Камфора и Роза

Это история о любви, жертвенности, страхе и надежде, которая действительно может помочь людям, столкнувшимся с подобной ситуацией.

Это история о той Любви, которая сильнее смерти. О четырех дочерях и их матери, чей инсульт стал не концом, а началом нового пути, который длится уже 11лет. Пути, где боль превращалась в силу, отчаяние – в молитву, а немощное тело стало алтарем милосердия.

Нина Митрофановна – жизнерадостная, солнечная душа, посвятившая себя детям, – однажды рухнула у тумбочки с таблетками. Реанимация. Кома. Прогноз вероятности выжить 5%. Но её дочери, Евгения, Татьяна, Ия и Ольга, совершили невозможное – вернули маму из небытия не просто пациенткой, а хранительницей семейного очага. Через ИВЛ, пролежни и памперсы, реабилитацию, годы массажей и ночных судорог, они пронесли её на руках – в прямом и духовном смысле.

Эта книга – не о болезни. Она о том, как болезнь одного близкого человека может стать уроками стойкости и терпения для всей семьи. О том, как Любовь человеческой души светит даже в беспомощном теле. О том, почему «навсегда» – не приговор, а обещание:

«Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся…» (1 Кор. 13:8).

Одиннадцатая весна. Совсем недавно

Скафандр без подогрева с барометром внутри. Повезло

Что это? Такой знакомый запах. Его невозможно спутать ни с чем другим. Это неповторимый тонкий аромат маминых пирогов, наполненных легкой кислинкой подсушенных домашних яблок и сладостью варенья. Сначала его шлейф только начал окутывать пространство, словно нежный и притягательный шёпот, а затем он вырвался за пределы открытой кухонной арки и быстро заполнил все уголки уютного дома, как тёплый южный ветер, который не только касается, но будто бы обнимает, согревает лицо и шею, проникает до кончиков пальцев рук и ног, перенося меня в бережно хранимые уголки памяти и возвращая в солнечное детство…

Сон начался с вибрации под босыми пятками – я бежала. Бежала по пыльной дорожке, мимо знакомых заборов, и мир вокруг был нарисован густыми, сочными мазками детства. Солнце лилось медом, воздух звенел от стрекоз и смеха. Никакие страхи не могли догнать – они отставали, смешные и нелепые, как клоуны в цирке. Меня манило само движение, ветер в ушах, предвкушение чего-то чудесного за каждым поворотом. Вот-вот покажется наш дом, деревянное крыльцо, где можно перевести дух и ждать…

И вот оно – крыльцо, теплое от солнца, знакомое каждой занозой. Я плюхнулась на ступеньки, чувствуя шероховатость краски под ладонями. Сердце еще колотилось от бега, но уже настраивалось на другой ритм – ритм ожидания. Где-то далеко, на окраине леса, должен был завестись мотор. Папа. Николай Иванович. Я уже представляла его добрые, прищуренные глаза, выцветшую форму цвета лесной тени, ту самую кепку, и неповторимый, крепкий запах леса, костра и дороги, который витал вокруг него, как ореол приключений. Сейчас он приедет усталый, заросший, красивый, и я брошусь ему навстречу, открою ворота, вцеплюсь в его шею, вдохну этот запах, чтобы запомнить до следующего раза. Потому что скоро – прощание, сжатые губы, чтобы не заплакать на глазах, и пустота, когда мотоцикл скроется за поворотом.

Но в этот миг сна, пока я ждала папу, фокус сместился. Я почувствовала, что не одна. И обернулась.

Она сидела на крыльце чуть выше, на скамейке и тоже ждала… Мама. Нина Митрофановна. Ее темно-русые кудри, словно живые, ловили солнечные блики и отбрасывали теплые тени на лицо. Она не просто сидела – она «создавала» пространство вокруг себя. Пространство абсолютного покоя и безопасности. В ее серо-голубых глазах, таких ясных и глубоких, читался тот самый вечный, безмолвный вопрос: «Все хорошо, солнышко?». Взгляд маминых глаз был полон такой нежности и понимания, что казалось, он видит тебя насквозь и любит каждую твою мыслишку.

Она что-то вязала, ее руки двигались плавно и уверенно. Атмосфера вокруг нее была плотной, как парное молоко, насыщенное дружелюбием, теплотой и уютом. Это была ее магия. Главная её ценность. Вселенная, в которой существовали она, я, сидящая на ступеньках, наша семья и этот дом, наполненный ее заботой.

– Мам, – выдохнула я во сне, и мое ожидание папы на мгновение отступило, растворилось в ее присутствии. – Может пока поиграем в «резиночку»?

Она отложила рукоделие, и ее лицо озарилось той самой жизнерадостной, открытой улыбкой. Не нужно было слов. Она встала, легкая и сияющая.

Сон сменил декорации. Теперь мы были в бабушкином саду. Между двумя старыми яблонями была натянута та самая широкая бельевая резинка. Мама ловко закрепила ее концы. И началось волшебство. Она учила меня играть в «резиночку». Прыгая легко, почти невесомо, с той самой стремительной беззаботностью, которую я помнила, она смеялась между слов, и ее смех был самым искренним звуком в мире. Я смотрела, завороженная, забыв обо всем. Это была не просто игра. Это был танец ее души, танец материнской любви и безграничной радости быть «здесь и сейчас» со мной. Она была центром этого солнечного мира, его солнцем и силой притяжения.

Потом случился переход. Я увидела себя уже на пустой дороге перед домом, вдруг ощутила, как комок в горле, застрявшее чувство долгой разлуки – папа уехал, мотоцикл умчал его за поворот, оставив пыль и тишину. Горе накатило волной, неудержимое, детское. Я развернулась от пыльной дороги и.. побежала к НЕЙ.

К маме. Которая уже стояла, распахнув объятия, как надежная гавань для моего кораблика. Я врезалась в нее, уткнулась лицом в мягкую ткань ее платья, впитала знакомый, успокаивающий запах дома, хлеба и ее тепла. И заплакала. Рыдала во весь голос, как это бывает только в детстве, когда мир кажется разрушенным. Ее руки крепко обняли меня, одна ладонь нежно гладила мою взмокшую от слез и бега голову. Она не говорила «не плачь», она просто «была рядом».

