Тьма внутри

Подарок для Леночки

Самый лучший подарок внучке на день рождения принес, как ни странно, дедушка Петя, отец Никиты, к которому в семье относились снисходительно.

После смерти жены, матери Никиты, он с головой ушел в свое хобби, приговаривая, что на пенсии, имеет право. Конечно, это лучше, чем пить или, к примеру, в казино проигрывать, но все же, когда пожилой человек, которому скоро семьдесят три, бегает по полям да лесам в поисках сокровищ, выглядит такое увлечение странно.

Деду Пете это занятие и раньше нравилось, но жена сдерживала его порывы, не давала денег на металлоискатель, не отпускала в дальние поездки. Однако уже три года как останавливать пенсионера было некому, и он то и дело пропадал в походах, откуда привозил, как говорили Никита и его жена Лиза, горы мусора.

Искатель радовался каждой находке, как ребенок, тащил в дом все подряд, от стертых монет, сломанных часов и позеленевших от времени портсигаров до посуды и старых лопат. Что-то сдавал в пункты приема металлолома, что-то относил в местный краеведческий музей, но большую часть оставлял себе.

Небольшой дом деда Пети был завален его находками, о которых он мог рассказывать часами: что и где нашел, когда и при каких обстоятельствах.

На одиннадцатилетие внучки он явился, сияя загадочной улыбкой, с порога заявив, что преподнесет подарок, о котором она и мечтать не могла. Никита и Лиза переглянулись за его спиной, понимая друг друга без слов. Не иначе как ржавый поднос или шкатулку притащил. Или серебряную ложку, как в прошлом году. И ведь выкинуть нельзя, неудобно, придется хранить.

Однако дед в самом деле удивил.

В гостях, кроме него, были родители и сестра Лизы с мужем и маленьким сынишкой. А после Леночке предстояло пойти на праздник в кафе, где ее и подружек ждали пирожные, мороженое, лимонад и аниматоры с конкурсами.

Дед Петя с торжественным видом поднялся из-за стола, сунул руку за пазуху и достал большой синий бархатный футляр.

– Носи на радость! – произнес он, протягивая Леночке нарядную коробку.

Та открыла и ахнула: внутри лежали золотые серьги в форме звездочек и толстая витая золотая цепочка с подвеской-звездой.

– Какие красивые! – вскричала Леночка.

Дед улыбался во весь рот; Никита, Лиза и все остальные сначала замерли от потрясения, а потом стали по очереди разглядывать прекрасные украшения.

– Но как же, пап, – запинаясь, проговорил Никита, – это же дорого.

– Для Леночки ничего не жалко, – с неуместным пафосом провозгласил дед и принялся объяснять, откуда взялась возможность дарить такие подарки.

Как выяснилось, он находил золотые украшения, чаще сломанные, собирал, копил, а недавно, найдя сразу несколько в одном месте, собрал находки, отнес в мастерскую, где из золотого лома изготовили эту прелесть.

– Они чаще просто скупают на лом, а ты выбираешь из того, что у них в наличии имеется, но я сразу сказал: мне так не надо! Возьмите, говорю, золото, сделайте по моему желанию звездный комплект. Для моей маленькой звездочки. Пусть носит и всегда сверкает ярче всех!

Дед Петя погладил Леночку по голове. Его слова прозвучали как тост, и гости подняли бокалы.

Вечером, когда все разошлись, мама и папа убирали со стола, а Леночка сидела в углу, надувшись, чуть не плача. Она была послушной девочкой, редко капризничала и спорила с родителями.

«Мы все можем ей объяснить, она истерики не устраивает», – с гордостью говорил Никита, и это была правда.

Сейчас Лиза и Никита объясняли дочери, почему нельзя носить золотой комплект.

– Леночка, это очень дорогие вещи. Сережки, цепочка, подвеска тяжелые, золота много. Подрастешь – станешь носить. А пока пусть полежат в футляре.

В итоге ребенка удалось уговорить. С той поры футляр стоял на полке, за стеклом. Леночке нравилось подходить, брать его в руки, открывать и любоваться своим богатством.

А спустя примерно неделю, когда впервые случилось то, страшное, про дедов подарок и думать забыли: появились другие заботы.

Леночка, которая обычно всю ночь спала крепко, не просыпаясь ни воды попить, ни в туалет сходить, внезапно пробудилась среди ночи. Посмотрела на светящиеся стрелки часов – два десять. Можно еще спать и спать.

В комнате было не совсем темно: фонари за окном, огромная светящаяся вывеска на одном из домов рассеивали мрак. Даже если шторы задернуть, видно все, что в комнате, но Леночка не любила их закрывать.

Словом, сплошной чернильной тьмы не было, поэтому девочка отлично видела старую женщину, которая пришла навестить ее этой ночью.

У нее были черные зубы и бледное, рыхлое лицо. В спутанных седых волосах копошились черви, на лице цвели трупные пятна. Старуха была мертвая – это сразу понятно. А еще она была ведьма, самая настоящая, Леночка и сама не понимала, откуда ей это известно, но знала, что не ошибается.

Мертвая ведьма неподвижно стояла в дальнем углу спальни, возле двери, и в упор смотрела на девочку. Губы ее шевелились – наверное, она шептала заклинания, может, в эту самую минуту проклиная Леночку!

Увидев ведьму, девочка сначала онемела от ужаса, а после завопила что есть мочи. Прибежали родители, зажгли свет. Мама прошла буквально в шаге от ведьмы, не заметив ее. Папа остался на пороге детской.

– Леночка, что такое? – бросилась к дочке Лиза.

– Ты чего кричишь? – сонно спросил Никита. – Всех соседей перебудишь.

– Она тут! – сдавленно проговорила Леночка, глядя на ведьму, которая никуда не делась, не растворилась в электрическом свете. Так и стояла, не сводя глаз с девочки. – Вы не видите?

Мама присела на кровать, папа зашел в комнату, стал оглядываться. Оба несколько раз смотрели прямо на то место, где стояла ведьма, не замечая ее.

– Пахнет противно, – поморщилась мама. – Гниловатый запах.

Папа подошел к окну, открыл, чтобы проветрить.

– Просто воздух немного затхлый.

Запах доказывал, что Леночке не кажется, что ведьма существует. Но ее видят лишь те, к кому она приходит. Ведьма пришла за Леночкой, поэтому мама с папой не замечают ее присутствия. Леночка обреченно прикрыла глаза. Ничто и никто ей не поможет.

Последующие ночи превратились в кошмар. Девочка боялась ложиться спать, отказывалась оставаться одна. Родители предлагали оставить ночник включенным, но это не могло помочь, ведь ведьма не страшилась света. Пару раз родители брали дочь к себе в кровать, но это оказалось бесполезно: девочка утверждала, что мертвая ведьма все равно приходит, стоит и смотрит.

– Она пришла за мной! Прогоните ее! Пусть она уйдет! – рыдала Леночка.

Ведьма являлась около полуночи и уходила примерно в четыре утра – делала шаг назад и растворялась в углу. Исчезала бесследно. Лишь тогда Леночка засыпала, вместе с нею проваливались в сон и измученные родители, а уже через два – три часа нужно было вставать по будильнику, собираться в школу и на работу.

Днем они хотели спать, раздражались и ссорились. Не было сил, на работе у Никиты и Лизы начались проблемы из-за постоянно допускаемых ошибок. Не лучше обстояли дела и у Леночки в школе. Она стала рассеянной, плохо усваивала материал, хватала двойки. Учителя недоумевали, классная руководительница названивала Лизе, спрашивала, что творится с ребенком.

