404: Мир не найден

Глава 1: Пепельный рассвет

Небо было серым. Оно казалось бесконечно далёким и равнодушным к тому, что творилось внизу. Тяжёлые, свинцовые тучи висели так низко, что казалось, протяни руку — и пальцы увязнут в этой грязной вате. Поздняя осень принесла в эти края лишь бесконечную серую сырость и пронизывающий холод, пропитывающий всё вокруг. Тонкий слой пепла покрывал потрескавшийся асфальт бывшей магистрали М-8, превращая её в блеклую, мёртвую змею, уползающую за горизонт сквозь холмы.

Ветер здесь не освежал. Он выл, пробираясь под чужую одежду ледяным осенним сквозняком, и швырял в лицо мелкую, колючую крошку.

Среди этого безмолвия двигалась одинокая фигура. Мужчина шёл размеренно, стараясь не сбивать дыхание, словно берёг остатки сил для чего-то важного. Он выглядел измождённым. Глаза — тёмные, воспалённые от недосыпа — смотрели прямо и настороженно, непрерывно сканируя развалины впереди. Длинные тёмные волосы, свалявшиеся от пыли, свисали до подбородка. Худое лицо с резкими чертами было покрыто щетиной и слоем дорожной грязи, которая въелась в кожу, делая его похожим на серую тень, отделившуюся от руин.

На нём была куртка из плотной ткани, великоватая в плечах и пропитанная чужим запахом. Поверх неё был наброшен плащ цвета выцветшего хаки, грязный подол которого путался в ногах. Вокруг шеи был небрежно намотан шарф, защищающий горло от холодного ветра. Старые, но всё ещё надёжные ботинки с аккуратно завязанными шнурками глухо стучали по бетону, поднимая маленькие облачка пыли.

За спиной висел старый, потёртый рюкзак — пугающе лёгкий, он почти не ощущался на плечах, словно внутри не осталось ничего, что могло бы поддержать жизнь ещё хотя бы на день. В руках мужчина сжимал винтовку: старую, с деревянным прикладом, покрытым царапинами. Он держал её крепко, словно утопающий, который хватается за соломинку — это был единственный «друг», готовый защитить его в случае опасности.

Вся его фигура выдавала человека, который оказался здесь не по своей воле: потерянного, молчаливого, но отчаянно цепляющегося за жизнь. Память, словно разбитое зеркало, выдавала лишь разрозненные осколки, а тело, казалось, действовало само по себе. Ноги несли его механически, даже если разум не понимал, куда и зачем. И хотя он всё ещё вздрагивал от каждого резкого звука — скрежета металла или воя ветра — он упрямо заставлял себя идти дальше, не позволяя липкому страху сковать движения.

Путник остановился возле остова легковой машины, наполовину съехавшей в кювет. Металл давно облупился, обнажив рыжее, изъеденное коррозией нутро. Стёкла были разбиты вдребезги, оставив лишь пустые провалы окон с острыми зазубринами по краям, а салон внутри безнадёжно прогнил, превратившись в месиво из прелого поролона и плесени. Большинство просто прошло бы мимо этой груды хлама, но он решил сделать паузу и заодно попытать удачу — вдруг в этой развалине всё же завалялось хоть что-то полезное.

Бережно прислонив винтовку к машине прямо под рукой, путник заглянул внутрь через оконный проём. В нос тут же ударил тяжёлый, спёртый запах застарелой пыли и прелой гнили. Осторожно, стараясь не задеть острые зазубрины стекла в раме, он просунул руку в салон и нащупал внутреннюю ручку. Дверь поддалась не сразу — петли намертво закисли, сопротивляясь с натужным, режущим слух скрежетом, но в конце концов она неохотно распахнулась.

Скинув рюкзак на землю, мужчина медленно, почти инстинктивно, опустился на водительское сиденье. Потрескавшаяся кожа кресла жалобно скрипнула под его весом, извергнув облачко едкой пыли. Он обхватил облезлый руль обеими руками; пальцы привычно легли на обод, сжимая его до белизны в костяшках. На мгновение путник замер, уставившись сквозь сетку трещин на лобовом стекле на пустую дорогу. В этот миг ему казалось, что он вот-вот повернёт ключ в замке зажигания и умчится прочь от этого пепельного рассвета — туда, где мир ещё был жив.

Но иллюзия быстро растаяла. Его глаза, воспалённые и быстрые, начали лихорадочно бегать по заваленному мусором салону, цепляясь за каждую мелочь. Оцепенение длилось лишь миг — инстинкт выживания взял верх над призраками прошлого.

Первым делом он потянулся к бардачку. С силой дёрнул заевшую ручку, и пластиковая крышка с треском откинулась вниз. Внутри не оказалось ничего ценного — лишь пустая выцветшая пачка сигарет, стопка пожелтевших, слипшихся от сырости бумаг и обрывки старой дорожной карты, на которой границы стран давно стёрлись под слоем плесени.

— Пусто... — прошептал он. Голос прозвучал хрипло, чужеродно в этой мёртвой тишине.

Продолжая осмотр, он проверил узкие карманы в дверях, выгребая оттуда только сухую грязь, мелкие ветки и камешки. Откинул солнцезащитный козырёк — на колени посыпались пыль и высохший остов какого-то насекомого. Снова ничего.

Затем его взгляд упал на заднее сиденье. Там, на полу, среди обрывков гнилого ковролина, что-то едва заметно блеснуло. Он перегнулся через спинку, шаря рукой в глубокой тени. Пальцы задели мелкий предмет. Что-то твёрдое с тихим стуком подпрыгнуло на полу и закатилось ещё глубже. Напрягая зрение, он снова потянулся в темноту и, наконец, подцепил находку.

На ладони лежала маленькая конфета — леденец в выцветшей, сморщенной обёртке, когда-то ярко-красной.

Он смотрел на неё, не мигая, несколько долгих секунд. За долгие годы бумага фантика почти намертво прилипла к сахару. Мужчина попытался бережно развернуть её грязными, огрубевшими пальцами, но хрупкая обёртка тут же начала рваться, крошась мелкими сухими клочками. Он замер, сосредоточенно подцепляя ногтями каждый прилипший фрагмент и стараясь очистить поверхность от въевшихся в сладость обрывков.

Леденец был старым, покрытым плотным белёсым налётом, похожим на иней. Очистив его насколько это было возможно, человек поднёс конфету к самому лицу, вдыхая едва уловимый, приторно-сладкий аромат. Не раздумывая больше, он отправил леденец в рот.

Вкус — забытый, почти оглушительный — мгновенно заполнил всё его существо. Мужчина прикрыл веки, и мёртвая серость вокруг него на миг расступилась, вытесненная волной обжигающего тепла. Где-то глубоко внутри, из самых тёмных пластов памяти, всплыло почти стёртое ощущение иного мира. Перед глазами яркой вспышкой мелькнули обрывки прошлого: липкие от сладкого сока пальцы, слепящий солнечный свет, бьющий сквозь сочную зелень листвы, и та самая беззаботная лёгкость, которую он навсегда оставил в другой, утраченной жизни.

Через пару секунд он открыл глаза. Магия исчезла, оставив лишь приторно-сладкий привкус на языке и ещё более острое, болезненное чувство реальности. Мир не изменился: всё то же низкое свинцовое небо, всё тот же пепел на треснувшем стекле и мёртвая тишина вокруг.

Мужчина тяжело вздохнул, стряхивая остатки наваждения, и выбрался из салона. Обойдя машину, он остановился у багажника, на мгновение задержав взгляд на потускневшем, изъеденном коррозией металле. К его удивлению, замок оказался не заперт — кнопка была вдавлена внутрь и забита грязью. Он потянул крышку на себя: та поддалась почти сразу и, коротко, жалобно скрипнув, откинулась вверх.

Путник наклонился, вглядываясь в темноту. В глубине багажника, среди серого истлевшего тряпья, он заметил небольшую пластиковую канистру, потемневшую от времени. Он встряхнул её — внутри тяжело плеснуло. Открутив пробку, он принюхался: в нос ударил резкий, выветрившийся запах старого бензина, за десятилетия превратившегося в едкую химическую жижу.

Мужчина поморщился, отвёл голову в сторону и тихо, горько усмехнулся.

— Ну конечно… — прохрипел он в пустоту. — А что же ещё…

Он закрутил крышку обратно и опустил бесполезную пластиковую тару на прежнее место.

Пошарив глубже под слоем гнилой ветоши, пальцы наткнулись на пластиковую коробку с красным крестом. Аптечка. Он с надеждой открыл её, но внутри почти ничего не осталось — только пара упаковок марлевых бинтов, пожелтевших от времени, и ржавые ножницы.

— Лучше, чем ничего, — тихо сказал он себе под нос.

Всё найденное отправилось в рюкзак, мужчина закинул лямки на плечи. Он подхватил винтовку, перехватив её поудобнее, и направился дальше по разбитому шоссе.

Солнце медленно уходило за горизонт, так и не сумев пробиться сквозь плотную пепельную завесу. Тени в разломах асфальта становились длиннее и гуще, постепенно сливаясь в одно серое марево. Нужно было поторапливаться — ночёвка на открытой дороге в этом мире была самым верным способом не дожить до утра.

К тому же в животе снова болезненно заурчало: пустой желудок скрутило резким спазмом, напоминая о том, что последняя банка консервов закончилась ещё вчера. Тягучая, ноющая пустота внутри, доводящая до головокружения и слабости, отупляла сознание, превращая мысли в вязкий кисель. Нужно было перекусить, пока силы не покинули его окончательно.

Вскоре путник свернул с трассы к нагромождению массивных бетонных плит — остаткам какой-то дорожной развязки, рухнувшей десятилетия назад. Здесь, в глубоком углублении между поваленными серыми блоками, гуляющий по равнине ветер был тише.

Мужчина сбросил с плеч рюкзак, бережно положил винтовку сверху и принялся искать топливо для костра. Стараясь не отходить далеко от своего убежища, он собирал всё, что попадалось под руку: редкий, колючий кустарник, пробившийся сквозь трещины в бетоне, сухие обломки веток, жёсткие стебли прошлогодней травы — лишь бы они были достаточно сухими, чтобы дать хоть немного тепла.

Руки дрожали от усталости, голода и пронизывающей сырости. В какой-то момент онемевшие пальцы просто перестали слушаться и разжались. Охапка хвороста с сухим, костяным шорохом рассыпалась по земле.

Путник замер на секунду. Он смотрел на свои ладони — грязные, дрожащие, кажущиеся почти чужими в этом тусклом свете. Тяжело вздохнув, он опустился на колени и начал собирать ветки заново, одну за другой, методично и упрямо.

В небольшой ямке он сложил что-то вроде крошечного шалаша, тщательно подбирая каждую щепку. Нужно было сделать всё правильно с первого раза.

Он долго шарил в недрах рюкзака, пока не выудил крошечный, почти невесомый коробок. Потряс его — внутри отозвался глухой, редкий стук. Мужчина открыл его: на дне лежали всего три спички, и одна из них была надломлена посередине.

Он взял первую. Пальцы едва чувствовали дерево. Он чиркнул головкой о коробок — раз, другой... Сера просто рассыпалась серой пылью, не дав даже искры. Мужчина плотно сжал губы, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение, смешанное с тревогой.

Вторая спичка зажглась со второй попытки. Вспыхнул крошечный огонёк, и путник, затаив дыхание, поднес его к основанию веток. Огонёк лизнул кору, задрожал на холодном ветру и погас быстрее, чем дерево успело вспыхнуть.