Была опорой, убежищем, безграничной любовью.

– Все пройдет, солнышко мое, все наладится, – ее голос был тихим, как шелест листьев, и таким уверенным. И от этих слов, от ее тепла, от биения ее сердца под щекой тяжесть внутри таяла. Слезы высыхали сами собой. Становилось легко. Невероятно легко. Как будто огромная туча разошлась, и снова светило солнце – ее солнце.

Я прижалась к ней крепче, впитывая каждое ощущение: мягкость ее волос, касавшихся моего лба, тепло ее тела, ритм дыхания, беззвучную песню утешения, которую пело ее сердце. В этом объятии не было места страхам. Они теперь казались смешными, нелепыми шутками. Здесь, у нее на плече, в кольце ее любящих рук, мир снова был теплым, уютным и абсолютно защищенным.

«Вот оно», пронеслось во сне. «Вот настоящее счастье. Быть маленькой. Быть ее дочкой. И пусть это длится вечно. Пусть я запомню каждую секунду этого света, этого тепла, этого запаха…»

Сон начал таять, как утренний туман, но последним, самым ярким кадром осталось ее лицо, склонившееся надо мной, серо-голубые глаза, полные бесконечной нежности, и ощущение несокрушимой безопасности в ее объятиях. Место, куда можно было прибежать из любого конца света, из любой бури, и где сразу становилось легко.

Моя младшая сестра, Таня, осторожно зашла в комнату, её шаги были едва слышны на ковровых дорожках. Рассвет, пробиваясь сквозь ветви сада, позолотил через окно её каштановые волосы, они были словно поцелованы солнцем, оставившим на них свои единичные блики.

Я спала, обняв подушку, невесомую и дышащую, сделанную мамиными заботливыми руками давным-давно из гусиного пуха.

– Ия! Сестрёнка, просыпайся! – Танин тихий голос, но такой настойчивый, разорвал мой сон без следа. Она села на край кровати, её лицо озарилось мягкой улыбкой. – Ты просила разбудить пораньше.

Я зевнула и потянулась, вдыхая знакомый аромат снова и снова.

– Тань, доброе утро… Это что, пироги? – мои глаза постепенно привыкли к свету, и я увидела улыбающуюся сестрёнку, сияющие глаза которой будто отражали утренние лучики солнца.

– Пахнет точно, как мамины с яблоками… – с восторгом произнесла я.

Она кивнула, и в её движении было столько нежности. Несколько рыжих завитков упали ей на лоб, но Татьяна небрежно убрала их, поправив одеяло у мамы напротив.

– Да, уже поставила в духовку, – пролепетала она с гордостью, будто сама придумала рецепт этих пирогов. – Вспомнила, как мамочка раньше пекла нам такие же из сухофруктов.

Я села, высвободила руку из-под тёплого одеяла, и провела ею по лицу тыльной стороной ладони, стирая последние остатки сна.

– Знаешь, только что снилось… – делилась я, закатывая глаза к потолку, словно пытаясь удержать ускользающие образы. – Будто я снова маленькая. Бегаю по нашему двору на улице Заречной в Казахстане, играю с мамой в разные весёлые игры, как папа на мотоцикле приезжает, а потом я его провожаю и реву, а мамочка меня успокаивает…

Таня села рядом со мной на кровати и посмотрела в окно, щурясь от света. Её улыбка на лице – истинное отражение миротворящей радости. За окном тихо трепетали листья черёмухи на ветру, они были ещё совсем юные. Первые лучи солнца, проникая сквозь полупрозрачную тюль, как быстрые кисти художника, рисовали полосы разных тёплых оттенков на стене, сменяя тень на свет.

– А я вчера достала родительский старый фотоальбом с чёрно-белыми снимками, – с энтузиазмом начала рассказывать Таня, её голос наполнился волнующей теплотой. – Пока листала, наткнулась на фотографию, где мы стоим все на фоне горы Золотухи. Мама в том радужном крепдешиновом платье в полосочку, которое сама сшила, держит на руках нашу маленькую Олю… Она там такая красивая!

В комнате повисло молчание, которое вдруг неожиданно нарушил лёгким шелест противопролежневого матраса. Мы обе повернулись к соседней кровати, с любовью и заботой взглянув на маму, чьё лицо выражало безмятежный покой сна.

– Слышишь, как он шумит? – почему-то прошептала я, при этом замирая и прислушиваясь к звукам, доносящимся из приоткрытого окна, смешивающимся с тишиной комнаты. – Прямо как море…

Мне показалось, что я даже уловила тихий шёпот ветра, который шевелил водную гладь, лепил из неё набегающие на берег волны и гонял облака по бескрайним морским просторам, и это создавало атмосферу, полную надежды и ожидания.

Таня, вновь поправив легким движением свои каштановые волосы, встала, скользнула рукой по маминой тепло-коричневой «под орех» тумбочке с лекарствами, вспомнив, как мама всегда аккуратно расставляла по алфавиту каждую баночку, чтобы не перепутать их, словно это было частью её заботы о нашем здоровье. В комнате пока ещё царила полутень, но мягкий свет утра уже освещал мамины седые волосы. Их сияние, сверкающее серебром как отблеск утренней зари, подчеркивало благородные черты её лица.

– Столько лет! Представляешь? Больше десяти… С тех пор, как у неё это случилось… – сказала она, глядя на спящее лицо матери. Оно было мирным, беззащитным и таким родным, но в то же время отражало всю тяжесть пережитого.

Я села на кровать, свесив ноги вниз – ступни, не отдохнувшие за ночь после перелёта, коснулись холодного деревянного пола.

– Знаешь, я тут недавно кое-что прочитала… – начала я, пытаясь собраться с мыслями. – Оказывается, в России каждый год случается полмиллиона инсультов. Это значит, что каждую минуту кто-то сталкивается с этой бедой. Четверть из них не выживают сразу… А из тех, кто выжил, треть восстанавливается. Но треть умирает в ближайшие месяцы или через пару лет. И еще треть… как наша мама.

Таня в этот момент взяла мамину мягкую и прохладную руку, прижав её к своей щеке, надеясь почувствовать тепло из прошлого, в котором она глубоко нуждалась.