– По-моему, у нашей дочери что-то с головой. Или с психикой, – произнес однажды Никита вслух то, о чем давно думала Лиза. – Ее истерики и фантазии про ведьму нельзя списать на слишком живое воображение.

Лиза тихо рыдала в платочек.

«Только бы не онкология», – думали несчастные родители, согласные уже, чтобы у Леночки обнаружили эпилепсию или психическое расстройство.

Начались походы по больницам: сдача анализов, обследования, консультации у лучших специалистов. Жизнь стала адом, Лиза похудела на пять килограммов за десять дней, и впервые это ее не радовало, она вообще ничего не заметила. Днем они были в больницах и медицинских центрах, а ночи проводили без сна, вдобавок каждый раз ожидая диагноза, готовя себя к приговору врачей.

Однако доктора ничего опасного в состоянии Леночки не нашли. Вердикт всех специалистов был одинаковым: никаких отклонений, здоровый ребенок. Физиологических причин для галлюцинаций нет. Психиатр, правда, был впечатлен тем, как подробно, точно, не путаясь, как говорится, в показаниях, описывает Леночка мертвую ведьму, которая является ночь за ночью. Но чем помочь, не знал, лишь щедро сыпал медицинскими терминами.

Мама и сестра Лизы заговорили про сглаз, порчу и прочие ненаучные вещи. Верь или не верь, а бывает такое, рассуждали они, приводя десятки пугающе похожих примеров.

– Мне что, по бабкам ребенка таскать? – вскипал Никита, который по образованию был химиком и верить в то, что Лизе, гуманитарию, казалось все более вероятным, отказывался.

– Зачем сразу к бабкам? Мама говорит, можно сначала в церковь.

На церковь Никита кое-как согласился, и они запланировали поход в ближайшую субботу. Однако идти никуда не пришлось, поскольку кошмар прекратился столь же неожиданно, как и начался.

Ночь с пятницы на субботу прошла примерно так, как и всегда, под утро все уснули. В девять часов, когда Никита и Лиза собирались будить Леночку и вести в храм, она неожиданно возникла в дверях кухни и произнесла:

– Не нужно мне в церковь. Все теперь будет хорошо. Спать я буду нормально. И вы тоже. Обещаю, больше никаких ночных кошмаров.

Родители стояли и слушали дочь, раскрыв рты.

– Вы были правы, никакой ведьмы нет.

– Слава богу! – воскликнула Лиза.

– Это бабушка, – продолжила Леночка, не обратив внимания на возглас, – и она вовсе не злая, она хотела мне добра, только я не знала. А теперь знаю.

Прозвучало это странно: получается, ведьма из сознания Леночки никуда не исчезла, просто превратилась почему-то в добрую бабушку. Но говорила девочка спокойно, держалась уверенно, улыбалась широко и вообще была похожа на себя прежнюю, так что родители были счастливы.

Так счастливы, что не сразу заметили на Леночке золотой комплект. Она сама сказала им об этом.

– Кстати, мам. Это мои сережки и цепочка, кулон тоже мой, – проговорила девочка. – Я хочу их носить. Сейчас.

Потрясенные Лиза и Никита не стали с ней спорить, тем более что все было так, как и обещала дочь: крики, разговоры про ведьму, ночные бдения прекратились, сон наладился и у Леночки, и у родителей. Семья отлично высыпалась, постепенно все успокоились, Никита и Лиза старались забыть о непонятной черной полосе. А что украшения Леночка носит – ну что ж, у многих девочек и сережки, и все прочее.

Леночка снова стала хорошо учиться. Даже, если честно, намного лучше, чем прежде. Она всегда неплохо успевала по гуманитарным предметам, а вот с математикой было хуже, четверки ей ставили больше за хорошее поведение и старательность.

Теперь ситуация изменилась. Леночка блистала по всем предметам без исключения, заткнув за пояс признанных отличников. Контрольные работы щелкала как орешки, сочинения и диктанты писала без единой ошибки. Учителя поначалу думали, списывает, но и у доски Леночка отвечала без запинки, лучше всех в классе. Оставалось лишь дивиться глубине и широте ее познаний.

С одноклассниками отношения тоже стали другими. Раньше Леночка была середнячком, серой мышкой, в лидеры не выбивалась, внимания к себе не привлекала. Теперь же стала настоящей звездой: все ей в рот заглядывали, авторитет среди ровесников рос. Она остроумно шутила, умела не по-детски едко высмеять того, кто пытался ее обидеть. Одним помогала, другим давала отпор, словно зная, откуда ей нанесут удар, и упреждая его.

Поразительно, но и внешне Леночка стала ярче и будто в одночасье повзрослела. Глядя на девочку, изящно причесанную, с ровной осанкой и милой улыбкой, люди думали, какая красивая девушка из нее вырастет.

В то же время в Леночке появился некий холодок. Люди подспудно понимали это, смутно сознавая, что им неловко в ее присутствии, а вот Лиза и Никита стали ощущать все острее.

В Леночке чувствовалась отчужденность. Она все делала правильно и аккуратно, отлично училась, прекрасно себя вела, но словно бы отгородилась от родителей высоким забором. Вежливо отвечала на вопросы, улыбалась, помогала маме по дому, но мыслями была далеко. От прежней доверчивости, смешливости, некоторой рассеянности, порой неряшливости ничего не осталось. Перед ними был идеальный робот с ледяной улыбкой и оценивающим взглядом.

Но между собой супруги таких вещей не обсуждали, потому что это выглядело как придирка, буря в стакане воды. Надоела тихая жизнь, не о чем беспокоиться, что ли? Больше нравилось, как дочь изводила разговорами о ведьме и ночными кошмарами?

Но месяца через два пришлось все же обсудить – шепотом, за закрытыми дверями. Дело в том, что Лиза нашла у дочери странные записи. В субботу, когда Леночка была в школе, Лиза прибиралась в ее комнате, нашла в одном из ящиков стола тетрадки и прибежала показать мужу.

– Это точно Леночка пишет?

– Кто еще! Лучше скажи, что это за язык? Завитушки, загогулины, буквы непонятные. Я таких и не видела сроду.

– Может, она навыдумывала?

– Ага, как же! Сам посмотри, это выглядит как цельный, осмысленный текст, не абракадабра. Абзацы, переносы.

Супруги, склонившись, рассматривали тексты и рисунки, которых тоже было много. Леночка прежде не умела так здорово рисовать – удивительные образы, четкие линии, твердая рука. Изображала разное: непонятные символы и знаки, зверей, птиц, насекомых; чудных, порой отвратительных тварей; красивые кубки, ожерелья и перстни, ночной лес и светящиеся между деревьев глаза, солнце, садившееся в море крови.

На многих рисунках были люди. Старуха. Молодая красивая женщина. Профиль мужчины.

Никита и Лиза судили и рядили, что это значит, а потом решили убрать записи на место и при случае побеседовать с дочкой. Случай представился немедленно. Вернувшись из школы, Леночка с порога заявила:

– Не смейте больше трогать мои вещи. Пожалеете.

– Но что это…

– Не ваше дело. Не лезьте в мои дела, ясно вам?

Это был шок. Лиза чуть не заплакала: никогда прежде дочь не говорила с ней в подобном тоне. Никита рассвирепел, накричал, наказал девочку, велев не выходить из комнаты, лишив ужина. Наказание Леночка пережила легко, а разговора по душам не получилось.

