном здании. На входе нас встретили несколько человек в черных костюмах, но явно менее дорогих, чем те, в коих были мы с Эндрю. Блондинку они не задержали, а вот нас остановили.

– Эндрю Уайт, – один из мужчин с наушником в ухе обратился к моему сопровождающему.

Я тут же заметил, как тот с некой печалью посмотрел вслед блондинке, успевшей зайти в закрывающийся лифт, и совсем не обращал внимания на подошедшего.

– Леонардо Ройс, – тот же охранник обратился и ко мне, почтительно кивнув головой.

Я с нескрываемым удивлением кивнул в ответ.

– Маргаретт Уоррен уже ждет вас, – с этими словами мужчина отступил в сторону, позволив нам идти.

Я вновь обратился к Эндрю, как цыпленок смотрит на мать-курицу в любой новой ситуации, чтобы повторить его действия. Тот улыбнулся и кивнул отошедшему, но в тот же миг, как его лицо стало недоступно мужчинам на входе, улыбка пропала и вместо нее нарисовалось нескрываемое раздражение.

Видимо, он все же был знаком с той блондинкой, подумал я, продолжив молча идти следом.

– А чем ты занимаешься?

– Я? – Эндрю полуобернулся ко мне, позволив мне поравняться с ним, и осветил меня блестящей улыбкой, – полагаю, у вас есть впечатление, что вы меня где-то видели, но не можете вспомнить?

Мы стали подниматься по лестнице с красным ковром. После его вопроса у меня и правда возникло такое ощущение. Причем, оно усиливалось с каждой секундой.

– Да, – протянул медленно я, сам удивляясь тому, как этот харизматичный человек легко внушил мне это впечатление.

– Модель года. 3 раза подряд, – Эндрю сказал это с нескрываемым удовольствием, будто завоевал этот титул только что 4 раз.

– Вау. Значит я говорю с самым красивым мужчиной мира? – я улыбнулся, оценивая его реакцию.

– С самым красивым мужчиной мира 3 раза подряд, – засмеялся Эндрю, слегка хлопнув меня по плечу.

Мы остановились у дверей.

– Ты готов? – спросил он, взяв меня за руку и пристально посмотрев в самые глаза.

– Да, – неуверенно произнес я.

Эндрю не стал больше ждать. Он толкнул дверь вперед и точно потащил меня вперед.

Золотые, белые, ослепляющие своим блеском, цвета бросились мне в глаза, принявшись их целовать и пытаться разорвать одновременно. Я слегка прищурился от такого натиска богатства, которое не видел ни разу в жизни. Высота, отдающаяся перламутром, словно была вовсе не потолком величественного зала, а внутренним слоем огромной раковины моллюска, а мы были вовсе не гостями, а жертвами, погребенными внутри этого чудовища. Золотые люстры, размером с автомобили, заставляли не сомневаться, что были и правда сделаны из чистого золота.

Я опустил свои глаза на людей, облеченных в дорогие наряды, мужчины – в костюмы, женщины и девушки – в великолепные платья, длинный бар в стороне. Нет, это вовсе не была толпа, стадо. Хоть все они стояли в одной куче, но не были всего лишь ее частями. Каждый из них был обособлен, каждый из них представлял собой отдельного человека, отдельную личность. Пожалуй так на мое восприятие влияли дорогие наряды, часы на руках, стоимостью спорткаров, приглаженные назад волосы, самые дорогие ароматы мира.

Далеко впереди сцена с оркестром из музыкантов.

Вот, что я успел увидеть в первые несколько секунд, пока ко мне не подошли.

– Леонардо Ройс, наслышан, – мою руку сжал в своей старик с прямой осанкой и такой ослепительной улыбкой, какой могли позавидовать многие молодые.

Я же не знал, что ответить в те недолгие секунды, пока моя рука слегка подергивалась в его власти. Увидев мое замешательство, Эндрю поспешил ко мне на помощь:

– Марк Брэдфорд, великий политик.

– Марк Брэдфорд… вы председатель думы! – выпалил я с округленными глазами, вспомнив имя, которое мельком видел в какой-то сводке.