– Нам повезло, что наша мамочка среди них, – произнесла она, стараясь отыскать в своём голосе надежду.

– Повезло? – с горечью бросила я Тане. – Посмотри на неё. Тело как скафандр без подогрева – движения скованы и мёрзнет постоянно. Да ещё, как природный барометр, реагирует на все изменения погоды. Каждый раз давление скачет, и начинаются головные боли.

Гордый взгляд сестры был полон уверенности.

– Наша мама – боец! – с жаром звучал её голос, когда она откинула шерстяное одеяло с маминого тела, обнажая худые ноги, обтянутые нежной, тонкой кожей. Бережно коснувшись ступней, Таня поправила грелку, стремясь согреть их и подарить хоть крошечную каплю комфорта. – Тёпленькие.

– И всё равно, наша мамочка жива! – воскликнула я, любуясь её розовеющими щёчками. – В ней ещё теплится жизнь! Ты видела, как она вчера пыталась со мной подпевать, когда я включила песню про ромашки? Слова уже не разберёшь, но она пела…

Таня улыбнулась, в её глазах зажглись искорки, яркие, как звёзды в ночной мгле, излучающие надежду.

– А помнишь, как Женя говорила, что после инсульта душа человека обнажается? Кто-то злится и звереет, кто-то капризничает и памперсы рвёт… А наша – поёт.

– Да, мамочка осталась доброй, – с уверенностью сказала я и почувствовала, как в сердце колыхнулась волна любви. – Даже сейчас, когда ей так тяжело.

Мы обе замолчали, слушая ровное дыхание матери, словно это дыхание было частью мелодии тишины, звучащей в комнате. Вдруг раздалось громкое «ку-ка-ре-ку».

– Ох, эти петухи! – засмеялась Таня, подойдя к окну. Его обрамляли цветастые шторы с ярким, радостным принтом, словно источник веселья. В приоткрытое окно ворвался весенний ветерок, принеся ароматы отцветающих яблонь. – Каждое утро – будто на шоу «Голос».

Я тоже встала. Отодвинув штору, увидела, как солнце, всплывающее из-за сирени, заливает двор золотом. У ограды молодые кусты смородины сияли свежей зеленью, а капли росы переливались на них, словно россыпь драгоценных камней.

– Знаешь, это удивительное чувство – будто возвращаешься в детство, когда приезжаешь сюда. Те же запахи, что были в родительском доме, те же звуки… Только каждый раз мамочка кажется немного другой, – добавила я с грустью в голосе.

– И больше не будит нас пирогами, – тихо произнесла Таня, поправляя маме под шеей подушку-воротник. Сестра всегда находила что-то новое, чтобы сделать мамин быт ещё комфортнее – этот воротник она недавно заказала на «Озон».

– Теперь наш черёд будить её, – я развернулась и подошла к Татьяне, ощутив, как тепло её души приятно действует на мой настрой, и я почувствовала ответственность за сохранение этой семейной традиции. – Давай сегодня сделаем всё, как раньше! И ароматные пироги, и душевные песни, и наши крепкие, радушные объятия…

– Давай! – согласилась сестрёнка, поглаживая мамину руку. Её любовь и забота, сильнее слов, передавались в этом прикосновении. – Она ведь всё чувствует.

– Точно, – отозвалась я, обняв Таню сзади за плечи. Прижав подбородок к её голове, я чувствовала её внутренний ритм. – Даже если не может сказать…

Сестра осторожно водила пальцем по запястью маминой левой руки, как будто хотела нарисовать на тонком пергаменте кожи знак бесконечности в виде восьмёрки. Потом перевернула её руку в удобное положение и осторожно провела по тыльной стороне ладони, словно стараясь запомнить каждую выпуклую линию вен, как карту.

– Ты как думаешь, что у нашей Нины Митрофановны в голове? – спросила Татьяна, её голос звучал нежно, и в то же время в нём чувствовалось беспокойство. – Она понимает, что с ней?

– Думаю, она давно всё поняла и приняла, – ответила я, полагаясь на своё сердце, ощущая, как внутри пробуждается какая-то мощная энергия, которая заполняет меня изнутри. – У неё в голове живёт надежда. Надежда на нашу любовь и поддержку. Именно она даёт ей силы жить дальше. И любовь к нам, конечно же.

– Мы её не подведём, – твёрдо сказала Таня, как будто она давала это священное обещание перед Богом, её глаза быстро наполнились решимостью. – Хоть всю жизнь будем эти грелки менять, если будет нужно.

Я улыбнулась, моя улыбка отразила желание разделить её чувства.

– Главное, что её душа, она всё ещё с нами, всё такая же тёплая. Как тогда в детстве, помнишь? Когда она нас своими песнями будила по утрам…

– Как забыть… – в её голосе звучала глубокая искренность. Таня закрыла глаза, словно пыталась отыскать тот светлый момент в своей памяти. – Спасибо тебе, мамочка! Спасибо за то, что остаёшься такой же светлой, даже теперь. Господи, благодарю тебя за все благодеяния!

За окном вновь раздался заливистый крик петуха, продолжая свою незатейливую утреннюю песню. Теперь и лицо мамы озарилось нежным прикосновением солнечных лучей. Мы с Таней почувствовали: этот день обещает быть особенным. Таким же тёплым, как аромат детства, запечённый в маминых яблочных пирогах – тех самых, что когда-то были воплощением уюта и счастья в нашем родительском доме.

Красавица наша! Мир на своем месте

Рассвет продолжал разливаться теплым розовато-оранжевым сиянием, заливая комнату нежным светом. Лучи осторожно коснулись и седых, как первый иней, маминых волос на подушке, высветив морщинки на её спящем лице. Таня ушла на кухню. Я тихо присела на краешек маминой широкой кровати с полированным деревянным изголовьем. Сердце сжалось от нежности. Мои пальцы легли на мамину щеку – всё такую же бархатистую, с едва заметным пушком, как в моём детстве.

– Кто это у нас тут проснулся? – прошептала я, ласково наклоняясь ближе. – Я же вижу, что один глазок уже приоткрыт. Подглядываешь, «хитруля»?

Её взгляд, ещё затуманенный остатками сна, последствиями инсульта и прожитыми годами, медленно, с видимым усилием, сфокусировался на мне. На уголках губ, бледных и слегка искривлённых, дрогнула едва заметная улыбка – словно солнечный зайчик, мелькнувший на стене.