Дальше – больше. И хуже. Дошло до того, что Лиза стала побаиваться Леночку. Ее острого, насмешливого взгляда, колкого языка. Больше всего пугали мысли о том, что и зачем дочь часами пишет и рисует в своих тетрадях.

А еще страшило то, что она стала произносить.

Как-то вечером, погасив в детской свет, Никита и Лиза услышали доносящийся оттуда голос. То был голос Леночки, только повзрослевшей: так он, наверное, будет звучать через несколько лет. Этим новым голосом девочка произносила непонятные слова на чужом языке, в диковатом ритме. Протяжные, напевные, горловые звуки, от которых начинала кружиться голова, то становились тише, то звучали громче, и супруги чувствовали слабость вкупе с напряжением и страхом.

Никита открыл дверь комнаты дочери, и, как он после сказал жене, ему почудилась темная тень, скользнувшая возле окна.

– Чем ты занимаешься? Почему не спишь?

– Играю. Скоро лягу, папочка. Прости, что побеспокоила вас.

Что тут ответишь? Никита ничего и не сказал. Прикрыл дверь, вышел с колотящимся сердцем. Он был уверен: черная тень ему не померещилась. Та, кого Леночка называла то ведьмой, то бабушкой, существовала, была в ту минуту в детской.

С той поры вечерами Никита с Лизой то и дело слышали бормотания, песнопения. Никита ловил себя на мысли, что старается пореже бывать дома, ищет предлог задержаться на работе. Лиза нервничала все сильнее и однажды сорвалась из-за того, что дочь отказывалась прибираться в своей комнате, вместо этого снова рисуя и напевая под нос непонятные слова.

Они были на кухне, Лиза налила на сковородку масло, собираясь жарить котлеты.

– Немедленно делай, что велено! Или… Или я заставлю тебя снять украшения и запрещу носить! – выкрикнула Лиза.

Дальше произошло страшное. Леночка сузила глаза и прошептала что-то. Губы ее шевелились, как гадюки. Изо рта доносилось змеиное шипение. А потом масло на сковороде вскипело и полыхнуло пламенем. Лиза едва успела отшатнуться, миг – и кипящее масло обожгло бы ее. Она отскочила, но немного все же попало на кожу, женщина закричала от ужаса и боли.

Леночка развернулась и вышла из кухни.

Позже она подошла к перепуганной, плачущей матери, погладила ее по волосам и невозмутимо произнесла:

– Больше не угрожай мне, мамочка. Бабушке это не нравится. А золото – мое.

Лиза долго не могла прийти в себя, Никита попытался уверить ее, что это было совпадением, и они крупно поссорились.

Между тем Леночка приобретала все больше власти над людьми. Не только родители, но и учителя, и одноклассники не смели спорить с нею. А после одного случая стали откровенно бояться; слухи и домыслы множились и росли.

Неподалеку от школы, за пустырем, стояло несколько полуразрушенных домов, предназначенных под снос. Детям не разрешалось туда ходить: место считалось обиталищем алкашей, хулиганов и бродячих собак. Однако это был короткий путь от новой застройки к школе, и иной раз дети срезали дорогу.

Решили как-то сделать это Леночка и две ее одноклассницы. Девочки шли первыми, Леночка немного отстала от них. Поэтому и вышло так, что стая окружила двух девочек, а Леночка подошла позже.

Псы, преданные людьми, когда-то были чьими-то домашними любимцами. Но хозяева, некогда жившие в старых домах, давно переехали и не пожелали забрать с собой в новую жизнь Шариков и Тузиков. Безжалостно выброшенные на улицу, вечно голодные, озлобившиеся, они плодились, добывали пропитание и ненавидели людей.

Собаки не заходились лаем, а обходили жертв со всех сторон в полной тишине. Девочки прижались друг к другу. Одна плакала, вторая попыталась отогнать стоявшего ближе остальных пса. Это словно послужило командой, и стая бросилась вперед.

Наверняка дело кончилось бы трагедией, не появись Леночка. Она вела себя абсолютно спокойно, не выказывая ни малейших признаков страха. Стоило собакам ее увидеть, они оставили жертв в покое, все как одна повернулись к Леночке. Чем ближе она подходила, тем сильнее становился их ужас. Собаки приникли к земле, самые грозные и крупные были похожи на испуганных щенков. Припав брюхом к земле, прижав уши к голове, животные жалобно скулили, стараясь отползти от приближающейся девочки.

– Чего расхныкались? – насмешливо обратилась к подружкам Леночка. – Идемте, ничего они вам не сделают.

И прошла мимо, не останавливаясь.

Леночка была права, собаки никого из них больше не тронули. Но история, вроде бы хорошо закончившаяся, произвела неожиданный эффект. Передаваемый из уст в уста рассказ обрастал все новыми подробностями.

Других девочек успели покусать (пусть раны, к счастью, были не очень серьезными), на Леночке же не было ни царапины. А ее сверхъестественное спокойствие? А то, как стая бродячих собак испугалась ее появления? Все это изумляло, пугало, шокировало.

На Леночку и ее родителей косились, оглядывались. Их обсуждали, о них перешептывались. Терпение Лизы и Никиты лопнуло. Нелегко признаться себе, что с твоим ребенком происходит неладное, что он становится чужим и опасным, но можно сколько угодно прятать голову в песок, а в итоге придется взглянуть правде в глаза. Вот и им пришлось.

– Дальше только хуже будет, надо что-то делать, – решительно сказал Никита.

Лиза была с ним согласна.

– Заметил, когда это началось? – спросила она.

Никита, конечно, заметил: дочь начала меняться сразу после того, как прекратились ее ночные кошмары. А кошмары, в свою очередь, начались вскоре после дня рождения.

– Уверена, дело в подарке твоего папаши! Для нее сережки дороже нас с тобой!

Лиза была права, но Никиту покоробило слово «папаша».

– Отец ведь не хотел ничего плохого.

– Хотел или нет, а тащит домой всякую дрянь. И ладно бы к себе тащил, так еще и к нам! А мы теперь мучайся!

Они чудом не поссорились, но сумели удержаться и отправились к деду Пете, в его захламленный, похожий на склад краеведческого музея дом.

– Отец, где ты взял золото, из которого изготовили украшения?

– В разных местах, не в один же день, я говорил.

– Ты сказал, большую часть нашел в одном месте. Что за место?

– Деревня одна.

Дед Петя не знал подробностей о деревне, но обещал выяснить, у него были знакомые в городских музеях, архивах и библиотеках. Через день он позвонил и запинающимся голосом рассказал сыну, что, кажется, золото было ведьмино.

– Деревня выгорела давно, в послевоенные годы. Или довоенные.

– А может, и до революции, – перебил Никита, – пап, давай к делу.

– Так я и… Считалось, в деревне жила ведьма. Очень сильная, страшная, люди ее боялись, в какой-то момент решили извести. По другой версии, ведьма умерла сама, велела к дому ее не приближаться, а жители не послушались и разграбили его. Так или иначе, а в результате вся деревня в одну ночь вспыхнула, много народу погибло, сгорели заживо в домах. После пожара те, кто уцелели, жить там не стали, деревня считается проклятой, ее стороной обходят, несмотря на слухи, что в остове ведьминого доме клад спрятан. Но это антинаучная чушь и…

Никита слушать не стал.

– Надо срочно снять с нее эту дрянь. В золоте все дело, – сказал он жене.

Лиза тоже так думала.

Решили сделать это быстро, не тянуть. Тем же вечером Лиза подмешала дочери в ужин снотворное: по доброй воле девочка расстаться с украшениями откажется. Доза была большая, глаза Леночки стали слипаться, она сказала, что хочет пойти к себе и лечь в кровать.