Тяжёлый выдох отчаяния вырвался из груди. На лице мужчины проступило горькое разочарование. Он обернулся, озираясь по сторонам в поисках чего-то, что могло бы вспыхнуть мгновенно, но вокруг были только бетон и пепел. Тогда он снова полез в рюкзак и достал потрёпанную книгу. Обложка была давно сорвана, многих страниц не хватало, а бумага стала хрупкой от времени.

Он долго смотрел на неё, потирая пальцами корешок. Затем решительно открыл самую последнюю страницу — там не было текста, только чистая бумага. Мужчина осторожно вырвал лист и свернул его в тугую трубочку.

Это был последний шанс. Он приготовил третью, надломленную спичку. Скрючившись над ямкой и закрывая её всем телом, чтобы ни один случайный сквозняк не проник внутрь его импровизированного убежища, он задержал дыхание.

Чирк. Спичка вспыхнула. Путник тут же поднёс к ней край бумажной трубки. Бумага поддалась неохотно, задымила, но через секунду по ней побежало живое рыжее пламя. Осторожно, словно боясь спугнуть драгоценный огонь, он просунул горящую бумагу в самую середину веток.

Тонкие прутики затрещали. Огонь начал разгораться, робко облизывая сухую древесину. Когда пламя окрепло, мужчина, наконец, позволил себе выдохнуть.

Он потянулся к рюкзаку и выудил свою утреннюю добычу — тушку крупной степной крысы. Животное было тощим, с жёсткой серой шерстью и длинным, похожим на грязный шнурок хвостом. Он подстрелил её ещё на рассвете, когда тварь неосторожно высунулась из-под обломков дренажной трубы. Тогда он долго колебался, стоит ли тратить драгоценный патрон на такую мелкую дичь. Один выстрел в обмен на один день жизни — честная сделка, если не думать о том, что патроны когда-нибудь закончатся.

Мужчина достал нож. Его лезвие давно не знало точильного камня — кромка была неровной, местами щербатой и порядком затупившейся. Разделка потребовала усилий. Окоченевшие на сыром ветру пальцы плохо слушались, с трудом удерживая рукоять, ставшую скользкой от холода.

Металл неохотно входил в плотную шкурку грызуна, то и дело соскальзывая. Приходилось прикладывать ощутимое давление, нащупывая уязвимые места, где лезвие могло бы зацепиться. Путник прервался на минуту, протянув ладони к самому пламени. Он держал их близко к углям, пока кожа не начала гореть. Только так в онемевшие суставы возвращалась подвижность. Пальцы сначала кололо тысячью мелких игл, а затем накрыла тупая, пульсирующая боль — верный признак того, что кровь снова начала циркулировать.

Он переждал этот момент и снова взялся за работу. Теперь, когда руки немного отогрелись, дело пошло увереннее. Мужчина делал глубокие, сильные нажимы, заставляя не заточенное лезвие наконец прорезать кожу. Он методично отделял мясо от костей, стараясь действовать как можно аккуратнее, чтобы не терять ни грамма драгоценного белка. Никакой брезгливости — только привычные, выверенные движения человека, для которого еда стала единственным смыслом долгого дня.

Затем он подвинул к себе плоский камень, уже раскалённый у кромки углей, и начал выкладывать на него неровные, вымученные с таким трудом куски самых разных размеров. Они сразу зашипели — сок вскипал на поверхности, поднимая тонкий дым с резким запахом жира.

Мужчина следил за ними, почти не мигая. Время от времени он поддевал мясо кончиком ножа, подставляя жару другой бок. Камень держал тепло лучше, чем открытое пламя — мясо не горело сразу, а медленно схватывалось плотной коркой. Иногда жир стекал на угли, и тогда вспыхивали короткие оранжевые языки. Он отдёргивал руку, ждал, пока пламя уляжется, и снова возвращал куски на место.

Пока мясо шипело, путник снова достал из рюкзака свою книгу. Он держал её осторожно, опасаясь, что она развалится на части прямо у него в руках. Поднеся пожелтевшие страницы ближе к колеблющемуся свету костра, он прищурился, вглядываясь в выцветшие типографские знаки.

Он повёл грязным указательным пальцем по строчке, оставляя на бумаге серый след. Буквы казались ему странными, чужими символами, словно это были следы каких-то насекомых, а не человеческая речь.

— Ви-дишь… ли… ты… — прочёл он хрипло, вслух, с трудом складывая буквы в слоги. Собственный голос в этой пустоте казался ему пугающим и чужим. — Друг… Сан-чо… вон… там… вид-не-ют-ся… трид-цать… чу-до-вищ-ных… ве-ли-ка-нов.

Он замер, беззвучно шевеля губами. Длинное слово «чудовищных» никак не желало складываться в единый образ, рассыпаясь в уме на отдельные, лишённые смысла звуки. Путник прищурился, пытаясь разобрать следующую строку.

— Я… на-ме-рен… всту-пить… с ни-ми… в бой… и всех… пе-ре-бить…

Он замолчал. В памяти, на самой её границе, теплилось смутное ощущение: когда-то он проглатывал такие строчки целиком, даже не задумываясь. Раньше слова лились легко, сами собой складываясь в живые образы. Теперь же язык словно стал деревянным, а привычный мир букв превратился в непролазную чащу, через которую приходилось продираться с боем.

Навыки прошлой жизни не просто стёрлись — они сопротивлялись возвращению. Но он упрямо продолжал, слово за словом, сражаясь с собственной немотой. Это бессмысленное занятие было его единственным способом доказать самому себе, что он всё ещё человек, а не просто зверь, умеющий разводить огонь.

Затем он достал флягу. Она была пугающе лёгкой. Он встряхнул её возле самого уха; всплеск внутри был коротким и совсем слабым. Осталось всего на пару глотков. Мужчина замер на мгновение, глядя на помятый металл в своих руках, а затем издал глубокий, полный отчаяния вздох. В этом звуке, вырвавшемся из самой груди, было больше горечи, чем в любых словах.

Он молча отвинтил крышку, но не стал пить сразу. Сначала просто смочил пересохшие губы. Потом набрал в рот совсем немного воды, подержал её, давая влаге впитаться в язык и дёсны, и только потом медленно проглотил. Каждый глоток был расчётом. Без воды он протянет ещё день, может, два.

Он смотрел на огонь, жуя жёсткое, безвкусное мясо крысы. Мысли текли медленно, вяло.

Куда он шёл? Он и сам не знал. У него не было ни карты, ни конечной точки, ни глупой надежды найти легендарный «чистый край», о котором шептались безумцы у костров. Ноги просто несли его вперёд по инерции, повинуясь инстинкту, который был древнее и сильнее разума. В этом мире движение оставалось единственной формой жизни. Остановка значила смерть. Быструю, если повезёт. Медленную — если нет.

Тишину, сгустившуюся вокруг его временного укрытия, вдруг разорвал протяжный, тоскливый вой. Звук донёсся со стороны холмов и тут же был подхвачен ещё несколькими глотками — хриплыми, голодными.

Путник замер, не донеся кусок жёсткого мяса до рта. Рука медленно, без резких движений, легла на цевье винтовки.

Вскоре сквозь густую темноту проступили тусклые зеленоватые огоньки. Сначала одна пара глаз, затем вторая, третья… Они мерцали в низкой траве, приближаясь бесшумно, словно тени. Непонятно, кто это был — одичавшие псы или волки, сбившиеся в стаи. Ясно было одно: они давно потеряли страх перед человеком, зато отлично чуяли запах крови и жареного мяса.

Мужчина слышал их тяжёлое дыхание. Они окружали, сжимая кольцо.

Он медленно поднялся во весь рост, стараясь казаться больше, и яростно крикнул в темноту:

— Пошли прочь!

Но огоньки не дрогнули. Твари не уходили. Наоборот, услышав голос жертвы, они осмелели. Рык послышался совсем близко, и в неровном отсвете пламени мужчина вдруг увидел оскаленные клыки и влажную пасть, готовую к броску.

Медлить было нельзя. Он резко вскинул винтовку и, не целясь, нажал на спуск.

Грохот выстрела расколол ночную тишину, ударив по барабанным перепонкам. Яркая вспышка на мгновение выхватила из темноты оскаленные пасти и клочковатые, облезлые шкуры. Раздался испуганный визг, переходящий в жалобный скулёж, и топот десятка лап — стая рассыпалась, растворяясь во тьме так же быстро, как и появилась.

Путник опустил оружие, но расслабляться не спешил. Он ещё долго стоял неподвижно, озираясь по сторонам и до боли в ушах вслушиваясь в ночные шорохи, ожидая повторной атаки.

Покончив с едой, мужчина небрежно затоптал остатки углей, засыпав их песком перемешав с землёй. Он закинул рюкзак на плечи и вышел обратно к дороге. Ветер снова ударил в лицо, и теперь, в отсутствие огня, он казался ещё холоднее.

Было темно. Лишь бледный, холодный свет луны, изредка пробивающийся сквозь дыры в облаках, отблёскивал на щербатом асфальте, указывая путь. Впереди, у обочины, чернел массивный силуэт старого грузовика, который он приметил ещё до привала.

Путник подошёл к машине. Дверь со стороны водителя открылась с противным, режущим слух скрежетом, который в ночной тишине показался ему громом. В кабине пахло старой, истлевшей обивкой, мышиным помётом и сыростью. Это было далеко не идеальное убежище, но железные стены давали хотя бы иллюзию защиты от зубов, что щёлкали где-то там, во тьме.

Он с трудом захлопнул дверь. Механизм, скрипнув, зафиксировался. Достав из бокового кармана рюкзака обрывок кабеля от чайника, мужчина туго обмотал им дверную ручку, блокируя замок — для верности.

Снаружи выл ветер, мерно раскачивая тяжёлую кабину, но здесь, в железной коробке, было чуть спокойнее. Мужчина устроился на сиденье, поджал ноги и прижал винтовку к груди, как ребёнка. Он прикрыл веки и попытался уснуть, медленно проваливаясь в чуткое, тревожное забытьё.

• • •

Путник спал тяжело. Он сидел, скрючившись и плотно скрестив руки на груди, словно пытаясь сохранить под одеждой остатки тепла. Его веки дрожали, глаза под ними быстро подёргивались — ему явно снилась какая-то обрывочная, тревожная картина из прошлого.

Внезапно этот зыбкий мир рухнул. Резкий, ритмичный и пугающе громкий стук — тюк... тюк-тюк — бесцеремонно выдернул его обратно в реальность. Звук металла гулко резонировал внутри пустой кабины.

Он распахнул глаза. Сквозь пыльное, иссечённое трещинами лобовое стекло ударил бледный свет — тусклый, холодный, утренний. Солнца за плотной завесой облаков не было видно, но этот ровный серый полумрак болезненно резал зрение после темноты сна. Сознание ещё не успело проснуться, но тело уже сработало на древних инстинктах: пальцы до боли стиснули холодное цевьё винтовки, ствол мгновенно метнулся к стеклу. Сердце бешено заколотилось в рёбрах, выбивая свой собственный, суматошный ритм.

Прямо перед собой он увидел виновника шума. На ржавом капоте грузовика сидела птица — взъерошенная, грязно-серая, с коротким, крепким клювом. Она совершенно невозмутимо барабанила по облупившейся краске, выискивая что-то в складках металла.

Мужчина медленно выдохнул, чувствуя, как адреналиновый жар сменяется ознобом. Напряжение в мышцах начало спадать, оставляя после себя лишь мелкую дрожь.