Мужчина с аккуратной седой бородой заулыбался еще сильнее.

– Что же, вам предстоит много с кем познакомиться здесь, а после найдите меня. Мне есть, о чем с вами поговорить, – Марк Брэдфорд сжал мою руку напоследок еще крепче, утвердительно кивнул и наконец отпустил.

Он исчез так же быстро, как и появился.

– Будь готов к этому, – улыбнулся Эндрю.

– Я все-таки в шоке от того, что меня уже знают такие люди… как они успели.

– На свете 8 миллиардов, но тех, кто добился высот, можно пересчитать, если не на пальцах руки, то… – Эндрю задумался и решил не продолжать свою идею, – мало таких. Как только появляется очередной гений, красавчик, сильный человек, о нем узнают, потому что теперь это не просто человек, это участник этого общества, – он окинул глазами всех присутствующих.

Я последовал за его взглядом, осмотрел несколько изящных пиджаков и даже фраков. Но тут я наткнулся на нее. Девушка в красном платье. Та самая, что шла перед нами совсем недавно.

– Кто она? – я сразу заметил, что Эндрю тоже не сводит глаз с нее.

Парень встрепенулся, будто вернувшись ко мне из очень мокрых фантазий, и не понял, о ком я.

– Та, что в красном. Она шла перед нами, – пояснил я, взяв Эндрю за локоть и попытался одним лишь взглядом указать направление, в котором нужно смотреть.

– Элизабет Ноллс, – произнес Эндрю, и в голосе его я не услышал абсолютно ничего, кроме движения голосовых связок. Ни теплоты, ни холода, ни скрываемой ненависти, ни горячей страсти.

– Я не мог не заметить, как ты смотришь на нее.

– Разве? Я смотрю, ты одаренный человек, – улыбнулся Эндрю и медленно зашагал вперед, зазывая меня тем самым с собой. – Идем, познакомишься.

Мы стали стремительно приближаться к барной стойке, у которой Элизабет разговаривала с дамой постарше. Рядом толпились мужчины. Иногда их жадные взгляды так и соскальзывали с глаз друг друга на красивую девушку, стоящую рядом. Ее молодая, кремовая кожа притягивала к себе, словно нетронутый снег, зовущий вступить в него, оставить свой след на том, чего еще не касался чужой грязный ботинок. Ее оголенная спина, обнаженные лопатки, представляющиеся угловатыми узорами, звали к себе, умоляли дотронуться и провести кончиками холодных пальцев вдоль ровного позвоночника, ответственного за безукоризненную осанку. Ее волосы, искристые и невероятно мягкие с виду, приказывали собрать их в одну косу, зажать ту в кулаке и натянуть так, чтобы ее милое личико приподнялось на несколько дюймов.

При всей этой картине я не мог избавиться от ощущения мерзости, которое теперь испытывал, когда облысевшие наполовину, низенькие чудовища, стоявшие рядом с Элизабет и косившие на нее извращенные взгляды, погруженные в одно лишь неловкое, склизкое, пытались втянуть в себя свои огромные животы, заплывшие свиным жиром. Я всего лишь на секунду взглянул на Эндрю, шагающего рядом со мной, и увидел на его лице все те эмоции, что испытывал и сам. Тот тоже поглядывал с высоты птичьего полета на мужчин средних лет, совсем не скрывая ни нот собственного высокомерия, ни нот надменности. Он точно знал, что лучше всех их вместе взятых, а потому его взгляд совсем скоро превратился в спокойный, контролирующий ситуацию. Никто из них не в силах был с ним состязаться.

– Кейт Вилли, – Эндрю, подойдя к паре, к которой направлялся, сначала обратился к женщине лет 50-ти, взял ее руку и поцеловал, причем целуя, его губы коснулись его же руки. – Элизабет.

Я не понимал, в каких отношениях были эти двое, но точно знал одно. Они точно не были просто знакомыми. Между ними было что-то, и это что-то явно обжигало в моменты своего пика, холодило кровь в венах при падениях. Элизабет слегка улыбнулась, а ее глаза напонились ехидностью. Она едва кивнула, а Эндрю не стал брать ее руку и изображать поцелуй.