Когда Лиза и Никита, крадучись, вошли в детскую спустя несколько минут, девочка крепко спала, лежа на спине. Горел ночник, и это облегчало задачу. Супруги переглянулись, и Никита склонился над кроватью, протянул руку к дочери, чтобы снять сережку.

В этот миг Леночка резко открыла ничуть не заспанные глаза. Взгляд был ясный и злой. Такой злобы родители в своей девочке и не подозревали.

Одновременно с этим в большой комнате раздался грохот (как позже выяснилось, каким-то образом сорвался с кронштейна и разбился телевизор). Дверь в комнату захлопнулась, и Никита с Лизой почувствовали себя зверьками, угодившими в ловушку.

– Никак не успокоитесь, да? – сквозь зубы произнесла Леночка.

– Послушай, мы всего лишь… – начал Никита, всеми силами стараясь не показать своего потрясения.

– Нет, это вы меня послушайте. Я скажу один раз и больше повторять не стану. У нас с вами есть два варианта. Первый – хороший. Все останется, как всегда: буду учиться лучше всех, никаких проблем с поведением и всем прочим. Идеальный, золотой ребенок. Вы оставляете меня в покое, не мешаете делать то, что я хочу. Тогда все будет отлично, спокойно и для вас – сплошные плюсы. Ты, папочка, о повышении мечтаешь, машину хочешь новую? Будут тебе и машина, и повышение, Олег Дмитриев опозорится, тебя поставят, не его. Мамуль, тебе на работе зарплату прибавят, а Орлова, которая все нервы вымотала, скоро уволится.

Лиза и Никита замерли с открытыми ртами, не понимая, откуда дочь все это знает. И уже не очень-то желая понимать.

– Но есть и второй вариант. Вы упорно лезете ко мне, задаете вопросы, запрещаете – и начинаете болеть, страдать, до развода дойдет. А с силой моей все равно ничего сделать не сможете. Она теперь при мне навсегда, и давно уже не в золоте дело. Так что? Какой вариант выбираете?

Никита и Лиза попятились, держа друг друга за руки, как малые дети, столкнувшиеся с неведомым чудовищем.

– Мне нужно знать! Говорите сейчас же.

Услышав ответ, произнесенный дрожащими голосами, Леночка улыбнулась и повернулась на бочок, подложив ладошки под щечку.

– Вот и славно. Мам, пап, я люблю вас. Заживем теперь!

Дверь открылась сама собой, выпуская Никиту и Лизу из детской, и тихонько закрылась за ними с мягким щелчком.

Деревенька

– Муторно на душе, домой хочется. – сказал Дима. – Зря мы туда попёрлись.

Он сделал глоток минералки и приоткрыл окно в машине. Жара, кондиционер не работает, есть охота, вода в бутылке теплая, как моча… Нет в жизни счастья.

Костя закатил глаза, покачал головой, мол, решили же, чего начинаешь.

Дима и Костя работали менеджерами. Этим звучным словом нынче кого только не называют, поэтому после того, как произнесешь название профессии, приходится пояснять, чем конкретно зарабатываешь на хлеб. В случае с Димой и Костей это была работа в компании Интернет провайдера: парни выезжали на объекты, рассказывали потенциальным пользователям услуг, почему им стоит провести Интернет данной компании, устанавливали оборудование и так далее.

Компания активно росла и расширялась. В последние недели Дима, Костя и их коллеги разъезжали по деревням и поселкам, выясняя, сколько народу готово подключиться к сети.

Список населенных пунктов был внушительный, но, хвала богам, уже подошел к концу. Дима и Костя полагали, что побывали в последнем пункте назначения – деревне Осиново, однако в разговорах с жителями внезапно выяснилось, что не так далеко, километрах в пятнадцати, есть еще одна деревня – Петровка.

В графике ее не было, на карте оператора – тоже. Дима запросто выбросил бы Петровку из головы, но не таков был Костя.

– Давай заедем, посмотрим, что к чему. Мы же рядом, буквально в двух шагах!

Дело шло к вечеру, и Дима уже предвкушал, как приедет домой, закажет пиццу, выпьет холодного пива, завалится на диван, отдохнет, фильм какой-нибудь глянет.

– Ага, бешеной собаке семь верст не крюк, – проворчал он, твердо зная, что спорить с Костей, уговаривать его бесполезно. Костя твердо вознамерился сделать карьеру, рассматривая нынешние обязанности как трамплин. – Думаешь, в Петровке этой все поголовно спят и видят, как бы им Интернет подключили? Найдешь новую, неизвестную локацию, кучу клиентов приведешь – и тебя повысят?

Костя фыркнул.

– А как еще, по-твоему, пробиться можно? Сидеть на попе ровно и ничего не делать?

– Спорим, там живут две с половиной старухи, которым твой Интернет нафиг не нужен, – не успокаивался Дима. – Прокатимся в эту дыру, как дураки, вымотаемся, а все без толку и…

– Нет, в Петровке полно народу, – произнес голос позади их.

Парни обернулись. Они стояли возле машины, выйдя из местного магазина: заехали купить воды, орешков, чипсов. Нормально поужинать получится только в городе, а пока не помирать же с голоду. Ассортимент не особо радовал, но уж не до жиру.

Мужичонка, который влез в их разговор, был маленький и сухой, с лицом, покрытым сеткой морщин, и совершенно лысой головой. За его спиной маячила женщина в пестром платье без рукавов. Тоже, судя по всему, имела мнение по этому поводу и желала высказаться.

– Добрый день еще раз, мы с вами уже встречались и говорили сегодня, – дружелюбно улыбнулся мужику Костя, и Дима не удивился бы, если коллега запомнил его имя. – Нам про Петровку ваши соседи сказали, и мы думаем заехать, осмотреться.

– Ничего не решили еще вообще-то, – заметил Дима, но его слова не были услышаны.

– Осмотреться! – Мужик смачно сплюнул. – Нечего там делать! Место нехорошее. От таких подальше надо, если голова на плечах есть.

Развернулся и ушел. Вот те на! Но Костю таким не остановить.

– А вы не знаете, почему он так считает? – обратился Костя к женщине.

Та с готовностью подошла ближе.

– У Семена характер тот еще, вечно ляпнет, – сказала она. – Но тут прав он, ребятки. Кто вам про Петровку сказал? – И, не дожидаясь ответа: – Мы просто про нее вообще не говорим.

– Почему? Что не так с деревней? – удивился Костя.

Женщина поджала губы.

– Много чего. Чащи непроходимые, болота в той стороне. Дорог нету нормальных. Чего вам там? Садитесь в машину свою и марш домой.

– Погодите, но как же…

– Некогда мне. Сказано – домой езжайте.

И тоже пошла прочь.

– Костя, давай-ка послушаем местных, – предпринял новую попытку Дима, но Костя, как говорится, удила закусил. Если его чем и можно было зацепить сильнее карьерных перспектив, так тайной, загадкой.

– Простите, можно вас спросить? – не слушая приятеля, обратился Костя к проходившей мимо женщине, довольно молодой и симпатичной. – Мы с коллегой заходили к вам сегодня, помните? – Женщина подтвердила, что помнит. – Теперь мы должны в Петровку ехать, а односельчане ваши отговаривают нас. Не знаете, там вправду плохие дорогие?

Женщина с сомнением оглядела Костю, точно решая, говорить ли правду.

– Дорога туда ведет нормальная, не хуже других. Петровка в низине находится. Асфальта у нас нигде нет, но проехать можно. Только не нужно. Народ там дурной. Странные, нелюдимые. Ни с кем не общаются. Замкнутые.