— Прочь... — вытолкнул он из пересохшего горла.

Голос был тихим, надтреснутым и почти неузнаваемым. Он махнул рукой, но птица лишь замерла на секунду, склонив голову и задорно уставившись на него чёрным глазом-бусинкой. Она явно не видела в человеке угрозы. Только когда он с силой ударил ладонью по стеклу, гостья нехотя расправила крылья и серым пятном растворилась в утреннем тумане.

Он снова остался один. Опустив винтовку на колени, мужчина прикрыл глаза, пытаясь унять колотящееся сердце. Утро было ледяным. Воздух в кабине за ночь выстыл, и дыхание лишь на мгновение проступало в холодном воздухе тонкими, почти невидимыми струйками пара.

Тело затекло так сильно, что любая попытка пошевелиться вызывала тупую, ноющую боль. Шея онемела, спина казалась чужой и одеревеневшей. Вздрогнув от очередного приступа холода, путник плотнее закрыл горло шарфом, зафиксировав его воротником куртки. Сжав ладони в кулаки, он поднёс их к лицу, пытаясь согреть пальцы своим дыханием.

Мужчина потянулся к дверной ручке, снял с неё замотанный кабель и навалился на дверь плечом. Петли жалобно взвизгнули, пропуская внутрь сырой, пахнущий пеплом воздух. Схватив рюкзак, он выбрался наружу.

Тишина. Вокруг царила тяжёлая, мёртвая тишина раннего часа. Мужчина постоял немного, разминая плечи и слушая сухой хруст собственных суставов.

Затем он достал флягу. Встряхнул её возле уха — всплеск был коротким и пугающе лёгким. Он отвинтил крышку и сделал единственный глоток, экономно смачивая пересохшее горло. Воды оставалось совсем на дне, буквально на пару раз.

Перед тем как двинуться дальше, он бросил короткий взгляд за горизонт, словно пытаясь по размытым очертаниям оценить, сколько километров ему предстоит пройти сегодня.

Путник закинул рюкзак на плечи и зашагал по самому краю асфальта. Он шёл не торопясь, почти прогулочным шагом, то и дело оглядываясь по сторонам, будто пытался найти в этом уродстве крупицы былой красоты или просто запомнить путь.

Ландшафт вокруг медленно, но неуклонно менялся. Открытые, выжженные поля сменялись полосами серого, мёртвого леса, где деревья стояли голыми скелетами, переплетаясь сухими ветвями. Дорога здесь казалась особенно заброшенной: вдоль обочин, словно павшие великаны, застыли покосившиеся столбы электропередач. Оборванные провода длинными стальными змеями свисали до самой земли, мерно покачиваясь и тихо позвякивая на ветру о бетонные опоры. Кое-где дорогу преграждали рухнувшие стволы, чьи корни взломали асфальт, превратив ровную некогда полосу в полосу препятствий.

Вскоре по правую сторону, за густой стеной леса, в сизой дымке начала проступать массивная каменистая гора. Её скалистые вершины терялись в низких тучах, добавляя пейзажу суровой, холодной величественности.

Мужчина проводил гору долгим взглядом, пока стена деревьев не начала постепенно редеть. Дорога сделала пологий изгиб, огибая подножие холма, и в этой низине, зажатой между склонами, внезапно проступили угловатые очертания невысоких строений. Это было небольшое поселение — пара улиц, тесно прижатых к магистрали, которые теперь казались лишь скоплением надгробий былой жизни.

Глядя на эти серые руины, путник почувствовал, как в груди снова шевельнулась слабая, почти болезненная надежда. Горло, иссушенное долгим путём, требовало влаги, а пустой желудок отозвался знакомым спазмом. Мужчина свернул с разбитой трассы и направился к первым домам, движимый призрачным шансом: найти в этих брошенных стенах хоть каплю чистой воды или хотя бы забытую банку консервов.

Городишко встретил его мёртвым безмолвием. Время и распад не пощадили здесь ничего: в поселении не осталось ни одного целого здания — только кирпичные скелеты с обрушенными крышами и пустыми глазницами окон, в которых заунывно свистел ветер. Природа медленно пожирала остатки цивилизации: сквозь трещины в асфальте буйно проросли колючие кустарники и высокая, жёсткая трава, взламывая дорожное полотно изнутри.

У въезда, накренившись под тяжестью лет, стоял массивный рекламный щит. Мужчина остановился перед ним, заворожённый этим нелепым оплотом прошлого. За два с лишним десятилетия солнце и дожди превратили некогда яркий плакат в грязные, облупившиеся лохмотья, которые теперь сиротливо хлопали на ветру.

На уцелевшей половине всё ещё угадывалось лицо улыбающейся женщины с неестественно белыми зубами. Она держала в руках банку какого-то напитка, цвет которой давно выгорел до бледно-серого. Поверх изображения зияли сквозные дыры и потёки ржавчины, похожие на следы засохшей крови. Снизу, сквозь слои облезлой краски, путник прочёл обрывок рекламного слогана: «...твой путь к идеальному утру».

Он постоял минуту, глядя в пустые, выцветшие глаза женщины с плаката, а затем, поправив на плече лямку рюкзака, двинулся дальше, вглубь мёртвых руин.

Он шёл по центру городка, мимо рядов одноэтажных домиков, чьи некогда аккуратные фасады теперь напоминали гнилые зубы. Кое-где у обочин замерли ржавые скелеты машин, вросшие колесами в землю и забитые сухой травой. На улицах не было ни души. Ни лая собак, ни щебета птиц — только свист ветра, гоняющего пыль между пустыми строениями.

Пройдя сотню метров, мужчина остановился перед одним из домов. Его крыльцо покосилось, а дверь была приоткрыта, приглашая войти в тёмную пасть коридора. Он решил зайти.

Внутри пахло застоявшейся сыростью, старой бумагой и тленом. Мужчина двигался осторожно, стараясь не шуметь, хотя половицы под его весом всё равно жалобно поскрипывали. Он сразу направился на кухню — самое важное место в любом доме.

На обеденном столе, покрытом толстым слоем серой пыли, всё ещё стояла посуда. Остатки еды в тарелках давно превратились в неопрятные чёрные корки, густо поросшие сизым мхом плесени и белыми нитями грибка. Всё это выглядело так, будто хозяева покинули дом прямо посреди трапезы, и время застыло здесь на десятилетия.

Мужчина подошёл к раковине. Некогда блестящий металл теперь был полностью изъеден глубокой, рыжей ржавчиной, превратившей поверхность в шершавую корку. Он протянул руку и с надеждой, которую не мог в себе подавить, крутанул вентиль крана.

Ничего. Вентиль провернулся со сухим металлическим скрежетом, но из гусака не упало ни капли. Трубы были мертвы.

Вместо воды из тёмного, забитого грязью отверстия слива лениво выполз крупный рыжий таракан. Он замер на мгновение, шевеля длинными усами в сторону незваного гостя, а затем стремительно бросился по ржавому дну раковины и скрылся в щели за шкафом.

Мужчина выругался про себя и начал обшаривать шкафы. Пусто. На столешнице валялись две пластиковые бутылки, он схватил их, но те оказались лёгкими и пыльными. Из еды тоже ничего не осталось — даже крошек. По всему было видно: здесь до него уже прошлись чужие руки, не оставив после себя ничего полезного. Всё ценное было вынесено под чистую, оставлен лишь бесполезный хлам.

Он открыл очередной ящик в надежде найти хотя бы спички или забытый нож. Снова пустота. Злость, копившаяся всё утро, внезапно вырвалась наружу. Мужчина с силой захлопнул дверцу. Резкий удар громом разорвал тишину дома, но хлипкий механизм не выдержал — дверца с треском отскочила обратно, оставшись висеть на одной петле.

Путник замер, тяжело дыша. Он смотрел на этот бесполезный мусор, устилающий пол: битые черепки, обрывки старых газет, облупившуюся краску. Ловить здесь было нечего. Город, который казался спасением, на деле оказался выпотрошенным трупом.

Он развернулся и вышел обратно на дорогу, щурясь от блеклого света. Нужно было двигаться дальше.

Прошагав пару метров, он решил заглянуть в следующий дом. Внутри всё повторилось с пугающей точностью: пустые шкафы, вывернутые тумбочки, гулкая пустота в комнатах. Даже в ванной, где он надеялся найти хоть какие-то медикаменты, аптечка была сорвана с петель, оставив на стене лишь светлый прямоугольник.

Мужчина уже собирался уходить, как вдруг в тусклом свете гостиной его взгляд зацепился за яркое пятно на просиженном диване. Это была раскрытая упаковка чипсов. Он замер, на мгновение боясь поверить удаче, и быстро подошёл ближе. Внутри почти ничего не осталось — только ворох солёной пыли на дне и две чудом уцелевшие пластинки.

Он тут же опустился на старый диван. Не раздумывая, путник забросил скудную добычу в рот. Чипсы оказались дубовыми, словно сделанными из тонкого пластика, и почти не имели вкуса, кроме едкой старой соли. Он принялся с силой грызть их, давясь и с трудом проталкивая жёсткие, колючие куски в пересохшее горло. Каждый глоток давался с мучением — сухомятка обжигала гортань, вызывая новый приступ жажды, но голод был сильнее.

Пока он пытался прожевать и проглотить остатки еды, его взгляд, блуждающий по стенам, остановился на каминной полке. Там, среди пепла и мусора, стояла семейная фотография в простой деревянной рамке.

Мужчина поднялся, всё ещё чувствуя на языке соль и царапающую сухость, и подошёл ближе. Стекло было покрыто плотным слоем серой пыли, но на удивление осталось целым. Он бережно протёр его краем рукава, размазывая вековую пыль, а затем осторожно взял рамку в руки. Он поднёс её к самому лицу, щурясь и стараясь разглядеть тех, кто остался заперт внутри этого маленького прямоугольника.

На снимке были трое: мужчина, женщина и маленький сын. Все улыбались, жмурясь от яркого солнца, которого мир не видел уже десятилетия. Наверное, это были прошлые владельцы этого дома — те, кто когда-то называл это место «своим».

Мужчина долго смотрел в их лица, пытаясь уловить хоть какую-то искру в собственной памяти, но там была лишь пустота. Он аккуратно, почти благоговейно, поставил фото на место и двинулся к выходу.

Как вдруг ему почудилось, что в свисте ветра прозвучало что-то чужое.

Голоса.

Мужчина мгновенно замер, вжавшись в дверной проём. Сердце заколотилось где-то в горле. Он осторожно, буквально на пару сантиметров, высунул голову наружу. Пустая улица, битый кирпич, ржавые остовы машин... никого.

«Показалось... — пронеслось в голове. — Тишина сводит с ума».

Он уже собирался выйти, как звук повторился — на этот раз отчётливей. Смех или короткая фраза. В паре сотен метров от него, из-за угла разрушенного магазина, вышли несколько фигур.

Мужчина пулей отшатнулся назад, скрываясь в тени коридора. Он затаил дыхание, чувствуя, как тяжёлый пульс бешено бьётся в виске. Спустя секунду он снова приник к щели, наблюдая.

Их было четверо. Они шли по центру дороги, не таясь, с уверенностью хозяев этих мест. Один шёл впереди в тяжёлом, заляпанном грязью бронежилете, с ружьём наперевес, равнодушно поводя стволом по сторонам. Второй — совсем ещё подросток, лет шестнадцати, тощий и угловатый, с рюкзаком за спиной — на ходу поигрывал мачете, перехватывая его за рукоять или просто размахивая в воздухе от скуки. Двое других тащили массивный деревянный ящик с полустёртой маркировкой Красного Креста.