Мужчины стоявшие рядом молчали. Оттого мне стало интересно, чем они заняты, и я посмотрел на них. Их глаза, наполненные ненавистью, черной завистью, злобой, всецело были обращены на Эндрю, харизматичного молодого красавца, на которого оборачивались и заглядывались все девушки и даже девушки этого зала, среди которых Элизабет была венцом великолепия.

– Леонардо Ройс, тот самый, – Эндрю умел представить человека, и теперь не хотел тратить на это много времени. Он не сводил хищный, играющий взгляд с Элизабет, пытаясь прожечь в ней дыру. Кейт Вилли более не удостоилась его внимания ни на секунду.

– Леонардо, – Элизабет обратила на меня внимание, и когда мое имя сошло с ее уст, я остолбенел, замер в нерешимости, в кою впал и мой язык.

Она же протянула мне свою изящную ручонку с длинными пальцами, не переставая смотреть мне в глаза. Наверняка, этим взглядом она одаривала каждого, с кем разговаривала или хоть как-то контактировала, но я не желал в это верить. Нет. Так смотрела она лишь на меня, лишь на меня впервые за жизнь, мою и ее. Именно так и никак иначе.

Я пожал ее руку, не смея сказать ни слова, пока не развязал язык, изрядно запутавшийся в нескольких узлах.

– Леонардо, новый гений! – воскликнула женщина рядом с Элизабет и буквально перехватила мою руку для очередного рукопожатия. – Я Кейт Вилли, – она повторилась, но только теперь вспомнила, что Эндрю уже ее называл. Ей стало неловко, однако она попыталась этого не показать и потому быстро продолжила. – Я писательница, а вы можете звать меня просто Кейт.

– Отлично, – я улыбнулся, не найдя в себе сил на то, чтобы постараться придумать более красноречивый ответ.

Краем глаза я заметил, как Элизабет еще сильнее улыбнулась, глядя на меня. Это ее позабавило, отчего и мне стало приятно.

– Вы уже освоились здесь? Много с кем познакомились? – Кейт Вилли продолжала забрасывать меня вопросами, стреляя словами, как из пулемета.

– Нет, я только пришел. Вы одни из первых, – я вновь непроизвольно быстро обвел толпу глазами. Люди стояли по группам из трех, четырех, пяти человек, разговаривая друг с другом, улыбаясь друг другу. Все они были равны лишь теперь, когда вошли в это зал из внешнего мира, в коем чувствовали себя богами. Это чувствовалось в подобии лебезении, которое так и проскакивало в отражении глаз, сумбурном движении губ, напряженных улыбках.

– О, тогда вам еще многое предстоит! – Кейт Вилли вновь взяла мою руку и мягко ее погладила большим пальцем.

Я же учтиво улыбался, но поглядывал то на Эндрю, то на Элизабет, ища в них поддержки или даже помощи. Те словно и забыли обо мне и низенькой писательнице с визгливым и противным голосом и смотрели лишь друг на друга. Спустя секунду я поймал себя на том, что смотрю на Эндрю точно так же, как низенькие мужички позади меня смотрели на него. Я слегка встряхнул головой.

В этот момент музыканты перестали играть – музыка плавно затихла. Все обратили внимание на сцену.

– Начинается! – воскликнула Кейт Вилли, отпустила мою руку и обернулась к сцене.

Эндрю остался стоять рядом со мной по левую сторону. Элизабет, опершись правой рукой на барную стойку, с бокалом вина в левой руке, стояла на несколько шагов впереди меня.

На сцене появился темноволосый высокий человек, похожий на трубу. Улыбаясь, он подошел к микрофону и оглядел всех присутствующих, а после начал:

– Леди и джентльмены. Вашему вниманию, великолепная Маргаретт Уоррен!

– Великолепная? – я смутился вслух, но так тихо, чтобы это услышал лишь Эндрю.

– Великолепная, – с легкой улыбкой Эндрю лишь пожал плечами.