– Это я, твоя дочка Ия. Прилетела к тебе из самого Воронежа, – голос мой дрожал от нахлынувших чувств. – Открывай глазки, сплюшка моя дорогая! Так соскучилась…

Я осторожно взяла её руку – легкую, почти невесомую, с едва проступающими голубыми прожилками. Прижала к своей щеке. Она была слегка теплой. Живой. Самое главное – живой.

– Ну-ка, открывай глазки, наша Красавица! – продолжала я будить её, стараясь звучать бодро. – Пора умываться и завтракать, а ты ещё нежишься в постели!

Нина Митрофановна в ответ слабо заморгала, будто соглашаясь с неизбежностью. Я аккуратно приподняла её хрупкие плечи, поправила пуховые подушки, стараясь устроить её поудобнее.

– Давай умоемся, везде чистоту наведём, а потом выпьем немного водички. Ладно? – Я взяла стакан с розоватой жидкостью – водой, настоянной на клюкве. – Всего стаканчик. Знаю, знаю, не хочется, мамуля. Но это нужно. Водичка полезная, пищеварение улучшает.

Поднесла серебряную ложечку с закругленными краями к её губам. Мама сделала крохотный, едва заметный глоточек и замерла. Вода скопилась за щекой, не желая двигаться дальше.

– Ну, мамочка, ну ради меня, пожалуйста… – умоляла я, мягко проводя пальцем по её горлу, пытаясь стимулировать глотательный рефлекс. – Ты можешь, я знаю, ты сильная. Водичка полезная, с кислыми ягодками, ты же их так любишь…

Уголок маминого рта капризно опустился, придавая её лицу выражение непослушного ребенка. Капли розоватой воды покатились по подбородку, оставляя влажные дорожки на коже. Я быстро подхватила их мягкой, хорошо впитывающей салфеткой – одной из тех бесчисленных, что наша практичная сестрёнка нарезала из старых хлопковых простыней.

– Ой, ну что ты как маленькая! – рассмеялась я сквозь волнение, застрявшее в горле, глядя на её упрямое личико. – Ладно, не хочешь со мной – сейчас Таню позову! Может, она тебя как-то уговорит, упрямица ты наша!

Я выскользнула из прохладной спальни мамы, уже залитой розовато-золотистым светом. Арка дверного проема, украшенная бордюрной лентой с цветами, вела на просторную кухню. Там, среди ячеек с домашними яйцами и рассадой, царило уютное тепло, а воздух был наполнен ароматами яблочных пирогов и рисовой каши – точь-в-точь как в нашем далеком детстве. Моя младшая сестра, Татьяна, чуть выше меня ростом, но не такая круглолицая, помешивала кашу у плиты. Оранжевые лучи рассвета играли в её золотисто-каштановых кудряшках, словно создавая нимб над макушкой. Разница в возрасте у нас небольшая, мы почти погодки. Возможно, именно поэтому всегда между нами существовала особая, почти телепатическая духовная связь. Мы понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда, как сестёры-двойняшки.

– Тань, мама опять воду не допила! – пожаловалась я, глубоко вдыхая знакомый, успокаивающий аромат готовящейся еды.

– Вновь саботирует? – Таня повернулась, её лицо выражало спокойную уверенность. – Попробуй так: ложечку воды, потом пустую ложечку – как массаж для язычка. Иногда помогает. – Она улыбнулась, и в глазах её светилась бездонная нежность к маме. – Ты сама-то хочешь каши? Голодная ведь, наверное, с дороги?

– Очень! – кивнула я. – Но сначала к мамочке сбегаю. Ладно? Быстренько напою нашу капризную «Прынцессу».

Я вернулась в спальню, вооруженная новым методом. И – о чудо! Он сработал. Пустая ложка после воды делала свое дело, стимулируя глотание. Стакан медленно опустел. Мама смотрела на меня устало, но в глазах её читалось смутное понимание.

– Вот и молодец! Наша умница! – радостно расцеловала я её в лоб и в курносый носик, который так похож на нос сестры и на мой собственный. – Теперь мы с Таней мигом позавтракаем, а потом тебя накормим. Обещаю, кашка будет с твоим любимым йогуртом! С персиковым!

Из кухни доносилось умиротворяющее позвякивание посуды. Я вернулась к сестре.

– Ты же знаешь, сейчас она ест так медленно, по чуть-чуть, словно черепашка, – Таня, уже расставляя на столе свои ароматные пироги и нарезая душистый, ещё тёплый хлеб собственной выпечки, продолжала рассказывать о маминых нынешних привычках. – Каждую ложечку будто обдумывает. Но, по крайней мере, мамочка спокойна. Не мучается. Она всё ещё здесь, с нами. И в этом, – её голос дрогнул, – в этом есть огромный смысл, Ия.

Я наблюдала за сестрой: за её ловкими, привычными движениями, за мягким светом в глазах, когда она говорила о маме. В этот момент я ощущала, какая великая, тихая любовь и бездонная нежность к матери живёт в этой сильной духом женщине. И мне ещё больше хотелось быть здесь рядом, помогать ей, делить с ней эту ношу заботы и трепетной нежности, преодолевая все эти мелкие бытовые трудности.

– Теперь давай и мы поедим, пока мама настраивается на свой завтрак, – предложила я, открывая дверцу шкафчика нового кухонного гарнитура, где стояли и мамины старые, знакомые до каждой трещинки тарелки.

Во дворе раздался радостный и громкий собачий лай.

– Дочка с внучкой приехали! – воскликнула Таня, подбегая к окну. За воротами её дочь, моя племянница, уже выгружала из машины сумки с продуктами. Рядом, словно маленький яркий цветок в розовой куртке, копошилась малышка. – Вот и наша главная помощница прибыла! И наша маленькая радость!

В этот миг в моей голове, как холодная тень, мелькнула пронзительная картина: через тридцать лет мой собственный сын будет так же терпеливо, с той же смесью любви и легкого отчаяния, уговаривать «меня» выпить воды. Мои пальцы, сжимавшие ложку, побелели до костяшек.