Мужчина замер. В этом новом, изувеченном мире встреча с людьми не сулила ничего хорошего. У него были свои причины держаться от них как можно дальше, и сейчас липкий страх боролся с нарастающим отчаянием.

Он жадно разглядывал их. Кто они? На бандитов вроде не похожи — слишком организованные, слишком спокойные. И этот ящик... Красный Крест. В его памяти этот символ означал помощь. А малец? Мародеры не таскают с собой детей ради прогулки.

Чувство жажды ударила с новой силой. Горло горело так, словно в него насыпали раскалённого пепла. Пара капель, оставшихся во фляге, только раздражали организм.

«Нужно рискнуть», — решил он.

Путник сделал глубокий вдох, набрал в лёгкие побольше воздуха и, быстрым движением перекинув винтовку за спину, вышел на крыльцо. Он держал руки на виду, ладонями вперёд.

Пацан заметил его первым. Его глаза расширились, мачете замерло в воздухе.

— Человек! — крикнул он, ткнув пальцем в сторону дома.

Реакция группы была мгновенной. Разговоры оборвались, словно их отрезали ножом. Тяжёлый ящик с глухим стуком рухнул в дорожную пыль — носильщики бросили ношу, мгновенно срывая с плеч оружие.

Через секунду на Алекса смотрели три чёрных зрачка стволов. Смертоносная тишина повисла над улицей. Подросток остался стоять чуть в стороне, растерянно переводя взгляд с незнакомца на своих спутников.

— Я без оружия! — крикнул путник. Голос сорвался на хрип, связки словно тёрло песком. — Не хочу проблем!

Тишина затянулась. Лишь ветер свистел в пустых проёмах окон разрушенного дома за спиной. Лидер в бронежилете не шевелился, его фигура казалась высеченной из того же серого камня, что и руины вокруг. Наконец, он сделал тяжёлый, нарочитый шаг вперёд. Ствол его ружья не дрогнул, по-прежнему целясь в незнакомца.

— Кто ты такой? — голос был низким, прокуренным до самой основы. Палец мужчины на спусковом крючке едва заметно напрягся.

Путник сглотнул. Горло пересохло настолько, что он почувствовал, как на губах лопнула кожа. Солоноватый привкус крови коснулся языка.

— Меня зовут Алекс. Просто иду. Один, — он старался говорить ровно, но руки, поднятые вверх, мелко дрожали от усталости. — Мне нужна вода. Могу предложить обмен.

Лидер в бронежилете медленно опустил взгляд, сканируя Алекса: от грязных, свалявшихся волос до разбитых, покрытых пеплом ботинок. Он словно взвешивал его жизнь на невидимых весах, и чаша явно не склонялась в пользу чужака. Остальные двое за его спиной стояли неподвижно, как тени. Только подросток нетерпеливо переминался с ноги на ногу, не сводя жадных глаз с незнакомца.

— Отдай винтовку, — негромко, но властно произнёс лидер. — Тогда поговорим.

Алекс замер. Эти слова ударили сильнее, чем если бы в него выстрелили. Внутри всё похолодело. Оружие, висевшее за плечом, было его единственной связью с безопасностью, его единственным аргументом в этом мёртвом мире.

«Отдать? — лихорадочно соображал он. — А вдруг они просто заберут её, обчистят карманы и уйдут, оставив ни с чем?»

В этот миг он остро, до тошноты, пожалел о том, что вообще решился выйти из тени дома. Но три чёрных ствола, смотрящих ему в лицо, не оставляли места для манёвра.

— Хорошо, — выдохнул он.

Алекс медленно, стараясь не делать резких движений, стянул ремень с плеча. Винтовка показалась ему неестественно тяжёлой. Он сделал несколько шагов вперёд, сокращая дистанцию. Подойдя почти вплотную к одному из мужчин, тащивших ящик, он протянул оружие. Тот молча перехватил винтовку за цевьё и отвёл её в сторону.

— Ещё оружие есть? — спросил лидер, не сводя с него глаз.

— Нет, — выдохнул Алекс, показывая пустые ладони. — Это всё.

Старший ещё несколько секунд буравил его взглядом, словно проверяя на правдивость, а затем медленно опустил ствол ружья к земле. Напряжение в воздухе слегка разрядилось, но не исчезло.

— Хорошо, — бросил он жёстко. — Показывай, что у тебя есть.

Алекс медленно опустился на одно колено и скинул рюкзак. Он понимал: если сейчас не покажет что-то ценное, разговор закончится, не успев начаться. Дрожащими пальцами он порылся во внешнем кармане.

— Вот... изолента. Хорошая, почти целая.

Он протянул моток, затвердевший от времени. Главный даже не шелохнулся. В его взгляде промелькнуло нечто похожее на презрение.

— Это мусор, — коротко бросил он.

— Понял… — ответил Алекс колеблясь пряча изоленту обратно. — Сейчас…

Он лихорадочно залез глубже. Сердце колотилось в самых ушах.

— Батарейки. Две штуки. Чистые, без коррозии. Наверняка рабочие.

Он выудил пару старых элементов питания. Лидер молчал. Пауза становилась невыносимой. Тишина вокруг словно начала давить на плечи. Главарь начал медленно поднимать ствол автомата выше.

— Если это всё, что ты готов предложить, мы тут зря теряем время, — буркнул лидер.

Алекс почувствовал, как к горлу подступает холодный, липкий ком. Медленно, под прицелом стволов, он полез во внутренний карман куртки и выудил оттуда маленький стеклянный пузырёк. Это был его последний рубеж, его страховка на случай ранения или болезни. Но сейчас жажда была сильнее любого страха.

Он протянул руку, показывая пузырёк. Внутри, ударившись о стекло, глухо стукнули две белые таблетки.

— Антибиотики, — выдохнул он. — Настоящие.

Главный резко шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и требовательно протянул руку ладонью вверх. Алекс помедлил мгновение, глядя на грубые, мозолистые пальцы незнакомца, а затем осторожно опустил пузырёк прямо ему на ладонь.

Лидер поднёс стекло к самым глазам, вглядываясь в маркировку таблеток и проверяя плотность пробки. На мгновение его жёсткое лицо смягчилось — лишь на долю секунды, — прежде чем он небрежно спрятал добычу в подсумок на поясе.

— Этого мало, — буркнул он, уже начиная терять терпение.

— Погодите! — почти выкрикнул Алекс. — Есть ещё кое-что.

Лидер группы на мгновение снова заострил внимание. Путник в последний раз запустил руку в рюкзак, нашаривая на самом дне предмет, завёрнутый в кусок чистой ветоши.

На свет появилась изящная вытянутая пластина длиной около пятнадцати сантиметров. В тусклых сумерках она выглядела невзрачно: тёмный матовый корпус из странного сплава, напоминающего углеродное волокно, с чёткими, почти бритвенно-острыми гранями. На одной из сторон виднелась гравировка — номер «07» и странный символ: два пересекающихся круга, значение которых Алекс не мог даже угадать.

Но стоило его пальцам коснуться сенсорной поверхности, как устройство отозвалось. По корпусу, словно капилляры, вспыхнули тонкие металлические прожилки. Холодный голубой свет запульсировал, быстро растекаясь от центра к краям.

В самой середине пластины ожил полупрозрачный кристаллический сердечник. Внутри него, словно в ловушке, забились и начали переливаться тонкие световые нити. На узком конце устройства мягко засиял гексагональный передатчик, отбрасывая на дрожащие ладони Алекса чёткий геометрический блик.

Сияние становилось всё насыщеннее; казалось, прибор впитывает ритм сердца Алекса, разгоняя серый сумрак вокруг. Это была самая дорогая и в то же время самая бесполезная находка, с которой он не желал расставаться. Предмет из другого мира — слишком совершенный для этой гниющей реальности.

Группа замерла. Подросток, не выдержав любопытства, сделал резкий шаг вперёд. Его рот невольно приоткрылся, а в расширенных зрачках отразилось пульсирующее мерцание кристаллического сердца пластины.

— Ух ты! Ничего себе! — выкрикнул он, бесцеремонно вытягивая шею. — Это что за штука?!

Не дожидаясь разрешения, малец нагло протянул руку и буквально выхватил устройство из пальцев Алекса. В его ладонях пластина вспыхнула ещё сильнее, заливая грязное лицо мальчишки мертвенно-бледным светом.

— А ну дай сюда! — рявкнул лидер, мгновенно перехватив запястье пацана мёртвой хваткой.

Он с силой вырвал предмет из рук подростка. Тот вздрогнул и испуганно отпрянул.

— Да я просто… я только посмотреть хотел… — начал оправдываться малец, потирая покрасневшую руку.

— Смотри глазами, а не руками, — жёстко отрезал лидер, не оборачиваясь. — Ещё раз без спроса лапы потянешь — останешься без них.

Один из мужчин, стоявший за спиной пацана, коротко и увесисто отвесил ему подзатыльник.

— Совсем страх потерял, — буркнул он хриплым басом. — Стой смирно и помалкивай, пока старшие говорят.

Мальчишка шмыгнул носом, обиженно засопел, но покорно отступил назад, не сводя, впрочем, жадного взгляда с предмета.

Старший взял пластину осторожно, двумя пальцами, словно опасаясь, что она может ударить током или взорваться. Он медленно провёл большим пальцем по матовой поверхности, стараясь ощутить её сложный рельеф. Теперь в его голосе слышалось неприкрытое напряжение:

— Где ты это откопал?

— В большом городе, — Алекс махнул рукой назад, в сторону горизонта. — В паре дней пути отсюда.

Лидер прищурился, впиваясь взглядом в лицо Алекса, словно всё ещё пытался поймать его на лжи. Несколько секунд он молчал, изучая каждую черту незнакомца, будто рассчитывал увидеть тень сомнения или страха, но взгляд Алекса оставался пустым и измождённым.

— В Севгороде, что ли?

Алекс пожал плечами:

— Я не знаю. Я тут впервые.

Незнакомцы переглянулись. В их взглядах промелькнуло нечто странное — смесь суеверного страха и жадного предвкушения.

— Ты знаешь, что это такое? — спросил лидер, помахивая пластиной перед лицом Алекса.

— Не знаю, — честно ответил тот. — Похоже на устройство хранения данных, но… я не уверен.

Несколько секунд стояла тишина. Было слышно только, как ветер гоняет пепел по потрескавшемуся асфальту. Лидер коротко кивнул своим мыслям, принимая решение.

— Ладно, — он обернулся к одному из носильщиков. — Билл, дай ему флягу.

Тяжёлая алюминиевая фляга полетела в руки Алексу. Он поймал её, едва не выронив. Открутив крышку, он почувствовал запах металла и застоявшейся воды. Алекс тут же, как вампир, впился в горлышко, глотая воду огромными, жадными глотками. Он не пил, он впитывал её, не желая останавливаться. Каждый глоток был как жидкий огонь, возвращающий жизнь в онемевшее тело.

— Спасибо... — выдохнул он, тяжело дыша и возвращая флягу.

Лидер ещё раз взглянул на предмет в своей руке. Голубое свечение под его пальцами пульсировало ровно и глубоко, выхватывая из серых сумерек шрамы на его лице. Он понимал: если он заявится в лагерь с этой штукой в руке, на него обрушится град вопросов, на которые у него не будет ясных ответов.

Резким движением он застегнул молнию, пряча артефакт во внутренний карман. Свет мгновенно погас, и мир вокруг снова стал серым и неуютным. Мужчина поднял взгляд на путника, словно заново оценивая его стоимость.