У микрофона показалась дама лет 40—50, хотя я затруднялся назвать в своей голове точное число. Ее кожа походила на молодую, ни морщин, ни складок усталости. Ее лицо светилось так, что, казалось, без нее в этом зале стало бы несколько темнее. Я не мог отвести от нее взгляд, даже когда тот пытался вырваться к Элизабет, стоящей совсем рядом.

– Я рада вас всех видеть в этот замечательный день! – голос Маргаретт Уоррен пронесся рядом с ушами, но в тот же миг очень далеко от них.

Замечательный, подумал я, слегка облизнув нижнюю губу. Будто у этих людей со всем их богатством бывают другие дни.

– Давайте же поприветствуем друг друга, – она захлопала сама, и вместе с ней захлопал весь зал.

Аплодисменты продолжались примерно с минуту, пока у многих леди нежная кожа ладоней не покраснела.

– Вы знаете меня, я знаю всех вас. Когда-то мы были разобщены. Действовали лишь ради себя, своих семей. Теперь же, когда вы добились многого, когда свернули горы, когда заставили солнце встать на западе, а сесть на востоке, Вы пришли сюда. Теперь у всех нас новая цель, новая мечта и новая амбиция. Сделать этот мир лучше. И мы справимся. Историю пишут победители. История пишется здесь, в этом зале, сейчас, в эти секунды, пока здесь собраны настоящие победители.

По моей коже пробежали мурашки, и я поглядел на Эндрю, в попытках найти ответы, комментарии очень важные для меня. Я и заметить не успел, как этот молодой парень стал для меня не только проводником, но и примером для подражания. Он, как и все в этом зале, молча наблюдал за женщиной, стоявшей на сцене и ведущей свой монолог размеренно, успевая охватить медленным взглядом всех, кого называла победителями.

– О какой цели она говорит? – шепнул я Эндрю, но он меня не услышал.

На его лице замерла спокойная улыбка, и я понял, что он сейчас не со мной, а где-то в глубине себя. Я понял это, потому что узнал эту улыбку, понял это, потому что и сам улыбался так много раз, когда у меня получалось, когда я понимал, что то, чего я желал, то, о чем мечтал бессонными ночами, совсем рядом, само идет в руки. Я вновь посмотрел на Маргаретт Уоренн, и именно в этот миг наши с ней взгляды столкнулись. Она остановилась на мне и смотрела так с пару секунд, отчего мне стало неудобно и я сам отвел глаза в сторону.

– Сегодня мы приветствует нового члена нашего высшего общества!

Только не это, подумал я. Дрожь проскочила прямо под сердцем, а в мыслях затрубило желание поскорее уйти. Ноги затряслись.

– Леонардо Ройс!

Зал разверзся бурными аплодисментами, и все в миг нашли меня, начали смотреть на меня, будто заранее знали, где я нахожусь.

– Иди, – Эндрю хлопнул меня по спине и продолжил хлопать.

Неуверенно я начал пробираться сквозь расступающихся людей, улыбающихся мне так, будто я всех спас от неминуемой смерти. Каждый мужчина слегка наклонял голову, будто здороваясь, каждая девушка или женщина приветствовала горящими глазами и ярко-красной помадой, свежо выделявшейся на фоне белоснежных зубов. Сплошные лица, смешивающиеся в одну непонятную консистенцию, заставляющую меня забывать черты лиц всех, кого когда-либо видел. В моменте я подумал, будто забыл и то, как сам выгляжу, но попытался отбросить эту мысль, скрыв ее за фальшивой, сконфуженной улыбкой нашкодившего мальчика. Я совсем не чувствовал себя тем, за кого меня принимали здесь. Я именно мальчик. Маленький, испуганный и скромный мальчик.

В какой-то миг волнение переполнило чашу, и тогда я и вовсе забыл как управлять телом. Отныне оно шло само, ноги поднимались по ступеням на сцену сами, глаза сами зажмуривались от света, бившего в них беспощадно.