– Не бойся, – тихо сказала Таня, словно уловив мои мрачные мысли. Её взгляд был спокойным и мудрым. – Ты не будешь такой. Помнишь нашу бабушку? До восьмидесяти восьми лет дожила в ясном уме и при памяти. Гены!

Мы замерли, прислушиваясь. Из коридора уже доносился звонкий, как колокольчик, голосок Таниной внучки: «Бабушка Таня! Бабушка Ия! Мы приехали! Где наша Красавица?»

Я уже собиралась выйти им навстречу, когда знакомая, чуть наигранная мелодия из «Будулая» заполнила кухню – зазвонил Танин телефон на тумбе.

– Секундочку! – крикнула Таня в трубку и тут же включила громкую связь.

На другом конце провода раздался тревожный, заботливый голос маминой старшей сестры:

– Танюша, родная! Как там Нина? Как наша больная? Как давление и настроение? Хоть что-то кушает?

И прежде, чем Татьяна успела ответить, из коридора, громко и чётко, прозвучал детский голосок её маленькой внучки, уже несущейся к своей любимой прабабушке:

– Она не больная! Она – Красавица наша!

Я и Таня переглянулись. В наших глазах блеснули слёзы, но на губах расцвели одинаковые, широкие, светлые улыбки. В этом детском крике была простая, неопровержимая правда и огромная сила. Вдруг запах яблочных пирогов показался нам нежнее аромата цветущих роз, вкус рисовой каши – слаще меда, розовый рассвет за окном – ярче любого праздничного фейерверка, а будущее – уже не таким пугающим и мрачным. Пока в доме звучал этот детский голос, провозглашающий нашу маму Красавицей, мир был на своем месте.

Дочери и мама. ДО

Мамины руки. Таня

В семье нашей мамы, Нины Митрофановны, ещё из Казахстана бережно хранились традиции гостеприимства. Её дом всегда был полон гостей. Она готова была радушно принимать их в любое время дня и ночи, оказывая искреннее внимание и заботу. Даже, когда казалось, что мест уже нет, она находила возможность приютить ещё одного неожиданно прибывшего родственника или друга.

– Мама, ну куда ты их всех разместишь? – смеялась Татьяна, наблюдая, как Нина Митрофановна застилала очередное постельное бельё в зале на брошенный прямо на пол «бабушкин» полосатый матрас из ваты, который сопровождал нас с самого раннего детства во всех тех местах, в которых было комфортно и уютно спать. Удивительно, но именно Таня, с которой живет наша мама, больше всех похожа на неё: такие же крупные кудри только более светлых волнистых волос, курносый носик и серо-голубые глаза с теплым ласковым взглядом, светящимся добротой.

– Как-нибудь уляжемся! – в ответ весело с задоринкой говорила Нина Митрофановна, её глаза блестели любовью, а руки тут же месили на столе воздушное тесто для будущих пирогов с разными начинками. – Всем места хватит. И голодными никто не останется.

Это было светлое время радости, когда всюду царили смех и веселье. Нежные ароматы воскресных пирогов плавали по всему дому, обклеенному фотообоями с прекрасными видами природы, всё это навевало мысли о теплой уютной обстановке. Шумные семейные разговоры по выходным, когда все собирались за одним столом, и песни по праздникам создавали особую дружелюбную атмосферу. Всюду витала любовь, которая передавалась родителями от сердца к сердцу и нам, их детям, всем четырём дочерям.

Однажды в жизни нашей семьи всё изменилось. Нежданной тенью прокрался в дом папин недуг. Николай Иванович заболел, а Нина Митрофановна, как мудрая женщина с большим и благородным сердцем, не могла оставить его. Но ей одной было не по силам ухаживать за тяжелобольным мужем, и она приняла решение объединиться с семьёй средней дочери, нашей сестры Татьяны. Их дом был небольшим, но располагался недалеко. И вскоре они стали жить под одной крышей, вместе проходя через все испытания. Мамочка при этом оставалась такой же доброй и отзывчивой, готовой, как всегда, прийти на помощь, а её улыбка всё также излучала тепло и заботу, несмотря на возникшие невзгоды.

– Не переживай так, мам, – спокойным голосом пыталась успокоить её Таня, нежно поглаживая по спине, когда как-то заметила, что та тихонечко плачет на кухне, начищая картошку на ужин своими трясущимися и уже немного морщинистыми, но такими же заботливыми руками, которыми она уже много лет готовила для всех еду.

– Он же всегда был таким сильным, – тихо-тихо всхлипывая почти шёпотом говорила мама, и её голос дрожал от печали. – Как же так?

Нина Митрофановна очень переживала за мужа и ухаживала за ним до последнего дня, пока Господь не забрал его к себе. Она кормила его с ложки, когда он уже не мог сам кушать, мыла его в бане, кутала в одеяло, если было холодно. Читала ему вслух любимые книги и газеты. Придавала ему уверенности, проявляя любовь и сохраняя спокойствие даже в самые последние часы его жизни.

Смерть мужа обрушилась на неё, и здоровье начало стремительно сдавать. Каждый рассвет приносил лишь предчувствие пустоты и страха. К счастью, ноги ещё не подводили. Казалось, вместе с Николаем ушла и часть её самой. Но Нина оказалась сильнее. Она была женщиной несгибаемой воли, и даже когда тремор правой руки, проявившийся ещё при болезни мужа, с каждым месяцем становился всё ощутимее, она мужественно продолжала свой путь, сохраняя надежду и непоколебимую решимость.

– Я ещё поборюсь, – говорила она с улыбкой, стараясь приободрить нас, своих дочерей.

Со временем у неё нарушилась координация. И порой Татьяне приходилось поддерживать её в простых движениях. Иногда она даже помогала застёгивать мамочке блузку, поддерживала чашку, чтобы та не опрокинула горячий чай на себя.

– Спасибо, доченька, – Нина Митрофановна улыбалась, и в этой улыбке была вся её прежняя сила и любовь.

Татьяна, уходя на работу в детский сад, где она работала поваром, всегда оставляла маму со своими детьми.

– Бабушка, а суп остыл! – кричала внучка с кухни.

– Сейчас подогрею! – отвечала Нина Митрофановна, стараясь взять кастрюлю с горячим супом, несмотря на дрожь в руках. И дочь знала, что мамочка обязательно справится и аккуратно поставит её на плиту. Она всегда оставалась незаменимой в этой роли, как бы тяжело ей ни было.