— Как, говоришь, тебя зовут? — спросил он, и в его голосе теперь слышалось не столько угроза, сколько холодная вдумчивость.

— Алекс, — повторил тот.

— Это очень ценная находка, Алекс. Редкая. Мы давно её искали. И поверь, не только мы — многие за ней охотятся.

Алекс слушал его, глядя прямо в глаза, но совершенно не понимал, о чём тот говорит. Ему было абсолютно всё равно, что это за пластина и какую ценность она представляет для этих людей. В голове пульсировала только одна мысль, заслонявшая собой всё остальное.

— Так вы дадите мне воды или нет? — спросил он, чувствуя, как внутри закипает раздражённая нервозность.

— Дадим, — коротко ответил лидер. — Но для этого ты должен пойти с нами в лагерь. Я думаю, наш главный захочет с тобой поговорить… лично.

Алекс устало, горько усмехнулся, вытирая сухие губы тыльной стороной ладони.

— Я уже сказал всё, что знаю. Нашёл в руинах, в подвале. Больше мне добавить нечего.

— Не сомневаюсь, — спокойно отозвался лидер. — Но будет лучше, если ты сам ему об этом расскажешь. Это избавит нас всех от лишних сложностей.

Наступила короткая пауза. Ветер протащил по разбитому асфальту клочок чёрной плёнки, и тот зашуршал, как сухая змеиная кожа. Алекс огляделся: трое вооруженных людей, пустой город за спиной и бесконечная жажда.

— Ладно, хорошо, — тихо произнёс он. — Но я получу воду? И смогу потом уйти?

Лидер приподнял бровь и едва заметно, почти миролюбиво усмехнулся.

— Конечно. Получишь столько, сколько сможешь унести.

Алекс стоял молча, словно взвешивая услышанное. Остальные члены группы тоже замерли, переминаясь с ноги на ногу. Подросток шмыгнул носом и поправил лямку рюкзака. В их молчании не было агрессии — скорее ожидание и странное облегчение.

— Хорошо, — наконец ответил Алекс. — Я согласен.

Группа довольно переглянулась. Напряжение, висевшее в воздухе с момента их встречи, окончательно спало.

— А можно мне получить свою винтовку обратно? — добавил Алекс, глядя на носильщика.

— Твоя винтовка пока побудет у Билла, — ответил лидер, и в его тоне прозвучало нечто похожее на извинение. — Получишь её вместе с водой, когда будешь уходить. Такие правила, Алекс. Мы тебя не знаем и не можем рисковать. Без обид.

— Понимаю, — Алекс коротко кивнул.

Он накинул рюкзак на спину и поплёлся за незнакомцами, неохотно волоча ноги по серой дорожной пыли. Чувство потерянности навалилось с новой силой. Он шёл за людьми, которых видел впервые, в место, о котором ничего не знал. Зачем он им на самом деле? Действительно ли в лагере дадут воду и отпустят, или вся причина была только в этой странной светящейся штуке? Что это вообще такое и почему за неё готовы платить такую цену?

Вопросы всплывали в голове один за другим, мерно и тяжело, в такт шагам, но ответов у Алекса не было. Было только движение.

Солнце так и не показалось — лишь бесконечный пепел и холодный ветер сопровождали их, пока они уходили прочь от безлюдного города, вглубь земель, где время давно остановилось, а небо навсегда осталось серым.

Глава 2: Железное гнездо

Группа проглотила пару километров по разбитому полотну магистрали, прежде чем свернуть с неё. Лидер резко взял вправо, уводя людей с шоссе в сторону открытой каменистой пустоши, за которой виднелся чахлый, редкий лес.

Идти стало заметно труднее. Гладкий асфальт сменился неровной почвой, заросшей клочками жухлой, почти седой травы. Под ногами то и дело попадались камни — от мелкой острой гальки до массивных валунов, вросших в землю. Ветер приносил сюда из леса обломки сухих веток, которые с хрустом ломались под грубыми подошвами.

Впереди размашистым, уверенным шагом по-прежнему шёл лидер. За ним, стараясь не сбивать дыхание и внимательно глядя под ноги, следовал Алекс. Замыкал тройку малец — он то и дело дёргал плечами, поправляя вечно сползающие лямки рюкзака. Позади, натужно печатая шаг и выбирая дорогу поровнее, плелись Билл и второй мужчина; они тащили массивный деревянный ящик, который с каждым пройденным метром, казалось, становился только тяжелее.

Старший задрал голову, всматриваясь в свинцовое месиво над ними. Облака висели так низко, что, казалось, цеплялись за острые гребни холмов.

— Тучи пухнут, скоро ливанёт, — бросил он через плечо. — Нужно прибавить шаг. Алекс, тебя это тоже касается. Не растягивайся.

Тут из середины колонны раздался хриплый, прерывистый голос. Мужчина, тащивший ящик вместе с Биллом, тяжело дышал, и каждое слово давалось ему с трудом.

— Тебе легко говорить… — буркнул он, перехватывая скользкую ручку ящика. — Сам-то налегке идёшь. Может, сделаем привал? Хоть на пять минут, а?

— Никаких привалов, — отрезал лидер, даже не оборачиваясь. — Если дорогу размоет, мы и к утру до лагеря не доберёмся. Будем куковать в грязи, а это плохая идея.

Он чуть замедлил ход, поравнявшись с подростком.

— Малец, смени Джейкоба.

Парень посмотрел на тяжёлый короб и заметно скис.

— Но он... он такой тяжёлый, — начал было он, пытаясь найти оправдание в глазах старшего.

— Всего километр-другой, — голос лидера стал жёстче, в нём прорезались властные нотки. — Вытерпишь. Ты сам напросился в этот рейд, помнишь? Неделю за мной ходил. Так что теперь смени пожалуйста дядю Джейкоба и будь хоть немного полезен, в конце-то концов.

— Ладно... — обречённо выдохнул пацан.

Группа замерла на мгновение. Подросток скинул рюкзак и с показной обидой бросил его на землю. Джейкоб с видимым облегчением выпустил ручку ящика, и парень тут же вцепился в неё, едва не согнувшись под внезапной тяжестью. Джейкоб молча подобрал чужую ношу и закинул на одно плечо — узкая лямка тут же впилась в его широкую спину.

Они снова двинулись вперёд. Едва выровняв шаг, Джейкоб утёр пот со лба и полез в карман куртки. Он выудил оттуда тёмный, жёсткий ломоть оленины.

Алекс почувствовал, как рот мгновенно наполнился слюной. Он невольно проследил за рукой Джейкоба, подносящей мясо к губам. Желудок отозвался резким, почти болезненным спазмом. Путник облизнул пересохшие губы и отвернулся к горизонту. Ноги налились каменной тяжестью, каждый шаг требовал усилия воли. Пристроившись за спиной лидера, он выждал момент и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Нам ещё долго идти?

Старший скользнул по Алексу быстрым, оценивающим взглядом, задержавшись на его измождённом лице.

— Видишь тот холм за лесом? — Он кивнул в сторону туманной гряды.

— Вижу.

— Нам туда.

Алекс прищурился, пытаясь на глаз определить расстояние.

— Далековато.

— Ага, — коротко подтвердил Джейкоб, с аппетитом разжёвывая жирный кусок. — А ты что, парень, куда-то спешишь?

— Мне бы поесть, — честно ответил Алекс, снова облизнувшись. — Ноги еле волочу. Боюсь, не дойду.

Джейкоб громко усмехнулся и оглянулся на Билла, ища поддержки, но тот лишь угрюмо сверлил взглядом спину незнакомца.

— Дай ему солонины, Джейк, — внезапно бросил лидер, не оборачиваясь.

Джейкоб удивленно приподнял брови, но спорить не стал. Он неохотно оторвал небольшой кусок и протянул Алексу.

— Жуй медленно, — наставительно добавил он. — У нас её не целый склад.

— Спасибо, — коротко ответил Алекс, принимая мясо грязной ладонью.

Солонина была жёсткой, как подошва, солёной до горечи и отдавала старым жиром, но сейчас она казалась Алексу лучшей едой во вселенной. Соль обжигала микротрещины на губах, но желудок, получив первую порцию «топлива», благодарно затих.

Некоторое время они шли в полной тишине. Слышно было только скрип ремней, сиплое дыхание Джейкоба и мёрный хруст сухой травы.

— Ну, как оно? — вдруг спросил лидер. Голос его звучал спокойно, почти лениво, в такт шагам.

Алекс оглянулся на остальных, убеждаясь, что вопрос адресован именно ему.

— Нормально, — выдавил он.

— «Нормально»? — Лидер повторил это слово, будто пробуя его на излом. — И это всё, что ты можешь сказать? Ты сейчас этот кусок дожуешь, набьешь брюхо, приглушишь голод... а дальше что?

Алекс растерянно перевёл взгляд с широкой спины лидера на Джейкоба. Тот шёл, глядя в другую сторону, но в уголках его рта заиграла горькая ухмылка.

— А ведь я сам его солил, это мясо, — продолжал Лидер, и в его голосе прорезались нотки странной, болезненной гордости. — Олень был жирный, матёрый. Я два дня за ним по болотам таскался, выслеживал. А потом ещё сутки разделывал... вот этими самыми руками. В каждую щепотку соли, в каждый срез ножа я силы вкладывал. А ты это ешь и готов выдать только одно слово — «нормально».

Алекс промолчал. Он чувствовал на себе тяжёлые взгляды носильщиков. Малец к этому времени заметно сдал. Он буквально волочил подошвы по земле, дыхание стало свистящим, рваным. Ящик в его руках опасно раскачивался, а петли ручек противно и натужно визжали.

Лидер вдруг замедлил шаг, поправил лямку ружья и слегка повернул голову вполоборота.

— Вот были же времена... до того как мир рухнул. Вечер, ты сидишь в уютном баре. Шумно, люди вокруг смеются, по телевизору над стойкой крутят футбольный матч. А ты держишь в руке кружку. Тяжёлую такую, из толстого стекла. Пиво в ней ледяное, почти до боли. И пена... белая, густая, она медленно стекает по стенке прямо на деревянную стойку. Ты делаешь глоток, и на мгновение мир вокруг замирает. Просто потому, что тебе чертовски вкусно.

Лидер замолчал, будто действительно увидел этот бар в серой дымке перед собой.

— Ты пил когда-нибудь такое пиво, Алекс? Настоящее?

Алекс, продолжая механически жевать солёную массу, лишь отрицательно мотнул головой. Пустота в его памяти в этот момент показалась ему бездонной.

— Жаль, — коротко бросил Лидер и снова прибавил ход. — Ты бы не «нормально» сейчас сказал. Ты бы за этот кусок мяса тогда и ломаного цента не дал. А сейчас... сейчас ты должен был сказать «божественно». На языке оно должно ощущаться как праздник. Чтобы душа петь начинала. Ты понимаешь меня, Алекс?

Алекс невольно задумался, переваривая услышанное.

— Да, понимаю, — ответил он, всё ещё пытаясь осознать масштаб утраченного мира.

— Вот что ты ел в последний раз, парень? До этого куска?

Алекс перестал жевать и, покосившись на ухмыляющегося Джейкоба, нехотя признался:

— Крысу… полевую… мелкую такую.

Лидер на мгновение обернулся. На его лице проступила странная улыбка.

— Крысу?

Остальные тоже заулыбались — криво, сочувственно. Только малец не улыбался; он сосредоточенно боролся с каждым метром дороги, боясь споткнуться.