Маргаретт Уоренн, улыбаясь мне по-доброму, протянула руку и пожала ее, другой рукой дотронувшись до моего плеча. Мы так и застыли перед микрофоном в крепком рукопожатии, обратившись к зрителям, будто те нас фотографировали. Потом она отпустила меня и придвинулась к микрофону:

– Леонардо Ройс. В своем достаточно юном возрасте смог добиться того, чего многие не могут добиться в обмен на целую жизнь. Совсем недавно, он был никем. Одним из тысячи прохожих, которых вы могли встретить, если бы случайно вышли на улицу. Одним из безликих игроков, пешек, способных лишь на бездумное, животное существование.

Я поглядел на Маргаретт. В моменте ее голос прервался, после зазвучал с новой силой. Такой трюк походил на рычание, и теперь я более не мог перестать об этом думать. Она так высказывалась об обычных людях, а значит, она не считала их людьми и вовсе. Теперь она не казалась мне молодой для своего возраста. Я видел профиль его лица, и отсюда мне открывался кривой нос, закручивающийся к низу, словно был старым орлиным клювом. Я видел ее спину и маленький горбик. Я видел за ее рукавами платья, скрывающими руки вплоть до кистей, кожу дряблую и обвисшую.

– Сейчас он богат. Он добился того, чего желал больше всего на свете. Сейчас он стоит здесь. Значит он добился даже больше, – она улыбнулась и поглядела на меня, словно бабушка, гордящаяся своим внуком. – За такими людьми стоит будущее. Будущее человечества. Наше будущее.

Она повернулась ко мне, взяла мои руки за локти и кивнула. Только теперь я увидел на ее декольте, чуть ниже ямок у ключицы, огромный красный камень. Кулон, наверняка оцененный в несколько особняков. В моих мыслях проскочил вопрос, недоумение. Зачем хранить при себе вещь, превосходящую в стоимости жизнь человека? Зачем лишний раз подвергать себя опасности? Воры при виде такого блеска теряют голову и способны из воров перерасти в настоящих убийц.

– Наслаждайся. Мы с тобой еще поговорим, – Маргаретт произнесла это только мне, микрофон остался в стороне, и отпустила вон с сцены.

Дорогу назад я и не помню как прошел. А радость от встречи с Эндрю запомнил навсегда.

– Ты, кажется, перенервничал, – он заглянул мне в глаза с уже знакомой и приятной улыбкой.

– Где уборная? – я опустил глаза, ощущая невероятную слабость и нарастающее чувство тошноты.

Я вышел из кабинки, извергнув из своего рта остатки непереваренного обеда. Теперь жгучий вкус на языке затмевал все впечатления от богатства, которое так и сквозило даже в туалете. Эндрю стоял у зеркала. Тут он прождал меня около 5-ти минут, и я не удивился бы, если он все это время смотрел на себя. Даже теперь, когда я умылся и прополоскал рот, он не переставал крутить головой, смотря на свое отражение, будто в первый раз. Его глаза принимали форму восточных, он опускал голову и смотрел, словно хотел убить. Его глаза расслаблялись, на лбу появлялись несколько складок, а челюсти с силой сжимались, вырисовывая на скулах четкие углы. После он приподнимал голову, но все не отрывался от одной точки, и я полагаю, смотрел он в свои же глаза, пытаясь разными гримасами передать все эмоции, на которые только способно человеческое лицо.

– Тренируешься перед фотосессией? – спросил я, устав наблюдать за этими переменчивыми масками, которые он старательно натягивал на себя, не произнося ни слова.

– Тебе тоже кажется это занятие странным?

Я пожал плечами.

– Не понимаю людей, которых это смешит, – на полном серьезе говорил Эндрю, не сводя глаз с своего отражения. – Я люблю себя, люблю свою внешность, свое лицо. Почему же я должен ограничивать себя в том, чтобы смотреть на нее, когда захочу?

– И правда, – прокомментировал я и снова стал набирать в рот воду, пытаясь избавиться от горького привкуса.

– Я не виноват, что им не повезло родиться красивыми. Нет моей вины в том, чтобы любоваться собой. Что здесь вообще плохого?

– Нарциссизм – это плохо, – я уже не глядел на него, а только на свое измученное отражение.

Тут я заметил, что Эндрю оторвался, наконец, от своего выражения и смотрел на меня. Я повернул голову.

– Почему?

Я слышал твердость в голосе, слышал и настоящее непонимание.