Парни переглянулись. В городе никто ни с кем не общается, даже соседей по лестничной клетке не всегда знаешь. Этим их не удивить.

– Необщительность – это не порок, – хохотнул Костя.

– А ничего смешного, – резко ответила женщина. Лицо ее исказил страх, граничащий с неприязнью, отчего она враз постарела и подурнела. – Бывало, люди пропадали, грибники всякие. Забредают и не возвращаются. Наши знают: петровские постарались, от них чернота идет. Только ничего же не докажешь, никого не находили ни разу, ни живого, ни мертвого.

Это было совсем уж похоже на бред: угрюмые люди, пропавшие грибники.

– Может, в Петровке раскольники? – брякнул Дима, хотя понятия не имел, как те должны себя вести.

– Или сектанты, – подхватил Костя.

– Не знаю и знать не хочу, – отрезала женщина. – И вам не советую лезть.

Больше ничего полезного не поведала, как ни пытался Костя расспросить. Парни забрались в салон машины. Димина футболка моментально стала влажной: зной был удушливый, тяжелый, как ватное одеяло.

Костя завел двигатель.

– Только не говори, что мы все-таки в Петровку, – безнадежно сказал Дима.

– А куда еще? Ты чего – испугался?

Дима подумал и решил, что ему и самому любопытно посмотреть, что за чудики живут в Петровке, почему их недолюбливают. Поэтому возражать он не стал, согласился поехать и взглянуть. Только теперь, когда Петровка уже, наверное, близко, подкатило неприятное, тревожное чувство.

Ехали они дольше, чем думали. Дорога становилась все хуже, да и расстояние явно не пятнадцать километров, а гораздо больше. Если Костя и пожалел тоже, что они потащились в Петровку, ни за что не признается.

– Быстренько глянем, что и как, и обратно, – сказал он, впрочем, чуть виновато. – По дворам ходить не станем, нет времени; внешне, по тому, какие дома, прикинем платежеспособность местного населения. В сельсовете поговорим, спросим – и все.

– Если еще кто-то работает, – вздохнул Дима, – шестой час, домой могли уйти.

– Брось! Значит, спросим, кто у них рулит, зайдем к нему или к ней домой. Сразу понятно будет, как народ настроен.

Костя говорил и говорил, убеждая Диму, что не свалял дурака, уговорив его поехать в Петровку, но Дима не слушал. Тревожное чувство росло и ширилось, хотя непонятно, что именно не так. Проселочная дорога, лес по обе стороны, солнце, припавшее к горизонту, как кошка перед прыжком, – что во всем этом особенного?

Но беспокойство разливалось в воздухе, мешало думать, не давало вдохнуть полной грудью. Погуглить бы, узнать, что за деревня, в Интернете есть информация обо всем! Но не получится. Ни Интернета, ни сотовой связи нет, и в этом как раз ничего необычного. Глухомань. Будет новая вышка – появится и связь.

Лес расступился, дорога пошла вниз. Наклон не резкий, но ощутимый. Вспомнились слова о том, что Петровка лежит в низине. И болота где-то за деревьями, наверное. При мысли о стоячей, мертвой воде стало совсем тошно. Дима хотел решительно сказать, дескать, давай-ка найдем подходящее место, развернемся и дернем отсюда от греха подальше, но не успел.

– Приехали! Петровка! – воскликнул Костя.

Теперь уж какой смысл уезжать – добрались.

Петровка была большая, вроде даже больше почти всех деревень, которые они объехали. Дома хорошие, добротные, крепкие. Если платежеспособность можно оценить по этому критерию, то в Петровке жили не самые бедные люди, услуги связи и быстрого Интернета оплатить точно сумеют.

Они медленно ехали по улице. Редкие прохожие провожали их взглядами. Люди во дворах и огородах, увидев машину, пристально смотрели на нее. Никто не улыбался, не махал приветственно, но, с другой стороны, где кто так делал? С чего бы приветствовать незнакомцев?

– Деревня как деревня, – произнес Костя, и Дима уловил неуверенность, сомнение в его голосе.

«Врешь, – подумал он, – тебе тоже не по себе!»

Что-то настораживало, и Дима вертел головой по сторонам, пытаясь найти источник тревоги, понять, что его заботит.

– Мне здесь не нравится, – сказал он.

– Хорош! Нас с тобой попросту накрутили, вот и мерещится…

Он не закончил фразу. Дима перебил, до него внезапно дошло:

– Все пожухшее, видишь? – Он хотел сказать «мертвое», но понял, что не хочет произносить это слово вслух. – Многие деревья голые стоят, без листьев. Кусты, трава – желтые. А ведь рано еще, начало августа, всюду зелень.

– Возможно, из-за болот? – высказал предположение Костя, пытаясь быть рассудительным. – Они так влияют?

– Чушь собачья, – рявкнул Дима. – Кстати, о собаках! Они не лают, не бегут за машиной, не лезут под колеса, смотри, валяются на земле, как дохлые!

Возразить на это было нечего, Костя промолчал. Других животных видно не было, хотя что за деревня без кур, коз или другой живности? Местные жители медленно подходили к заборам и с одинаково непроницаемым выражением на бледных лицах смотрели на машину.

– Деревенские правы были: странные в Петровке люди, похожи на зомби из ужастиков.

Костя деланно засмеялся, но от этого стало только хуже.

– Валим отсюда, – решительно проговорил Дима. – Я тут не останусь. Говорить ни с кем не буду.

Костя открыл рот, чтобы по привычке возразить, покосился на приятеля и промолчал. Улица закончилась чем-то вроде площади – большого круглого пятачка, в центре которого высилось непонятное: круг, выложенный гладкими белыми камнями, а в круге – холм.

– Объезжай эту штуковину, разворачивайся вон там, – скомандовал Дима, и Костя хотел сделать это, однако дорогу им преградили.

Двое мужчин вышли, замахали руками, призывая остановиться. Не будешь же по людям ехать – пришлось притормозить.

– Здравствуйте, добрый вечер! – громко сказал тот, что был постарше. Раскольник или нет, подумалось Диме, но борода у него знатная, лопатой.

Парни вышли из машины.

– Какими судьбами к нам? Я Иван Матвеевич, председатель местного совета. А вот помощник мой, Максимом звать.

Мужчины пожали друг другу руки, Дима и Костя представились.

Вроде все нормально, пытался убедить себя Дима, мужики как мужики. Но почему кажется, будто улыбки у них голодные, волчьи, глаза бегают? А ладони у обоих мокрые, холодные – нервничают, что ли?

– Зачем к нам пожаловали? Какими судьбами?

Дима хотел сказать, что они случайно оказались в этих краях и сейчас уедут, но Костя выдал профессиональную улыбку, а следом – заготовку про внедрение новых технологий, развитие Интернета и сотовых сетей.

– Насколько я знаю, в настоящее время связь с внешним миром, если можно так выразиться, у вас плохая. Но…

– А нам и ни к чему связи-то эти, – выкрикнул женский голос.

Дима обернулся и увидал, что к площади стекаются люди. Это ему не понравилось, хотя он не мог внятно объяснить, что плохого в таком интересе.

Костя принял вызов, улыбнулся еще шире и, работая уже на более широкую публику, начал разглагольствовать о том, насколько улучшится деревенская жизнь, когда в нее войдут современные технологические новшества, когда появится возможность общаться со всем миром. Увлеченный своей речью, он не замечал, что ни председателю, ни его помощнику, ни всем прочим дела нет до этого, лица равнодушные, но вместе с тем нетерпеливые. И смотрят они на Костю напряженно, выжидательно, придвигаются ближе…

«Или мне только чудится?» – думал Дима.