Возвращаясь домой с работы, Таня всегда заставала маму у порога:

– Ну как ты тут, мам, устала?

– Так я же тут не одна! Вон у меня здесь какие настоящие помощники, – обнимала её мамочка. Дочь чувствовала, как бьётся мамино сердце – огромное, способное вместить всю их большую семью, как вместе с тремором трепещет её душа, оставаясь такой же гостеприимной, что когда-то собирала всех за общим столом.

Часто, вспоминая ту маму, Татьяна видела её руки:

– те, что месили тесто для семейных пирогов, пахнущих ароматными яблоками и корицей,

– те, что гладили по голове её детей, как бы охраняя их от всех невзгод,

– те, что дрожали, но всё равно несли чашку чая со словами: «Пей, дочка, поди устала там на работе тяжести таскать».

Такими они и остались в памяти Тани – тёплыми, живыми, дающими. Даже, когда уже почти не слушались, даже в своей немощи, они были незыблемым символом её любви и тепла. Они оберегали дом и были повсюду, подобно летним полуденным лучам солнца, проникающим сквозь окна и заливающим светом и золотом каждую частичку их уютной жизни.

Но самым запоминающимся событием для Татьяны стало спасение её дочери, когда та была ещё младенцем, спасение этими мамиными надёжными руками.

Это произошло поздним вечером. За окнами медленно опускались тёмные занавески ночи, укрывая мир своим бархатным покрывалом. В уютном доме, где собрались близкие родственники, царила суматоха и усталая радость. В одной из комнат аккуратно расставленные игрушки Таниного сына занимали уголок на полу, а на стенах висели семейные фотографии, запечатлевшие счастливые моменты их жизни.

Там на широкой кровати, накрытой ярким покрывалом с нежными цветочными мотивами, сидела Татьяна – молодая мама, только что вернувшаяся из роддома с крошечной дочерью, размером с ладонь взрослого человека. Малышка, недавно накормленная грудью, мирно сопела у неё на руках, а её беззащитное и трогательное личико вызывало нежные чувства.

В соседней комнате тихо отдыхал наш папа, Николай Иванович, уже серьезно больной. Вокруг него суетилась Татьянина свекровь и другие близкие, стараясь поддержать и помочь в этот волнительный момент.

Таня осторожно положила спящую новорожденную в уютную колыбельку, застланную чистыми пелёнками. И в этот момент случилось страшное: ребёнок сильно срыгнул и внезапно захлебнулся, его личико посинело, дыхание пропало. У молодой матери в глазах отразился ужас, перехватило дыхание, сердце бешено заколотилось. Она замерла, парализованная страхом, не в силах ни пошевелиться, ни вдохнуть.

Татьяна сначала сдавленно почти беззвучно пыталась что-то сказать.

– Мама!.. Она… не дышит… – вырвался наконец-то душераздирающий крик молодой матери, которая продолжала с ужасом смотреть на посиневшую дочь.

Нина Митрофановна, бабушка малышки, оказалась совсем рядом и мгновенно среагировала. Её сильные руки, привыкшие заботится о семье, теперь же проявили свою мощь. Спокойствие и решимость сменили растерянность на ее лице. Она быстро подбежала к колыбельке, пока ее зять уже мчался за фельдшером.

Бабушка действовала четко и властно, её уверенные движения говорили о многолетнем опыте, о том, что в критической ситуации она знает, что делать.

– Не паникуй! Дай её сюда! – скомандовала она, бережно, но быстро взяв внучку из дрожащих рук дочери.

Ловкими, уверенными движениями Нина Митрофановна перевернула крошечное тельце лицом вниз, уложив его себе на предплечье так, чтобы голова была ниже туловища. Несколько раз она твердо, но аккуратно похлопала малышку по спинке между лопатками. Стоя в дверях, кто-то из близких продолжал суетиться, но в этом хаосе бабушка оставалась предельно спокойной и неподвластной эмоциям.

При этом Нина Митрофановна негромко и сосредоточенно повторяла:

– Выходи, выходи… Дыши, солнышко, дыши…

И чудо случилось: раздался хриплый вдох, потом слабый плач. Цвет лица малышки стал постепенно возвращаться к нормальному. Она задышала! Бабушка осторожно перевернула ее, прижала к себе, продолжая нежно похлопывать.

Нина Митрофановна посмотрела в сторону дочери и облегчённо тихо сказала ей:

– Всё… Всё хорошо. Дышит. Видишь? Дышит.

Молодая мама, наконец, вдохнув полной грудью, рухнула на подушку, по лицу текли слезы облегчения. Она смотрела на свою мать, державшую её дочь – этого крошечного, снова розовеющего человечка, который только что балансировал на краю между жизнью и смертью.

Татьяна сквозь слезы, дрожащим от пережитого волнения голосом благодарила свою маму и Бога за это чудесное спасение.

– Мамочка… Спасибо… Я… Я ничего не смогла… Я не смогла… – повторяла она, не находя слов, чтобы выразить всю гамму чувств: ужас, беспомощность и безмерную благодарность.

Нина Митрофановна села рядом с ней на кровать и стала нежно успокаивать свою дочь, одной рукой укачивая внучку, а другой поглаживая Татьяну по плечу, и от этих прикосновений дочь почувствовала такую невероятную силу, такую поддержку, что к ней постепенно вернулось самообладание и спокойствие.

– Танечка, ты только что родила, ты вся измотана. Главное – наше солнышко с нами. Все хорошо.

Нина оглядела переполненный дом, гудящий, как растревоженный улей, где запыхавшийся муж дочери только что вернулся с фельдшером, где Танина свекровь тревожно заглядывала в дверь с вопросами, а её собственный муж лежал больной. На своих хрупких плечах она несла в тот вечер заботу обо всех. Но сейчас, глядя на измученную дочь, она крепче прижимала к себе задышавшую внучку.