– Что?

– Почему нарциссизм – это плохо? Любовь к себе – это плохо?

– Преувеличение достоинства, – пояснил я.

– Ты посмотри вокруг, – усмехнулся Эндрю и вновь вернулся к своему любимому занятию, – ты попал в общество нарциссов. Значит, скоро и сам таким станешь.

Я промолчал, мысленно соглашаясь с ним. Слова Маргаретт были словами настоящего нарцисса.

– А вообще, Лео… я буду звать тебя Лео. Я был на приеме у психолога. Он мне тоже говорил об этом. Говорил, что есть здоровый нарциссизм. Это когда ты не говоришь: «Я самый ничтожный», но и не говоришь «Я самый лучший». Знаешь что? Он сказал мне, что у меня проблемы, что я нездоровый нарцисс, что я не должен говорить: «Я самый красивый. У меня самая лучшая внешность». Больше я не ходил к этому психологу. Между нами, – Эндрю наклонился в мою сторону и сбавил громкость голоса, – у него больше нет лицензии. – Он улыбнулся. – Почему ты не должен говорить: «Я самый лучший?». Разве ты никогда не говорил себе так?

Я заметил в зеркале взгляд Эндрю на себе. Он ехидно улыбался, слегка прищурившись, и самоуверенно ждал ответ. Он знал его, и ему это приносило немало удовольствия.

В памяти проскользнули эти слова, сошедшие с моих губ. Да, я говорил так. Говорил так, когда у меня не получалось, когда казалось, что я иду в никуда. Да, я говорил себе так, ведь иначе у меня не хватило бы сил сделать следующий шаг. Я не стал врать, хотя мне очень хотелось оборвать Эндрю. Я чуть видно кивнул.

– Конечно. Я это знал. Знаешь, почему? Потому что ты тут бы не стоял. Вспомни историю. «Чтобы быть великим чемпионом, ты должен верить, что ты самый лучший. А если ты не самый лучший – то притворяться, что ты самый лучший», – Мохаммед Али. «Я навсегда король вне зависимости от весовой категории» – Конор Макгрегор.

– Бойцы? – я заметил, что Эндрю собирается продолжать бесконечно и перебил его.

– Они зачастую единственные, кто не боится признавать правду.

– То есть, если бы они так не говорили, то не стали бы такими…

– Лучшими, – перебил меня с улыбкой Эндрю.

– Сильными.

– Именно. В этом наша сила, не забывай это, – Эндрю, не желая продолжать, развернулся, даже не посмотрев на свое отражение и пошел прочь. Я последовал за ним.

По залу разливалась классическая музыка, некоторые мужчины, медленно танцевали с женщинами. Мы проходили мимо них. Тут я заметил, что вновь Эндрю шел к бару, к тому самому яркому, самому красному платью, которое только существовало в этом мире.

– Эндрю, Лео! Мы вас заждались, – затрубила писклявая писательница, до сих пор не отпускавшая от себя Элизабет.

Эндрю даже не поглядел на нее. Его уверенные и красивые глаза были обращены лишь к Элизабет, которую, он собирался пригласить на танец. Я видел это, будто слыша участившееся сердцебиение. Элизабет же лишь печально поглядывала куда-то в сторону сцены, отведя задумчивый взгляд от всех нас. Эндрю мог подойти к любой, и любая отдалась бы ему, причем на его ладонях не выступило бы даже капли пота. Но сейчас перед ним стояла именно Элизабет. Он не успел.

– Эндрю, пригласите даму на танец! Это не вежливо! – в его руку вцепилась Кейт Вилли.

Я оглянуться не успел, как Эндрю с обреченным и поникшим взглядом уже оказался поодаль меня. Мы с Элизабет смотрели на них, стоявших и покачивающихся на месте, словно две ивы на берегу реки. Я оглянулся, и заметил улыбку, не то коварную, не то самую обычную, ангельскую улыбку ангелоподобной девушки. Она смотрела на Эндрю, ей было смешно, отчего и мне становилось лишь смешнее.