– Раньше к нам такие ребята не заглядывали, – произнес Иван Матвеевич.

– И сегодня не заглянули бы, – радостно заявил Костя. – Представляете, вашей деревни нет в списках нашей компании! Но в Осиново нам сказали: есть еще деревня Петровка, вот мы и решили приехать. И не зря, верно?

– Не зря, – согласился Иван Матвеевич.

А у Димы в голове словно молния сверкнула: не стоило Косте этого говорить! Теперь местные знают: поездка внеплановая, начальство не в курсе, что Дима и Костя здесь. Да и никто не в курсе, связи-то нет, позвонить, сообщить ребята никому не могли. Чем это может обернуться, Дима додумать не успел. Увидел расширившееся Костины глаза – приятель уставился на что-то за Диминой спиной, а потом все потемнело и пропало. Удара, который свалил его с ног, Дима не почувствовал.

Когда пришел в себя, открыл глаза, была ночь. На небе перемигивались звезды, полная луна выкатилась из-за набежавшей тучки и расплескала вокруг серебристое свечение.

Дима обнаружил себя сидящим на земле со связанными руками и ногами. Спину подпирал столб, к которому его привязали. Он повернул голову, застонав от боли, – удар был сильный, и увидел сидящего рядом Костю. Его голова свесилась на грудь, он все еще был без сознания. Сидели парни на площади, в кругу, образованном белыми камнями, а перед ними был странный холм, по форме похожий…

Господи, как они сразу не сообразили! На могилу – вот на что!

Костя застонал, приходя в себя. Дима стал звать его, окликать по имени.

– Ну-ка не блажи, – строго сказали сзади.

– А и пускай поблажит напоследок, – хихикнула женщина, – все одно никто не услышит.

Дима задергался, засучил ногами, хотя понимал, что освободиться не получится. Привязали его крепко. Костя повернулся к нему, облизнул губы.

– Что такое? – спросил он.

– Местное гостеприимство, – язвительно отозвался Дима.

В эту минуту он ненавидел коллегу даже сильнее, чем уродов, которые связали их и явно готовились сделать что-то очень нехорошее. Ведь говорил же, нечего сюда лезть! И люди предупреждали!

– Нас будут искать, – громко сказал Костя. – Что вам от нас нужно?

Ему никто не ответил.

Площадь наполнялась людьми. Старые и молодые, мужчины и женщины, стекались они сюда и останавливались перед кругом. Дима заметил воткнутые в землю палки; спустя некоторое время стало понятно, что это факелы. Их зажгли, и на площади стало совсем светло. Можно было без труда разглядеть лица жителей Петровки: теперь не было на них ни апатии, как в момент, когда Дима и Костя приехали, ни напряжения и нетерпения, как тогда, когда Костя произносил свои речи. Теперь Дима видел, что всеми владеет одинаковый восторг, смешанный с предвкушением.

– Они что, сожрать нас хотят? Зажарить и съесть? – выпалил Дима и, не в силах сдержаться, заорал: – Пошли, вы… Людоеды поганые!

Его ударили, голова взорвалась болью, но сознания Дима не потерял, хотя лучше бы ему не видеть того, что случилось дальше.

– Не трогайте его! – вопил Костя. – Отойдите!

Никто не слушал. Слова и крики заглушило пение. Из толпы выдвинулся Иван Матвеевич, рядом с ним стоял помощник Максим. Оба принялись громко, нараспев произносить странные слова на непонятном языке. Деревенские жители, все как один, подхватили. Время от времени они делали синхронные взмахи руками, словно приглашая кого-то встать.

– Психи, – прошептал Дима. – Конченые психи.

– Прости, – сказал Костя. – Всё из-за меня.

И хотя Дима именно так и думал, но сказал, что решение они принимали вместе, чего уж теперь виноватого искать. Оба идиоты в равной степени.

Между тем пение становилось громче, а взмахи руками – энергичнее. Освещенные огнем лица, открытые рты, отсветы пламени в глазах… Ветер доносил звериный запах пота, вдалеке плакал ребенок.

Диме казалось, это происходит не с ним, на самом деле он вернулся домой, перебрал пива, заснул перед телевизором, насмотревшись фильмов ужасов, и теперь видит сон – продолжение одного из ужастиков. Но одновременно с этим парень точно знал: это реальность. Костя тихо плакал.

Внезапно земля под ними содрогнулась. Ощущение было, что глубоко внутри заворочалось, проснувшись, огромное существо. Вопли жителей деревни стали еще оглушительней, еще безумнее: они понимали, что происходит, знали, что будет дальше, и приветствовали грядущее.

Холм посреди площади и вправду оказался могилой. Дима осознал это почти спокойно, утратив возможность бояться. Словно чужими глазами наблюдал он за тем, как земля сначала вспучилась, а потом разошлась, будто края раны, обнажив свое мерзкое содержимое: гроб.

Только гроб не обычный: он не покоился в почве, а торчал вертикально, как росшее под землей дерево. Словно и после смерти мертвец не упокоился, а стоял на страже.

Гроб был колоссального размера, раза в два больше обычного. И, не успел Дима задаться вопросом, каким же должен быть покойник, гроб распахнулся.

Судя по всему, Костин рассудок не выдержал этого зрелища, потому что парень сначала завыл, потом принялся хохотать. Попеременно то выл, то заходился сумасшедшим хохотом, пока все не закончилось. В том, что в самый критический момент жизни Костю покинуло хваленое красноречие, была, конечно, определённая ирония, оценить которую оказалось некому.

Дима завидовал другу, ему тоже хотелось сойти с ума, не понимать ничего. Так было бы легче, милосерднее. Но, к сожалению, ему суждено было до самого конца сохранять здравый рассудок.

Восставший из жуткого гроба мертвец был ужасен: посиневшее сморщенное лицо, впалые щеки, выпирающие зубы; глубоко запавшие, затянутые белой пеленой глаза под тяжелыми надбровными дугами. Высохшее тело, мощные руки, сложенные на груди.

– Прародитель! – в экстазе вскричал Иван Матвеевич. Остальные жители деревни умолкли, взирая на чудовище, как кролики на удава. – Приди! Прими наш дар и благослови! Пришла великая ночь ежегодной жатвы, когда мы славим тебя – того, от чьего семени пошел наш род! Все мы, твои дети и потомки, встречаем тебя по твоему завету, который чтим, подобно нашим предкам. Чтим с того самого дня, как ты перешел в иной мир и возродился не смертным человеком, но Повелителем. И, встречая тебя, славя, мы, как всегда, преподносим тебе дар, а взамен просим благополучия на следующий год: богатого урожая, здоровых детей, силы для мужчин и плодовитости для женщин. Сегодня вместо одной жертвы мы приготовили две – возрадуйся и награди нас, Прародитель!

– А если бы мы не приехали сюда? Кто бы тогда умер?

Диме казалось, он подумал об этом, но в действительности спросил вслух, и стоявшая рядом женщина негромко ответила с оттенком сочувствия в голосе:

– Когда нет жертвы со стороны, отдаем кого-то из своих. Так нужно. Мы не покидаем нашу земли, чтобы найти жертву, но чаще нам везет: кто-то забредает в наши края. Как вы. На этот раз за все лето и весну никто не пришел, в последний момент повезло.

«Повезло», – эхом отдалось в голове Димы.

А Иван Матвеевич все говорил, все кланялся, Дима уже не слушал.