Нина Митрофановна, укачивая малышку на руках, тихо повторяла, больше для собственного успокоения:

– Слава Богу… Слава Богу, что успела…

Молодая мама, Татьяна, смотрела на них – на свою мать и свою дочь. Среди этого хаоса, нехватки опыта, болезни отца и стесненных обстоятельств, именно руки ее матери стали той надежной опорой, которая спасла самое дорогое. Эта ночь, полная ужаса и чудесного спасения, навсегда врезалась в память Тани, оставив в её сердце безмерную благодарность матери за жизнь дочери.

Разговоры о Казахстане. Ия

Дорога до маминого дома на Алтае всегда казалась мне бесконечной. Редкие визиты – всего раз или два в год – лишь подчеркивали эту дистанцию. Жизнь в другом регионе, где я заведовала аптекой, требовала постоянного присутствия. В условиях вечного дефицита кадров мои дни превращались в череду бесконечных смен за кассой, а график был разорван на части. Выбить отпуск было настоящим подвигом, и он далеко не всегда выпадал на лето – время, когда душа просила путешествий. Но каждая такая вырванная у суеты возможность становилась предвкушением. И вот, я уже мчусь по знакомой дороге, сердце замирает от предчувствия будущей встречи. Раньше это было «к родителям». Теперь, после долгой болезни отца, оставалось лишь «к маме».

Дверь распахивалась.

– Мамочка! – и я почти влетала в прихожую, и первое, что я делала – крепко-крепко обнимала хрупкую, но удивительно сильную в своем объятии Нину Митрофановну. – Так соскучилась!

– Ну наконец-то! – мама отстранялась ровно настолько, чтобы разглядеть меня, впитывая каждую черточку лица, и тут же ловила меня за руку. – Пойдём! Садись. Чай будешь пить? Наливаю, – и уже через мгновение на кухне свистел чайник, а на столе появлялись любимые мамины пирожки. – Рассказывай, как там у вас дела.

Разговоры с мамой были особенными, как глоток горного воздуха. По образованию Нина Митрофановна была мастером холодильных установок, но ее душа и ум не знали границ. Она могла увлеченно говорить о чем угодно – о новостях, о книгах, о погоде на Алтае – и самые обычные вещи в ее рассказах оживали, становились волшебными. Но чаще всего, особенно за вечерним чаем с душистым алтайским мёдом, разговор плавно возвращался туда, где билось сердце ее молодости – в Казахстан.

Как-то раз, согревая ладони о горячую кружку, я тихо спросила:

– Мам, а ты про Казахстан вспоминаешь? – в моём голосе звучала нежность. – Ведь у вас с отцом там вся молодость прошла, там вы встретили любовь, там родились мы…

– Конечно, вспоминаю, – глаза Нины Митрофановны затуманились, устремляясь вдаль, будто сквозь стены кухни она видела бескрайние степи и синие горные хребты. – Мы с твоим отцом… гоняли на мотоцикле по этим горам и степям. Зиму почти не помню – только лето и весну. Такая красота…

– А я так хочу попасть туда весной, когда там подснежники! – воодушевилась я. – Ну, не совсем подснежники, а крокусы… и потом, когда все цветет!

– У нас вот за бугром они росли, – мама махнула рукой куда-то в сторону окна, словно указывая на невидимый пригорок. – Поднимешься на горку – а они там, белые-белые, ковром. А здесь я даже не знаю, где их искать.

– Здесь тоже таких не видела, – задумалась я, перебирая в памяти сибирские весны. – У нас здесь первые цветы – желтенькие, но это не подснежники…

– Огоньки? – предположила мама.

– Нет, огоньки позже, в конце мая.

– Гусиные лапки?

– Первоцветы, кажется. Или стародубки… А может, горицветы… – я морщила лоб, пытаясь вспомнить.

– Не знаю такие, – мама улыбнулась своей мягкой улыбкой. – Вылетело из головы. Старость…

– В Казахстане тоже были желтенькие, но другие, а здесь…

– Лапчатки там? – снова попыталась угадать Нина Митрофановна.

– Нет, у лапчаток пять лепестков, а у тех, помнишь, больше, – оживилась я. – А потом к лету вообще всё цвело – степи и горы! Еще там сиреневые такие были, высокие…

– Шалфей? – спросила мама.

– Нет, шалфей другой, у него и цветы поменьше и сам небольшой. А те вот такие! – я подняла руку высоко над полом.

– Цветы как петушки были? Ой, как же они назывались… – Нина Митрофановна замерла, напряженно вспоминая.

– Ирисы! – с облегчением вырвалось у меня.

– Точно! – мама рассмеялась, и смех ее был легким, как звон колокольчика. – Вот же, совсем забыла! Ирисы!

– Ха-ха-ха! – я тоже залилась смехом, откинувшись на спинку кухонного углового диванчика. – Всё в голове перебрала: шалфей, петушки… а это просто ирисы!

– У нас дома в палисаднике они сиреневые росли, – продолжала мама, наполняясь воспоминаниями.

– А там, в горах, встречались и жёлтые ирисы. И тюльпаны разные. И маки. Алые предгорья и поля! А ещё… а ещё пионы дикие – марьин корень мы их называли. Помнишь, мам?

– Помню, – кивнула Нина Митрофановна. – Красота неописуемая. Здесь, на Алтае, тоже похожая растительность, – добавила она. – Только там… там мы на мотоцикле носились с Колей – то на пасеку свою, то на сенокос. Ветер в лицо, степь, да горы кругом… А здесь уже не ездили так…

– Надо у Олиного мужа спросить, – предложила я, имея в виду мужа моей самой младшей сестры. – Он же у неё заядлый охотник, все леса и горы тут обошёл вдоль и поперёк, каждую тропинку знает.

– О-о-о! – глаза мамы загорелись. – Тот точно всё знает! Как начнёт рассказывать про алтайские горы, про зверей, про цветы – так сразу и представишь всё в красках, даже запахи учуешь… Мастер он на слова!

Так мы сидели за столом, допивая остывший чай, смеялись над своей забывчивостью, перебивали друг друга, выхватывая из памяти все новые детали казахстанской весны и лета. И в эти простые, наполненные смехом и теплом моменты, Казахстан переставал быть далеким государством на карте. Он становился близким, осязаемым, частью нашей общей истории, теперешнего дома и этого незримого моста между прошлым и настоящим, который так крепко держали наши, переплетенные за чашкой чая, души и сердца. За окном был Алтай, а в маленькой кухне – кусочек цветущих гор и степей моей и маминой юности.