— Ну и как она тебе на вкус? Твоя крыса? Была ли она для тебя «нормальной»... или может быть «божественной»?

Алекс прикусил губу, подбирая слова.

— Я… — начал он, но его оборвал резкий звук.

Подошва мальца наткнулась на круглую ветку. На наклонном склоне она сработала как ролик: нога пацана ушла в сторону, он охнул и рухнул на колени. Ручка выскользнула из его онемевших пальцев, и край тяжёлого ящика с глухим треском врезался в землю.

— Балбес! — рявкнул Билл, едва не повалившись следом. — Ты его ещё об скалы разбей!

Билл с руганью поставил свой край ящика на землю и выпрямился, тяжело отдуваясь. Он принялся энергично разминать затёкшие кисти в грязных перчатках, сжимая и разжимая кулаки, чтобы вернуть пальцам хоть какую-то чувствительность после долгого напряжения.

— Прости… я сейчас… я возьму… — парень судорожно потянулся к ящику, вытирая испачканные, дрожащие ладони о штаны. Лицо его исказилось от обиды и боли.

— Отойди, — лидер бесцеремонно отпихнул мальца в сторону. — Я возьму.

Он перехватил ящик со стороны пацана, а затем повернулся к Алексу и коротким кивком указал на противоположную, освободившуюся ручку:

— Ты, хватай за второй конец. Раз подкрепился — поможешь донести.

Произошла быстрая рокировка. Группа снова рванула вперёд, но теперь Алекс чувствовал тяжесть груза собственными плечами.

В этот момент первая капля дождя — холодная и острая, как игла — ударила ему в лоб.

— Ну, вот и оно... — хмуро буркнул Джейкоб, на ходу натягивая капюшон на голову.

— Мы уже почти на месте, — отозвался лидер, щурясь от порывов ветра и оценивая плотность нависших туч. — Если не будем сбавлять темп, через полчаса дойдём.

Сначала это была лёгкая изморось, но через пару минут небо словно прорвало. Дождь превратился в плотный, тяжёлый ливень. Капли яростно забарабанили по капюшонам, плащам и дереву короба. Земля под ногами, с тонким редким слоем пересохшей травы, мгновенно начала превращаться в скользкую жижу. Алекс продвигался вперёд, чувствуя, как ботинки проскальзывают в грязи, и каждый шаг превращается в маленькую битву за равновесие.

• • •

Они подошли к лагерю ближе к вечеру, но из-за непроглядной стены ливня и набрякшей графитовой хмари казалось, что уже наступили глубокие сумерки. Асфальтовое небо стало вязким и тёмным, превращая мир в хаос из серой воды и теней.

Когда из этой пелены внезапно выплыл массивный забор лагеря, Алекс невольно замедлил ход. После бесконечных пустых пространств магистрали этот высокий частокол казался чем-то чужеродным, неестественным и пугающе давящим.

Словно железная крепость, собранная из останков прошлого. Высокий забор был сварен из чего попало: ржавых автомобильных дверей, листов профнастила, кусков арматуры и спинок старых кроватей. Всё это было стянуто болтами и переплетено проволокой в единый монолит. Сверху, как терновый венец, висели кольца ржавой «егозы». Над воротами жалобно скрипел на ветру кусок самолётной обшивки. Кто-то реально постарался — буквы на нём были выведены идеально ровно: «ICARUS». Белая краска ярко выделялась на фоне общей ржавчины.

Грохот ворот ударил по ушам. Створки, сбитые из толстой фанеры и грубо обшитые металлом, со скрежетом поползли в стороны. Звук, усиленный эхом от скал, заставил Алекса вздрогнуть. В ушах всё ещё стоял звон той мёртвой тишины дорог, и этот шум показался ему болезненно-оглушительным. И всё же, сквозь усталость и страх, пробилось любопытство. Впервые за долгое время он видел место, настолько полное людей.

Лагерь встретил его плотной, хаотичной какофонией: звонкий лязг металла, мерный стук молота по наковальне и захлёбывающийся, надрывный кашель старого дизельного мотора. Где-то вдали слышался чей-то резкий, сорванный крик и лай одинокой собаки, которую невозможно было разглядеть за серой пеленой воды. Все эти звуки тонули в монотонном гуле дождя, яростно барабанящего по ржавому железу и шиферу многочисленных построек.

У входа их ждала охрана — двое мужчин в тяжёлых серых дождевиках, с которых ручьями стекала вода. В руках они крепко сжимали автоматы, которые выглядели так, будто их вырвали не со склада, а прямиком из прошлого. Старые довоенные образцы с поблекшей краской и вытертыми до блеска рукоятками напоминали музейные экспонаты, которым по какой-то нелепой ошибке снова разрешили стрелять. Каждое такое оружие казалось чудом уцелевшим свидетелем эпохи, которая давно должна была превратиться в прах.

Сбоку возвышалась самодельная деревянная башня, опутанная канатной лестницей; сверху, сквозь пелену воды, за ними неподвижно наблюдал дозорный.

Как только группа ввалилась под широкий навес, гул дождя сменился оглушительным барабанным боем по металлическому настилу. Один из охранников, кутаясь в глубокий капюшон, тут же обратился к лидеру группы:

— С возвращением, Курт. Как добрались?

— Бывало и хуже, — коротко отозвался Курт. Он мотнул подбородком Алексу в сторону сухой палеты, стоявшей в метре от них: — Давай, ставь сюда.

Курт и Алекс, натужно кряхтя, опустили массивный деревянный ящик. Тяжёлый короб с глухим стуком встал на настил, и Алекс почувствовал, как блаженное облегчение волной отозвалось в натруженных плечах. Хотелось просто разжать пальцы и никогда больше не трогать эти ручки.

Билл, Джейкоб и малец, не задерживаясь ни на секунду, побрели в сторону длинного тёмного ангара, мечтая лишь о тепле и сухой одежде. Охранник проводил их взглядом, после чего снова повернулся к Курту и кивнул на ящик:

— Вижу, в этот раз пришли не с пустыми руками. Коваль будет доволен.

— О, я тебя уверяю, — Курт принялся вытирать мокрые ладони об одежду, криво усмехнувшись. — Сегодня он будет просто вне себя от радости.

— Вот как? — Охранник под капюшоном на мгновение замер, пытаясь разгадать причину такой уверенности Курта, а затем перевёл тяжёлый, оценивающий взгляд на Алекса. — А это кто такой с тобой? — спросил он, по-прежнему не опуская автомата.

— По дороге встретили. Представился Алексом. Хочу отвести его к Ковалю, — ответил Курт.

Охранник понимающе кивнул, но с места не сдвинулся, продолжая преграждать путь.

— Ясно. Но сперва я должен его обыскать.

Курт лишь равнодушно отступил на шаг, освобождая место. Охранник придвинулся почти вплотную, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство Алекса. В нос тут же ударил тяжёлый, едкий запах мокрой ткани, псины и застарелого оружейного масла.

— Что в рюкзаке? — хмуро бросил мужчина.

— Да ничего особенного... так, личные вещи, — ответил Алекс. Собственный голос показался ему непривычно слабым и чужим на фоне нарастающего гула лагеря.

— Снимай.

Алекс медленно стянул намокшие, потяжелевшие лямки с плеч и протянул рюкзак второму охраннику, который молча вышел из тени навеса. Тот принял его и, отойдя на шаг, начал методично проверять содержимое. Пока он досматривал вещи, первый охранник приступил к личному обыску. Его руки действовали быстро и уверенно, ощупывая одежду Алекса, проверяя карманы и пояс. Грубые пальцы безжалостно сминали промокшую ткань плаща, ища любой спрятанный нож или пистолет.

— Тут один мусор, — наконец буркнул второй.

Первый охранник, закончив обыск, коротко кивнул напарнику. Тот послушно протянул рюкзак обратно. Алекс взял свою потяжелевшую от воды ношу и привычным движением снова закинул лямки на плечи.

— Идём, — Курт тронул Алекса за плечо, увлекая за собой вглубь лагеря.

Плотная стена дождя и сгущающиеся сумерки превращали всё вокруг в хаос из теней и серых пятен, в котором было почти невозможно что-то разглядеть. Алекс инстинктивно приготовился к тому, что его ботинки по щиколотку увязнут в раскисшей жиже, но подошвы встретили твёрдую, уверенную опору.

Жители «Икара» явно позаботились о том, чтобы не месить грязь: под ногами тянулась узкая, петляющая дорожка. Она была выложена из того, что в избытке дарила окружающая горная местность — массивных плоских валунов, колотого сланца и щербатых бетонных плит, притащенных с разбитой трассы. Камни были подогнаны друг к другу с грубой тщательностью, образуя надёжный настил, по которому вода шумными ручьями стекала в дренажные канавки по бокам. Благодаря этому Курт уверенно вёл Алекса через лагерь, не опасаясь поскользнуться в сером месиве, в которое под ливнем превратилась незащищенная почва вокруг.

Удивительно, но даже под проливным дождём здесь не переставала кипеть жизнь. Непогода не стала поводом для отдыха — каждый был занят своим делом. Под натянутыми брезентовыми тентами и навесами из гофрированного железа мелькали фигуры; люди перетаскивали тяжёлые ящики, чинили механизмы или спорили о чём то, перекрикивая шум воды.

Жилища были собраны из чего попало, но с умом: старые морские контейнеры, утеплённые войлоком и резиной, лачуги из досок, оббитые жестью, и даже фюзеляж небольшого самолёта, превращённый в длинный барак. Между постройками были натянуты тенты, под которыми кипела работа.

Под одним из таких широких навесов несколько женщин, сидя на ящиках, чистили мелкие, узловатые клубни, сбрасывая кожуру в ведро. Рядом, огороженные сеткой-рабицей, чернели узкие, ухоженные грядки. Несмотря на непогоду, над ними склонился старик, заботливо поправляя плёнку, защищающую бледные зелёные побеги от сильного дождя. Жизнь здесь пробивалась с трудом, но её берегли.

Чуть поодаль, в укрытии, мужчина медленно вращал вертел над ямой с углями. Запах жареного мяса перебивал смрад гари и сырости, заставляя желудок Алекса болезненно сжаться. Туша была небольшой, жилистой, но жир аппетитно шипел, капая на угли.

Подняв голову, Алекс заметил на крышах лачуг и на выступах скал, обращённых к югу, мозаику из солнечных панелей. Разнокалиберные, местами треснутые, они жадно ловили скудный свет даже в такую погоду. Сейчас по их глянцевой поверхности и с покатых крыш лачуг ручьями стекала дождевая вода, с шумом обрушиваясь прямиком в бочки, предусмотрительно выставленные под желобами сливов.

В тени, под крылом старого истребителя, стайка детей, вместо игр, была занята делом: они сосредоточенно перебирали кучу стреляных гильз, сортируя их по калибру и очищая от грязи ветошью. Их чумазые лица были не по-детски серьёзными — детство в этом мире, казалось, закончилось, так и не успев начаться.

Курт и Алекс пересекли площадку и остановились возле массивного остова вертолёта Ми-8. Машина без лопастей, больше похожая на тушу выброшенного на берег кита, неподвижно замерла на бетонных блоках. У входа, прислонившись к обшивке, откровенно скучал охранник. Курт коротко кивнул ему и обернулся к Алексу.

— Жди здесь, — бросил он и скрылся в железном чреве вертолёта.