«Вот так и кончится жизнь», – стучало в голове.

Когда Иван Матвеевич умолк, чудовище очнулось. Глаза заворочались в глазницах, руки распрямились, оказавшись длинными, напоминающими лапы насекомого. Существо шагнуло из гроба и повернуло голову, глядя жуткими бельмами на Диму и Костю. Длинные костистые руки потянулись к несчастным, и Дима почувствовал обжигающий холод там, где мертвая плоть демона коснулась его кожи.

А потом его рвануло, сжало, стиснуло, потащило куда-то. Костин вой – волчий, безумный – вот что Диме довелось услышать перед тем, как мир погас, словно перегоревшая лампочка.

…Диму и Костю не нашли и даже не знали, где искать. В последний раз парней видели в Осиново, а дальше, по идее, они должны были ехать в город, только нигде не отметились: ни на заправках, ни в магазинах, не появились ни дома, ни на работе.

Машина их, вместе со всеми вещами, покоилась на дне болота, хотя об этом никто никогда не узнал: болота надежно хранят тайны. Жители Петровки не взяли себе ничего, они гордились тем, что никогда не воровали, не брали чужого (не считая, разумеется, чьих-то жизней, но это уж у кого какая судьба).

Им и не нужно было воровать, вполне хватало своего добра; жизнь в Петровке была сытая, благополучная. Прародитель, тот самый Петр, который когда-то пришел сюда, поселился с семьей на этой земле и, как он говорил, обрел благодать, приглядывал за потомками после смерти и перерождения.

Как именно произошло «обретение благодати», Петр так никогда никому и не поведал, обронил лишь, что случилось сие на болоте. Те немногие, кто решились предположить вслух, будто в Петра вселился демон, вскоре погибли, а остальным стало ясно, что спорить не нужно: благодать так благодать. Тем более всем от этого только польза: люди стали богаче, никто не тревожил, даже смутные революционные времена, последующую коллективизацию и страшную войну местные пережили, почти и не заметив этих событий.

А жатва бывала всего раз в году, малая плата за большие блага.

Кстати, Дима очень удивился бы, увидел Петровку уже на следующий день после ритуала, когда холм на площади снова стал таким, как прежде. В деревне не было ни жухлой травы, ни голых деревьев без листьев; все кругом цвело буйным цветом, сочная изумрудная зелень радовала взор, на могиле Прародителя белели невинные ромашки.

Что ж, так и должно быть: жатва позади, наступило время расцвета.

Сестры

Совесть начала мучить Лиду уже в тот момент, когда она вышла из подъезда дома, где жила сестра. Лида обернулась, глядя на окна, и увидела Инну. Те смотрела ей вслед и, увидев, что Лида оглянулась, радостно улыбнулась и принялась махать рукой.

Инна радовалась – они ведь наконец-то помирились.

Знала бы она…

Лида пошевелила пальцами в ответ, выдавила улыбку. Отвернулась, поспешно пошла в сторону остановки. Больше она не улыбалась.

«Хватит грызть себя! Все ты правильно сделала! А как надо было поступить? Инка сама виновата!»

Инна была виновата в том, что… была.

А ведь как они дружили! Не разлей вода! Не просто двоюродными сестрами были, а лучшими подругами всю жизнь друг друга считали. До недавнего времени.

Матери их были родными сестрами. Почти в одно время вышли замуж, произвели на свет дочерей (Инна была на три месяца моложе Лиды). Через какое-то время обе развелись, так уж вышло, дочек растили одни.

Девочки жили через несколько остановок друг от друга, ходили в разные школы, но постоянно общались: проводили вместе выходные, были записаны в одни и те же кружки во Дворце пионеров, гуляли вместе после уроков, а на каникулах и вовсе не расставались.

Поступили в один вуз, правда, на разные факультеты. У Инны была любовь к математике, а у Лиды особых предпочтений не имелось, пошла туда, куда легче поступить. Но пары часто заканчивались в одно время, так что сестры вместе ездили в институт и возвращались обратно. Танцы, походы в кино, прогулки по парку – никогда не расставались, ни у той, ни у другой не было подруги ближе. И мальчиков обсуждали, и преподавателей дружно костерили, и планы строили.

Потом, конечно, жизнь у каждой своим путем пошла.

Лида сразу после института замуж вышла, вскоре дочку Галю родила. Теперь Галочке двадцать шесть, замужем, у Лиды внук подрастает. Работала Лида товароведом, не жаловалась, все у нее было хорошо, по крайней мере, ровно, без особых потрясений.

Инна замуж так и не вышла. Была с детства нацелена на карьеру: училась гораздо лучше Лиды, институт с красным дипломом окончила, сразу ее на работу хорошую взяли, и потом она только вверх по лесенке поднималась, от одной должности к другой. Трудилась Инна по финансовой части. Как сама говорила, мир цифр был ей понятнее и приятнее всего прочего.

Теперь Инна, конечно, была на пенсии. Жила в трехкомнатной квартире, каждое лето путешествовала, любила красиво одеваться, делала маникюр и модную стрижку. Хоть были ровесницами, Инна выглядела моложе сестры, которая себя, если честно, запустила.

Да и как не запустить? В отличие от Инны, на пенсии Лида дома не сидела, «по заграницам» не ездила, по салонам не ходила. Приходилось продолжать работать, денег-то вечно не хватало. Муж на инвалидности – сердечник. Зять учителем в школе, копейки получает. Дочь в декретном. И все впятером ютятся в двухкомнатной квартирке, которая Лиде от покойной матери досталась. Если внук капризничает, зубки режутся или еще что, так все в доме не спят, а утром Лиде на работу. Какая тут красота и покой?

Но Лида не жаловалась. И, в общем-то, довольна была жизнью. Здоровье не подводило, во всяком случае, не сильно беспокоило. Дети и внуки – это счастье. Муж хороший, спокойный, непьющий. Зять уважительный. А скоро внук подрастет, в садик его отдадут, дочка на работу выйдет, они с мужем вдвоем станут работать и, может, на ипотеку смогут замахнуться, съедут от родителей. Тогда Лида работать бросит, будут они с мужем отдыхать, в санаторий съездят или еще куда.

Сестры продолжали дружить, были близки, как всегда. Регулярно ходили друг к другу в гости, вместе отмечали праздники, каждый день созванивались. Инна давала денег в долг, не требуя скорого возврата, покупала сестре и всем остальным дорогие подарки, постоянно привозила гостинцы.

Все было бы хорошо, не помри тетя Тамара.

Тетя Тамара, мать Лиды и мать Инны были родными сестрами. Тамара – младшая. Незамужняя, одинокая. Матери Лиды и Инны умерли, а тетя Тамара, как она сама говаривала, никуда не собиралась. Но тут дело такое, собирайся или нет, а срок придет – и отправишься.

Умерла тетя Тамара, немного не дожив до девяноста лет. Грустное событие, но ушла она во сне, тихо, без мучений. Похороны Инна и Лида организовывали вместе.

– Все, Лидусь, вот и тети Тамары нет с нами, – сказала Инна. – Ни родителей, ни тетушки, одни мы с тобой друг у друга. Я имею в виду, что старших родственников нет.

Лида тихо плакала и кивала.

Девятый день прошел, сороковой. А потом пришло время про завещание теткино подумать. Все было без неожиданностей. Кроме «однушки» в спальном районе, у тети Тамары ничего не имелось, а квартиру она завещала своим племянницам, в равных долях (если обе на момент вступления в наследство живы, а если кого-то из них уже нет, то жилплощадь получает та, кто пережила сестру).