Пятьсот рублей в кармане. Оля

Самая младшая в семье – Ольга, яркая, длинноногая молодая женщина, будто сошедшая с подиума модель, с очаровательной улыбкой и такими же кудрявыми волосами, как у нашей мамочки, правда, её волнистые локоны плавно переходили в более мелкие, игривые кудряшки и карие глаза выдавали в ней присутствие папиных генов. Оля, работая учителем географии и биологии в соседнем районе, вырваться к мамочке могла лишь на каникулах или во время отпуска. Её визиты были редки, но каждый раз полны искренней радости и сладкого волнения. Когда же это случалось – Нина Митрофановна встречала Ольгу так, будто не видела годы.

Каждый приезд начинался одинаково трогательно – едва дочь переступала порог, мамочка, облаченная в свой цветастый фланелевый тёплый домашний халат, крепко обнимала её и подолгу не отпускала, замирая в этом объятии на несколько минут, словно пытаясь запомнить каждое мгновение, проведённое с дочерью. В её серо-голубых глазах, полных нежности, читалось: «Ты вернулась, моя дорогая».

– Олечка, как же я соскучилась! – с искренней радостью произносила Нина Митрофановна, отстраняясь и вглядываясь в лицо дочери, как будто искала в нём отражение своей любви.

Она неизменно удивлялась, если Ольга приезжала без предупреждения, «сюрпризом». Вечерами за чаем, воду для которого мамочка согревала в старинном чайнике с характерным свистом при закипании, они вели душевные разговоры, не нарушая теплых семейных традиций. Мама расспрашивала про школу, про детей, про Олиного мужа, она умело поддерживала их разговор о быте и делах на работе, про то, как живётся ей в отдаленном селе.

Особенно же запомнились Оле дни рождения матери, когда собиралась их вся большая семья вместе и дом наполнялся смехом, радостью и задорными песнями. Мамочка очень любила, когда приезжали с внуками. Эти дни всегда начинались с похода в ближайший продуктовый магазин, где любящая бабушка, Нина Митрофановна, покупала им сладости, фрукты и небольшие подарочки, так по-своему налаживая с внуками близкие отношения. Но ярче всего в памяти дочери сохранилось не тепло этих встреч, а тепло объятий самой мамочки, когда они могли лежать рядом под мягким шерстяным одеялом, сшитым вручную умелыми мамиными руками.

Провожала мама всегда до самой дороги, где останавливался проходящий автобус. А это было целых три с половиной километра в одну сторону, надо было идти добрых полчаса пешком мимо живописного пруда с уточками и кладбища, где был похоронен её муж, Николай Иванович, через поля, на которых из года в год чередовались озимые зерновые с гречихой. И шла она не просто так – обязательно хватала какую-нибудь сумку или пакет, чтобы помочь донести. Каждый отъезд она пускала слезу, когда Оля уже садилась в салон автобуса.

– Мам, я скоро вернусь! – обещала она, обнимая своего самого родного человека, чьи тёплые руки всегда умели согреть.

– Я тебя дождусь, моя хорошая! – отвечала растроганная Нина Митрофановна, и стояла, махая дочке, пока отъезжающая маршрутка не скрывалась за горизонтом. А по возвращении домой Ольга частенько обнаруживала у себя в кармане пятьсот рублей, которые мама незаметно засунула ей «на дорожку».

Но один раз всё пошло не так…

Зима в том году выдалась суровая, с морозами, что скрипели под ногами, и ветрами, будто вывернутыми наизнанку. И вот в один из таких дней, когда лютая пурга не просто мела, а бесновалась за окнами, закручивая снежные смерчи, им предстояло уезжать. Они стояли на пороге – Оля с сердцем, сжатым в комок тревоги, и двое малышей, в своей теплой зимней одежде, больше похожих на неуклюжих плюшевых мишек, чем на детей.

– Мамочка, ты не выходи! – умоляла дочь, продолжая укутывать детей. – Метель жуткая. Мы сами как-нибудь!

– Какие сами? – решительно натягивала мама валенки и шубу, повязав платок «по-бабушкински» – туго на шее у подбородка, весь её вид говорил о том, что спорить с ней бесполезно. – Ты одна с двумя малышами в такую погоду – ни за что! Провожу вас до дороги. Не спорь!

И они пошли, вернее, поползли сквозь белую мглу, пробираясь за село к трассе.

Пурга была настолько плотной, что мир сузился до нескольких шагов вперед. Снежные иглы кололи лицо. Дети жались к Ольге, испуганно хватая руками полы её пальто. Из-за густой снежной пелены, застилавшей глаза, наконец-то выплыли фары автобуса, и тут же облегчение у Оли смешалось с новой волной тревоги – вдруг он в такую погоду проедет мимо них.

Но автобус подъехал, рыкнул двигателем и остановился. Двери со скрипом открылись, выпуская клубы пара. Ольга, окоченевшая от холода, поторопились заскочить с детьми внутрь, в желанное тепло. Сквозь замерзшее лобовое стекло, покрытое инеем и бушующую метель она успела разглядеть только первые четыре буквы конечного пункта назначения: «Соло…».

Мама помогла дочери втиснуть в салон санки с узлами и попрощалась. Автобус тронулся. Только когда он, натужно урча, выбрался на более-менее расчищенную трассу и снежная завеса немного поредела, до Ольги начало доходить, что автобус почему-то свернул не туда. За окном уже мелькали незнакомые покосившиеся заборы. Сердце упало. Она робко спросила у водителя:

– Мы в Соловьиху едем?

– Какая Соловьиха? – удивился он, не отрываясь от дороги. – Мы в Солоновку. Видишь, на табличке: «СОЛОНОВКА».

«СОЛО…» и «СОЛО…». Пурга, спешка, замерзшие стекла – и роковая ошибка. Они сели не в тот автобус! Ужас сковал Ольгу. Дети, почувствовав мамин страх, завозились, младшенькая захныкала. Они уехали в совершенно другую сторону!

Водитель, увидев её перекошенное лицо и плачущих детей, только тяжело вздохнул. Он был суровым мужиком с непроницаемым выражением лица, однако в глубине его глаз мелькнуло что-то человеческое.