Наши взгляды встретились, и я не смог ничего сказать. Только подступал к горлу глупый смех, который я пытался изо всех сил сдерживать. Она глазами кивнула мне на все танцующие пары, и я понял, что она приглашает меня на танец.

В горле запершило, ноги подкосились, а реальность стала ватной. Я не мог поверить тому, что происходило на самом деле. Ее необычайная красота, длинные роскошные волосы богини, облегающее платье, провоцирующее мои глаза часто опускается с ее идеального лица вниз и вниз, без возможности подняться обратно. Теперь же именно она звала меня на медленный танец богачей, приглашала меня законно обхватить ее талию, приглашала меня в свои объятия, где я вкушу ее самый вкусный парфюм, где смогу вдохнуть природный аромат ее волос, несравнимый ни с какими духами, желала положить руку на мою шею и оказаться в чудовищной близости. Кровь закипела в моих жилах, угрожая расплавить все сосуды одновременно и бросить меня умирать прямо у ее длинных ног.

Я кивнул, улыбнувшись, ведь на большее меня не хватило. Сделав несколько шагов от барной стойки, мы оказались совсем рядом. Элизабет подступила ко мне и робко положила ладонь на мое плечо так, что я совсем ее не почувствовал. Вторую ее руку я взял в свою и в первые секунды крепко сжал, желая ощутить каждую ее хрупкую косточку, оказавшуюся в моей власти.

Меня не беспокоил теперь Эндрю, оставшийся наедине с Кейт Вилли, коей я был обязан всем в своей жизни. Меня не волновало то, с каким гневным взглядом он смотрел теперь на мою спину, за которой скрылась всецело Элизабет. Все люди, бывшие в этом зале ровно до этого мига теперь рассыпались в прах, распустились по ветру, канули в небытие. Мы остались одни в одном из самых дорогих мест в мире. И дорого оно теперь мне было не потому что все покрыто было золотом или даже состояло из золота, не потому что здесь были собраны величайшие люди мира, а потому что именно здесь я познакомился с Элизабет Ноллс, великолепной и роковой, потому что именно здесь я положил руку на ее талию.

Музыка звучала, но только не для меня и не в моих ушах. Я пытался сосредоточиться на тактильном, выключив все органы чувств, оказавшиеся теперь такими неважными и ненужными. Однако тело мое двигалось, следуя за легкими движениями Элизабет, неосознанно направляющей меня.

– Вы довольно интересны, – вдруг эхом услышал я ее сладкий голос.

– Интересен? – спросил сразу я, ни на секунду не задумавшись над комментарием.

– Вы умны, красивы. Богаты, – последнее сошло с ее уст невинно и будто сказано было невзначай.

– Для вас это важно? – зацепился я, словно за последний шанс спастись с тонущего корабля.

– Это всего лишь одна из ваших характеристик. Это говорит о вас больше, нежели вы сами можете сказать языком.

– Да, пожалуй… я согласен.

Она оторвалась от моей груди, отдалилась на пару сантиметров назад и заглянула в мои глаза, впервые с начала нашего танца. Я увидел лишь улыбку и игривый взгляд взрослого человека, поглощенного азартной игрой. Спустя секунду она вновь прислонилась ко мне, преломив наш зрительный контакт.

– Вы всегда знали, что достойны большего. Теперь вы доказали это. Вы и вправду достойны.

– Достоин, – повторил я, словно завороженный.

Чудовищная слабость овладела всем моим телом. Я уже не мог даже при желании сжать ее руку, не мог притянуть к себе посильнее ее тонкое тело. Расслабленность, словно после тайского массажа, и спокойствие, как в море, после утихнувшего шторма, выдавшегося самым безумным на последние 100 лет.

– Так придите и заберите то, что принадлежит вам, – она обхватила мою шею рукой, а в следующую секунду я почувствовал ее губы, самые нежные губы во всей вселенной на своем горле, словно самый острый клинок, застывший у кадыка. Хватит лишь легкого дуновения ветерка, чтобы моя глотка оказалась вспорота.