Охранник лишь лениво проводил его взглядом, не проронив ни слова, и снова уставился в серую пелену дождя. Алекс остался один. Чтобы хоть как-то отвлечься от холодной влаги, пропитывающей одежду, он принялся наблюдать за тем, что творилось вокруг.

Его внимание привлекла перепалка на противоположной стороне площадки. Прямо под навесом чумазый механик в промасленном до зеркального блеска комбинезоне в сердцах ударил тяжёлым гаечным ключом по корпусу старого дребезжащего агрегата. Гулкий лязг металла на мгновение перекрыл шум ливня.

Механик — жилистый, смуглый мужчина, чьё лицо даже под слоем мазута сохраняло резкие южные черты, — сорвал с головы засаленную кепку, открыв копну жёстких иссиня-чёрных кудрей, тронутых сединой.

— ¡Maldita sea! — прорычал он, и в его хриплом голосе отчётливо прорезался резкий, рокочущий акцент. — Я тебе что говор-рил, мучачо? Не лей эту гр-рязную жижу в бак! Фор-р-сунки опять забились! Он же захлебнётся у нас пр-р-ямо сейчас!

— Но мастер, я думал… — начал было парень, но механик не дал ему договорить.

— Ты думал? — он угрожающе взмахнул ключом. — Послушай меня внимательно, мучачо. Есть вещи, о котор-р-ых не надо «думать». Надо пр-р-осто делать. Эта машина стар-р-рее моей бабушки, она не пер-р-реварит твой сур-р-рогат! Entiendes?

Механик ткнул замасленным пальцем в сторону топливного бака.

— Тепер-рь фильтр-р-руй топливо! Марлю в два слоя клади! Не в один, не в полтора, а именно в два! Если я ещё раз увижу, что ты кор-рмишь эту машину мазутным дер-р-рьмом без очистки, te lo juro, я заставлю тебя вылизывать всё языком. Ты меня понял, мучачо?

Алекс заворожённо наблюдал за ними. Монотонный гул работающего дизеля вперемешку с рокотом дождя по железным крышам создавали плотный шумовой кокон, отсекающий его от реальности. Он смотрел на грязные руки механика, на блёклый свет лампочки и на миг словно провалился в пустоту собственного разума.

— Алекс! — позвал Курт со стороны вертолёта, но путник не шелохнулся, продолжая безучастно смотреть в одну точку.

Лишь когда Курт крикнул гораздо громче, его голос наконец прорвал пелену дождя:

— Эй, мечтатель! Ты там уснул, что ли?

Алекс резко обернулся, возвращаясь в реальность. Курт стоял у проёма вертолёта, слегка прищурившись и нетерпеливо постукивая по обшивке. Он коротко кивнул внутрь:

— Пошли. Коваль ждёт.

Алекс двинулся следом, пригнув голову, чтобы не задеть низкую раму. Внутри «брюхо» старого Ми-8 превратили в подобие кабинета, где каждый сантиметр пространства дышал суровой практичностью. Пространство было узким и душным. Под потолком на оголённом проводе, вперемешку с мотками проводов и пучками сушёного табака, висела одинокая лампа. Она время от времени мелко подмигивала, и в эти моменты тени в углах кабины пускались в пляс.

По стенкам вертолёта были расклеены пожелтевшие карты, местами укреплённые изолентой. Вдоль бортов стояли стеллажи, сооружённые из пустых оружейных ящиков; они были забиты микросхемами, катушками медной проволоки и инструментами. В углу мерно мигал тусклыми огнями старый армейский радиопередатчик, из динамика которого доносилось лишь едва слышное шипение статики. На переборке, прямо за спиной хозяина, на стальном крюке покоился тяжёлый бронежилет и кобура с пистолетом — оружие выглядело безупречно ухоженным на фоне общей захламлённости кабины.

За столом — листом дюралюминия, привинченным к двум грузовым ящикам — сидел мужчина лет пятидесяти. Он расположился в потрёпанном пилотном кресле, всем весом откинувшись на спинку. Лицо его представляло собой карту шрамов; один глаз был живым и смотрел пристально, второй же был заменён механическим протезом, который светился в полумраке ровным красноватым огнём.

Рядом стоял кто-то ещё — высокий, сухой, с холодным, как у рептилии, взглядом. Он привалился плечом к металлической обшивке и скрестил руки на груди, не сводя с гостя тяжёлого взора. На столе, среди россыпи железок и деталей, стояли две помятые жестяные кружки и плотно закупоренная бутылка из мутного стекла. Рядом темнел корпус керосиновой лампы с потухшим фитилем, стояла полная окурков пепельница и лежал раскрытый кожаный чехол с принадлежностями для чистки оружия.

Хозяин кабинета медленно вертел в пальцах тонкую пластину. При каждом касании его огрубевшей кожи ключ вспыхивал ярче, выбрасывая в полумрак резкие голубые блики, но стоило пальцам разжаться — свет тут же затухал.

— Садись, — коротко бросил мужчина, не глядя на Алекса.

Тот опустился на стул. Холодная вода с промокшего плаща стекала по рукавам, собираясь на ладонях. Алекс невольно сжал кулаки, выжимая лишнюю влагу прямо на пол. На несколько секунд в кокпите повисла тяжёлая, почти осязаемая пауза. Мужчина наконец поднял голову и несколько долгих секунд молча буравил гостя суровым взглядом. Внутри механического протеза что-то едва слышно щёлкнуло, когда оптическая ириска сузилась, фокусируясь на лице Алекса.

Наконец он небрежно отложил пластину на край стола и потянулся к бутылке. Снаружи глухо рокотал дождь, подчёркивая мёртвую тишину внутри.

— Меня зовут Виктор Коваль. Добро пожаловать в моё скромное убежище, — голос его был хриплым, с металлическими нотками. Он говорил чисто, однако в его манере слышался едва уловимый, но твёрдый русский акцент.

Коваль обвёл свободной рукой тесное пространство, показывая свои хоромы.

— Почему вертолёт? — Коваль криво усмехнулся, отчего сетка шрамов на его лице натянулась.

С сухим щелчком он выдернул пробку и принялся неторопливо разливать мутную жидкость по жестяным кружкам. Резкий спиртовой дух мгновенно заполнил тесное, пропитанное запахом гари пространство.

— Ответ простой: советская сталь. Надёжная. Не боится времени. Говорят, страны, которая создала эту машину, не существует уже лет… сколько?

Коваль повернул голову к своему молчаливому другу. Тот, всё так же не сводя глаз с Алекса, лишь равнодушно пожал плечами:

— Не знаю. Лет сто пятьдесят, может.

— Во! — Коваль поднял указательный палец, акцентируя внимание на этой цифре. — Полтора столетия в небытии. Страны нет, а железо продолжает жить… Даже этот кокпит, если принюхаться, до сих пор пахнет заводской краской.

Он сделал глубокий вдох, на мгновение прикрыв глаза, будто упиваясь этим запахом.

— Чувствуешь?

Алекс, чья промокшая одежда липла к телу тяжёлым холодным коконом, лишь неопределённо повёл плечом. В нос ему били совсем другие запахи: едкая гарь от работающего снаружи дизеля, тяжёлый, почти осязаемый дух застарелой машинной смазки и кислый аромат крепкого самосада, которым насквозь пропиталась кабина. К ним примешивался запах прелой кожи старых кресел и вонючий пар от его собственного мокрого плаща.

— Честно говоря... нет, — хрипло отозвался он.

Коваль не обратил на его ответ никакого внимания. Наполнив кружки наполовину, он плотно вгнал пробку обратно в горлышко и резким движением пододвинул одну из них к Алексу. Металл противно звякнул об алюминий, несколько капель выплеснулось на дюралюминиевый лист стола.

— Пей, — коротко велел он. Оптическая линза в его глазнице едва слышно шелестнула, настраивая фокус на лице гостя. — За встречу.

Алекс непонимающе нахмурился — эти два последних слова прозвучали на совершенно незнакомом ему, чужом языке.

Коваль едва заметно усмехнулся, заметив его замешательство, и тут же перевёл:

— Это по-русски. Означает «За нашу встречу».

Алекс осторожно взял кружку. Едва он поднёс её к лицу, как в нос ударил едкий запах — смесь технического спирта, прелых грибов и чего-то острого, напоминающего хлорку. У Алекса перехватило дыхание. Он невольно отпрянул и отвёл руку в сторону, жадно глотая спёртый воздух, которого в тесном кокпите и так катастрофически не хватало.

— Что это? — с отвращением спросил он. Слова выдавились с трудом, застревая в горле.

Коваль едва заметно усмехнулся, его механический глаз на миг блеснул ярче.

— Мы называем это «Искра». Выжимка из древесного гриба, очищенная через уголь и настоянная на дикой горчице. Обязательно полгода в темноте. Если хоть малейший лучик света попадёт — считай, пропало. Самое чистое пойло в этих краях. Любая зараза в желудке дохнет через секунду.

Алекс посмотрел на мутную жижу, затем снова на Коваля. Перспектива вливать это в себя казалась безумием.

— Спасибо, — он попытался вернуть кружку на стол, — но я, пожалуй, откажусь.

Лицо Коваля мгновенно изменилось. Улыбка — или то, что её напоминало — исчезла. Он подался вперёд, и алый огонь в его глазнице вспыхнул с новой силой, становясь тяжёлым и пристальным.

— Пей, — повторил он низким, тяжёлым голосом.

Алекс почувствовал на себе ледяной взгляд Саймена. Делать было нечего. Он снова приблизил кружку к лицу и сделал решительный глоток.

Секунду ничего не происходило, а потом в горло словно плеснули расплавленный свинец. Алекс согнулся в приступе кашля, глаза мгновенно заслезились, а лёгкие спазматически сжались, отказываясь впускать воздух. Коваль откинул голову назад и громко рассмеялся. Саймен лишь коротко и сухо ухмыльнулся.

— Боже… Что это за дерьмо? — прохрипел Алекс, вытирая выступившие слёзы и пытаясь унять пожар, разгоревшийся где-то в районе солнечного сплетения.

— Есть такое, — кивнул Коваль. — Крепкая дрянь. Но здесь всё такое, Алекс. Либо ты привыкаешь к этой горечи, либо она тебя сжирает. Прямо как само это место.

С этими словами он поднял свою кружку и одним махом, не прерываясь, осушил её до дна. Коваль даже не поморщился, лишь на мгновение замер. Затем он с силой опустил пустую жесть на стол — металл громко и звонко ударил об алюминий, заставив подпрыгнуть пару железок, лежавших рядом.

Откинувшись на спинку пилотского кресла, Коваль привычно занюхал рукавом выцветшей куртки и громко шмыгнул носом — «Искра» всё же пробила даже его закалённые рецепторы. Пару секунд он сидел неподвижно, восстанавливая дыхание и глядя куда-то сквозь Алекса.

Когда взгляд хозяина кабинета снова стал острым и сосредоточенным, он небрежно отодвинул пустую жестяную кружку в сторону и этой же рукой снова взял со стола светящуюся пластину. Медленно, почти задумчиво, Коваль начал водить огрубевшим большим пальцем по рельефным цифрам «07», словно пытаясь нащупать в них ответ на свои вопросы. Под его нажимом прибор отозвался мягким, пульсирующим сиянием.

— Курт сказал, ты ключ нашёл?

Алекс, чувствуя, как в желудке всё ещё ворочается тяжёлый, обжигающий жар, перевёл взгляд на светящуюся пластину.

— Если вы эту штуку называете ключом... — он с трудом сглотнул, стараясь, чтобы голос не дрожал. — То да. Видимо, так.