Как сказала Инна, по справедливости.

Лида сначала согласилась с этими словами, а потом, лежа ночью без сна и слушая вопли шестимесячного внука, передумала.

Какая же это справедливость? Ведь ей, Лиде, квартира, как ни крути, нужнее в сто раз! Инне-то она на что? Сестра и без того одна в хоромах, как барыня. А они на головах друг у друга, ни выспаться, ни отдохнуть пожилым людям. Как было бы хорошо, достанься жилплощадь Лиде! Она сразу же отселила бы туда дочь с зятем и внуком, а они с мужем зажили бы спокойно.

Чем дольше Лида думала на эту тему, тем более разумным все казалось. Однако она понимала, что прагматичная Инна, любящая, как сама говорила, цифры (а значит, и деньги) больше, чем людей, на такое не пойдет.

Не согласится взять и переписать свою долю в наследстве на сестру. Не сделает Лиде такого подарка. Хорошо, но можно ведь предложить ей что-то взамен? И тут Лиду осенило.

Все просто! Квартира отходит Лиде, а ее дочка с зятем (и Лида поможет) будут Инне ее долю (половину стоимости квартиры) постепенно выплачивать. Как в ипотеку, только без процентов, свои же люди.

На следующий день Лида встретилась с сестрой и выложила все как на духу. Должна же она понять.

Только ничего-то Инна не поняла. Бровки домиком сделала, а после прочла сестре лекцию про то, что нечего командовать и чужой жизнью распоряжаться.

– Выплачивать вы станете через пень-колоду. Как будто я не знаю! Сколько раз такое бывало. То ребенок заболел, то премию задержали, то еще чего; потерпи, Инна, позже отдадим. Честно-честно. А мне попросить неудобно будет, я себя знаю. Далее. Я финансист, в таких вещах понимаю: деньги обесцениваются с годами. Когда вы планируете рассчитаться? Через двадцать лет? К тому моменту это копейки будут.

– Хорошо, а если мы кредит в банке возьмем и выплатим сумму сразу? – скрипнув зубами, спросила Лида.

– Хороший вариант, только нереальный. Ссуду вам никто не даст. Сумма большая, хоть квартира и однокомнатная, я узнавала цены. У вас куча кредитов, ты сама говорила, банк вам больше не одобрит. Нет, давай-ка уж лучше тетину квартиру продадим, как хотели, а деньги пополам!

– Что я на эту половину возьму? – взвилась Лида. – Квартиру не купить, на первый взнос по ипотеке если только, а как ее выплачивать, коли дочь не работает еще, а у зятя зарплата – слезы? Мне платить? Я и так пашу, как лошадь! Побойся бога!

– Бога вспомнила? – прищурилась сестра. – Себя жалеешь? А меня кто пожалеет? Ты всю жизнь вполсилы работала, на работе в основном чаи гоняла, а я днями и ночами землю носом рыла. От мамочки мне что досталось? Комнатенка в коммуналке! Остальное своим горбом заработала! Благополучие мне на блюдечке никто не принес. А теперь у меня мечта: продам все, наследственные добавлю – и уеду к морю жить, может, даже в другую страну. Буду наслаждаться жизнью, возможно, еще и мужчину встречу, замуж выйду. Поэтому нет, дорогая Лидочка. Тебе деньги нужны? И мне не меньше! А что мы разного от жизни хотим, условия у нас разные, так ведь каждый сам выбор делал!

Лида ушла несолоно хлебавши, оскорбленная и обиженная. С той поры общались сестры только по делу, во время оформления бумаг, разговаривали сквозь зубы.

А ведь им всегда казалось, что поссориться из-за денег они не могут. Лида вспоминала, как они обсуждали полулегендарный случай, то ли с кем-то произошедший, то ли случившийся только в кино, про то, как человек хотел купить билет моментальной лотереи, но ему не хватило пяти копеек. Приятель добавил, а билет оказался выигрышным. И они поссорились из-за выигрыша. Тот, кто добавил, хотел свою долю, а первый желал забрать себе всю сумму, за вычетом пяти копеек.

– Что за дележка! Дураки и скряги, разве можно из-за такого ругаться? – соглашались друг с другом сестры.

А теперь оказалось, можно из-за денег и имущества ругаться, еще как. Лиде было досадно, хотелось отомстить, она строила разные планы. Например, думала, станет затягивать процесс продажи квартиры, вставлять палки в колеса, пусть Инна попробует без нее обойтись! Никуда ведь без ее подписи. Ишь, удумала: принца искать за рубежом на старости лет!

Глядишь, помается, поймет – и согласится на Лидино предложение. Лучше каждый месяц по чуть-чуть получать, чем совсем ничего.

Время шло, и мало-помалу боевой Лидин настрой таял. Допустим, затянет она продажу. Инке-то что, будет себе жить в своем дворце, а ей каково? Хочется скорее решить жилищный вопрос, разъехаться.

Шанс все уладить был перед носом, но не давался в руки, и Лида чувствовала, как растет злость на сестру. Черное отчаяние наполняло душу. Годы идут, она не молодеет. Так и будут они с дочкой на одной кухне толкаться? Надоело на зятя натыкаться всюду; хоть и хороший, а чужой, по сути, человек. Ссоры участились, члены семьи плохо спали, уставали, дергались, раздражались и упрекали друг друга.

И это можно прекратить, согласись Инна, будь она человеком. Так нет!

Инна.

Она стояла между Лидой и ее грядущей, возможной спокойной жизнью. Постепенно превратилась из любимой сестры и лучшей подруги в лютого врага. Потом пришли мысли, что лучше бы ее и вовсе не было. А следом – понимание: если Инны не будет, то вообще все ее имущество достанется Лиде, ближайшей родственнице.

Пусть бы этой стервы не было, крутилось в голове. Но Инна была, никуда не девалась. И не денется, если Лида не предпримет что-то.

Если бы несколько месяцев назад Лиде сказали, что она всерьез будет обдумывать идею, как избавиться от Инны, она бы этому человеку в лицо расхохоталась. Да и не только от Инны, вообще от кого бы то ни было. Это же ужас что такое! Лида хороший, порядочный человек.

Но скачок произошел не сразу, и в постепенности перехода была вся соль. Сначала вполне приемлемым показалось одно, затем другое, а потом и мысль о том, что Инна должна умереть, стала казаться обыденной.

Оставалось найти способ. Не садиться же за убийство в тюрьму.

Тут сработала пословица: на ловца и зверь бежит.

В одну из суббот встретила Лида на рынке бывшую одноклассницу. Разговорились, и та мимолетом упомянула, что у соседки муж загулял, ушел к другой. Чуть не развелись. Но потом супружник вернулся.

– Понял, что лучше родной жены не сыщет?

– Ага, как же! Понял он. Кобелина тот еще, всю жизнь ни одной юбки не пропускал. А она решила – хватит. Пошла к ведьме.

– Да ты что! Всерьез думала, что поможет?

Одноклассница ухмыльнулась.

– Еще как помогло! Сидит теперь, как пришитый, в глаза заглядывает, пылинки сдувает. Не надышится на жену. Сильная ведьма, свое дело знает.

– Что за ведьма?

– Неподалеку от Дворца пионеров живет, в старых домах. Да ты знаешь! Мы еще про нее в детстве всякие страшилки рассказывали.

Что-то такое и впрямь мелькало в памяти. Одноклассница еще раз объяснила Лиде, где живет ведьма, и…

Так и вышло, что через неделю Лида пришла к ней за помощью. А что? Ничего �