Я закрыл глаза, отключив и их. Они теперь тоже были не нужны. Я чувствовал и желал лишь этого, лишь того, что происходило с моим участием и без него одновременно. Я был наблюдателем, но был и игроком. Все тормоза, все блокираторы оказались не рабочими в самый ответственный момент, однако я осознавал всем умом, который еще остался у меня, что именно делаю, что позволяю делать и не вмешиваться. И я осознавал, что получаю от этого удовольствие, жгучее, оставляющее кровавый раны, но блаженное и чувственное удовольствие, заставляющее меня подчиняться, ведь я был никем, совсем никем перед этим великолепным, но и ничтожным занятием, занятием, что делало меня самым успешным среди всех успешных, но и самым подлым из них всех.

Я ощутил легкую боль, словно прокол тонкой иглой. Нежный поцелуй превратился в нечто большее. Спустя секунду лишь влага осталась на покинутом горле. Элизабет заглянула в мои глаза. Ее губы казались еще краснее, словно она их облизнула. Улыбка, обнажающая белые зубы без малейшего намека на желтый цвет, продолжала околдовывать меня и теперь.

Что ей было нужно? Чего она хотела? Теперь лишь об этом я думал, а интерес по поводу тех отношений, что у нее были с Эндрю, в миг превратился в совсем незначимый. Мне было все равно на Эндрю, смазливого красавчика, заботящегося лишь о своей внешности. Все это не имеет значения, ведь важны для меня лишь эти минуты, полные таинственности, сводящей с ума.

Я не мог оторваться от ее глаз и не заметил сам, как склоняюсь к ее губам, настоящей цели, которую поставил себе в одно мгновение, а добиться решил на следующее же. Вот она, моя настоящая мечта, настоящее дело, ради которого стоит умереть, а вовсе не та общая мечта, о которой говорила Маргарет на сцене. Нет. Для меня это не имеет значения.

В последний миг, когда я уже почувствовал ее в своей власти, она увернулась. И я понял, что ей это понравилось.

Оркестр переключился на другую музыку, и люди потихоньку стали расходиться в стороны, отпуская друг друга.

Нас разлучил подошедший Эндрю. Я заметил, как ее рука ослабла и разомкнул свою не без усилий.

– Кажется, теперь нам нужно выпить, – Эндрю пошел к бару, связав нас невидимой веревкой и протащив за собой.

Я заметил, что Кейт Вилли рядом теперь не было. Я несколько раз оглядывался, но не увидел больше этой низкорослой женщины. Оставалось лишь гадать, почему та исчезла сразу после танца с Эндрю.

Эндрю заказал всем по коктейлю, даже не спросив нас.

– Лео, тебе сейчас нужно будет подойти к Маргарет. Ей нужно с тобой поговорить… да и тебе это тоже нужно.

– Зачем? Кажется мне хватило того, что было на сцене.

– Поймешь. Но это скорее обязательная вещь.

– Познакомься с ней поближе. Это бывает полезно, правда, – вмешалась Элизабет. – Именно благодаря ей мы все здесь. Именно она основала наше обществе и сплотила его.

– Сплотила? – я оглянулся по сторонам. – Ты хочешь сказать, все эти люди, как семья?

– Не в привычном понимании. Но связи здесь построить можно и нужно. Они могут выручить, для них это не особо большая проблема. А разве не семья славится тем, что там всегда выручают?

– Если так смотреть, – я поводил головой в стороны, продолжая смотреть на людей вокруг.

Высокие должности, актеры, музыканты, ведущие, модели, бизнесмены, инженеры. Одна большая семья?

– Все же семья – это еще и про самопожертвование без ожидания чего-то взамен. Ты думаешь, вон тот маленький и облысевший мужчина за тебя пожертвует своей жизнью? – все же я не смог не поделиться своим мнением, пока Эндрю протягивал мне лонг айленд.

– Ты слишком… – Элизабет запнулась, не найдя подходящего слова.

– Слишком требовательный к своей семье, – усмехнулся Эндрю.

Элизабет взглянула на Эндрю, а после на меня и не стала продолжать свою мысль, а только взяла трубочку в рот и потянула немного коктейля.

– Наверное сейчас это и нужно сделать, не хочу растягивать, – произнес я, и в миг почувствовал, как моя голова пошла кругом.

Но лишь взмах головой �