Механический глаз Коваля едва заметно моргнул, сменив линзу с сухим щелчком.

— Ты знаешь, от чего он?

— Понятия не имею, — честно ответил путник. — Я думал, этот прибор — что-то вроде накопителя данных или старой батареи. Взял с собой, решив, что он может иметь хоть какую-то ценность при обмене.

— Ты в одном не ошибся: он действительно ценен, — Коваль подался вперёд, и его изрезанное шрамами лицо оказалось в тусклом круге света. — Этот ключ от секретного военного бункера.

Коваль сделал короткую паузу, давая словам осесть в тяжёлом воздухе кабины.

— Только вот в удачу я не верю. Смотрю на тебя и думаю… совпадение это или нет, что именно сейчас, когда он мне был так нужен, ключ оказался в моих руках? Слишком уж вовремя. А я, поверь, не привык полагаться на случай. Ты понимаешь меня?

— Не совсем, — пробормотал гость. Ему становилось всё неуютнее под этим пристальным, препарирующим взглядом.

— Где именно ты его нашёл?

Алекс снова сглотнул горькую слюну. Он отвёл взгляд и машинально начал сжимать рукава своей куртки, выжимая из них остатки дождевой воды. Грязные капли с тихим, размеренным стуком разбивались о дюралюминий пола.

— В большом городе, в паре дней пути отсюда, — начал он, вспоминая мёртвые улицы Фэйрхейвена. — Искал припасы. Забрёл в подвал одного из заброшенных зданий... Там наткнулся на труп. Сначала даже не понял, кто это — тело пролежало слишком долго и превратилось в мумию. Потом разглядел: девушка в военной форме. Решил обыскать — и нашёл при ней этот предмет. Он был крепко зажат в её кулаке, словно она не хотела выпускать его даже после смерти. Слабое голубое мерцание привлекло моё внимание… вот и забрал.

— Девушка в форме, значит... — протянул Коваль, и его голос стал заметно холоднее.

Оптический датчик в его глазнице с едва уловимым шелестом перенастроил глубину резкости. Коваль видел то, что было скрыто в полумраке: учащённый пульс на шее Алекса, мелкую дрожь его пальцев и то, как мышцы у глаз предательски сокращаются от напряжения. Картинка в его мозгу слегка зернила помехами, вызывая тупую боль в виске, но лидер привычно игнорировал её, анализируя каждое микродвижение путника.

Алекс не выдержал этой давящей паузы. Ему казалось, что красный свет протеза прожигает его насквозь.

— Ну да, девушка! — воскликнул он. — Что не так?

— Дело в том, Алекс, что мне чертовски сложно в это поверить.

— Но я говорю правду! — Алекс подался вперёд, его голос сорвался на хрип. — С чего мне тебе врать? Я всего лишь хотел обменять эту штуку на воду, и всё. Курт пообещал, что вы дадите мне её.

Коваль замер, перестав вращать пластину в пальцах. Глубоко вздохнув, он медленно перевёл взгляд на ржавую переборку вертолёта.

— Знаешь, Алекс, как этот кусок железа оказался тут? — начал Коваль тихим, почти вкрадчивым голосом. — Много лет назад, уже после того, как мир окончательно треснул, всё было иначе. Сначала каждый был сам за себя. Общины воевали с соседями за любую мелочь: за банку консервов, за глоток чистой воды, за кусок нержавейки. Ресурсов с каждым годом становилось всё меньше, а злости — всё больше.

Коваль сделал паузу, вглядываясь в пульсацию ключа.

— Потом появилась одна... контора. Aedificium. Слышал о такой?

Алекс отрицательно покачал головой. Коваль медленно перевёл взгляд на напарника, застывшего у него за спиной. Коваль ответил тяжёлым, полным скепсиса прищуром — в этом немом диалоге явно читалось сомнение: «Либо этот парень врёт, либо он всё это время жил под камнем».

— Нет? — он приподнял бровь, и в его хриплом голосе проскользнуло опасное любопытство. — Что ж, допустим. В общем, эти господа предложили общинам защиту. Сказали: «Платите нам дань, и мы наведём порядок». Но цену заломили такую, что собрать её было нереально. Люди отдавали последнее, голодали, но долг только рос.

Он криво усмехнулся, и шрамы на его щеке дёрнулись.

— Тех, кто не мог или отказывался платить, скармливали Каскадникам. Это безжалостные твари, мародёры, которые не знают слова «хватит». Они приходили ночью, вычищали поселения до костей, забирали всё до последней нитки. А людей... людей они просто хватали, связывали и уводили в неизвестном направлении. Никто их больше никогда не видел.

Алекс молча слушал, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого спокойного, будничного тона.

— Так продолжалось годами. Мы были как скот в загоне. Пока не появился один человек. Никто не знал, откуда он взялся и как его по-настоящему зовут, но он умел говорить так, что мёртвые готовы были встать. Он собрал нас — разрозненных, побитых, потерявших надежду — и сжал в один кулак. «Вместе проще победить», — говорил он. И мы поверили.

Коваль снова провёл пальцем по цифре «07».

— Мы решили, что пора перестать быть добычей. Собрали всех, кто мог держать оружие, и пошли в атаку на одно из главных гнёзд Каскадников. Хотели выжечь эту заразу раз и навсегда. Всё шло как-то слишком гладко... Позиции пустые, проходы открыты. Даже дурак бы понял, что здесь пахнет падалью.

Коваль чуть наклонил голову, и лампа над ним зловеще мигнула, бросив глубокие тени на его лицо.

— А когда мы осознали, что зашли в капкан, было уже слишком поздно. Огонь со всех сторон. Люди погибали один за другим.

Он говорил ровно, почти без эмоций, но Алекс заметил, как его пальцы мёртвой хваткой вцепились в края пластины. Голубое свечение внутри неё тут же отозвалось — оно перестало быть мягким и запульсировало резко, лихорадочно, выдавая истинное состояние хозяина кабинета.

— Я сразу сообразил: нас кто-то слил. Мы с горсткой бойцов были на фланге и успели вовремя отойти. Наткнулись на ангар. Старый, разваленный… а внутри стоял он. — Коваль громко постучал костяшкой по металлической переборке кабины, отчего по кокпиту разнёсся глухой, пустой звук. — Не спрашивай, как он там оказался. В те времена в таких дырах можно было найти что угодно. Вопрос был в другом — полетит ли эта груда железа.

Он сухо усмехнулся, глядя куда-то сквозь Алекса.

— Нам повезло. Среди нас был парень… раньше летал. Не на таком, конечно, но сказал: «Разберусь». Мы подняли эту «малышку» в воздух. Представь: половина приборов мертва, стрелки скачут, корпус скрипит так, будто сейчас лопнет по швам. Но он держался. Мы ушли красиво. Почти поверили, что вырвались, — Коваль криво усмехнулся, и сетка шрамов на его щеке натянулась. — Но сказка длилась недолго. Минут через двадцать приборы начали сходить с ума: стрелки заплясали, сигнальные огни замигали красным, а по корпусу пошла такая вибрация, что зубы начали крошиться. Мы быстро поняли, в чём дело — ещё там, на земле, когда мы прорывались к ангару под огнём, одна из шальных пуль пробила основной бак. Топливо всё это время хлестало наружу, а мы в горячке боя этого даже не заметили.

Он на мгновение замолчал, глядя на свои огрубевшие ладони.

— Знаешь, я до того дня в ангелов не верил. Считал это сказками для тех, кому не на что больше надеяться. Но то, что мы не превратились в огненный шар прямо там, на взлёте, когда раскалённый свинец прошивал бак с горючим... это было чёртово чудо. Мы должны были вспыхнуть как спичка и разлететься на куски, но каким-то невероятным образом не взорвались. Видимо, у этой старой машины была своя душа, и она решила нас пощадить.

Коваль тяжело вздохнул, его механический глаз на миг замер.

— Нас хватило километров на сто. Для птицы со вспоротым брюхом это был смертельный марафон. Когда первый двигатель чихнул и захлебнулся, мы уже видели эти скалы на горизонте. Второй движок сдох через пару минут. Наступила такая тишина, что я слышал, как кровь стучит у меня в ушах. Мы начали падать. Пилот выжал из этой махины всё, что мог, пытаясь удержать её на авторотации...

Он кивнул куда-то вперёд, в сторону лобового стекла, за которым царила серая мгла.

— Дотянули до этих гор на честном слове и голом упрямстве. Сели жёстко. Лопасти — к чёрту, разлетелись щепками об эти скалы. Корпус повело так, что двери заклинило. Но мы были живы, и это главное.

Коваль перевёл взгляд обратно на Алекса.

— После той заварушки доверие потеряло всякий смысл. Многие погибли, а те, кто выжил — разбрелись кто куда. Но были и такие, как я. Те, кто решил остаться здесь, у этого разбитого корыта. Не потому, что нам так полюбились эти места, а потому, что идти было больше некуда. Всё, за что мы дрались, во что верили и ради чего проливали кровь — всё это к тому моменту превратилось в пыль.

Он наклонился вперёд, и его механический глаз зажужжал, фокусируясь на зрачках гостя.

— Но знаешь, что самое забавное? Война никуда не делась. Она продолжает жить… вот здесь… внутри. — Он с силой постучал пальцем по своей груди. — Я начал сначала. Собрал людей. Таких же потерянных, как и я. Дал им крышу, еду… причину не сдохнуть в первый же месяц. А этот вертолёт… он остался как напоминание. О том, что даже самый дохлый кусок железа может дотянуть до цели… если очень надо.

Коваль замолчал, изучая реакцию гостя. Алекс, не желая казаться невежливым, почесал грязную бороду и осторожно произнёс:

— Звучит… драматично. Только я всё равно не понимаю, как эта история связана со мной?

Коваль секунду помолчал, затем аккуратно положил светящуюся пластину обратно на дюралюминиевый лист стола. Он впервые встал с кресла и вытянулся во весь рост. В тесном кокпите он казался огромным, почти задевая макушкой потолок. Подойдя к лобовому стеклу, за которым всё так же беспросветно хлестал дождь, он ответил, не оборачиваясь:

— Понимаешь, Алекс... твоя история слишком сильно напоминает мне прошлое этого самого вертолёта. Слишком всё у тебя выходит гладко. А в моём мире «гладко» — это синоним слова «западня».

Коваль резко развернулся и подошёл к Алексу вплотную, нависая над ним.

— Я дам тебе воду, как и обещал Курт. И ты сможешь уйти. Но с одним условием.

— Каким? — настороженно отозвался Алекс.

— Завтра на рассвете я со своими людьми намерен отправиться к бункеру. Ты пойдёшь с нами. Заберём оттуда всё, что нам нужно, и ты поможешь это нести — лишние руки нам не помешают. Если всё пройдёт чисто — ты свободен. Но... — Коваль сделал паузу, и его механический глаз на мгновение замер, зафиксировав фокус, отчего красный блик на лице Алекса стал предельно чётким. — Если вдруг что-то пойдёт не так. Если у меня возникнет хоть малейшее сомнение, если мне хоть на секунду покажется, что всё это попахивает ловушкой...

Коваль медленно сложил пальцы в виде пистолета и приставил указательный палец прямо к переносице Алекса. В тесной кабине стало так тихо, что было слышно только биение сердца.

— ...Считай, что твой путь закончится прямо там. Ты будешь первым, кому я всажу пулю в лоб.

Алекс заметно сглотнул, чувствуя холод, исходящий от лидера лагеря, но промолчал. Выдержав паузу, Коваль убрал руку и вернулся в своё кресло, будто напряжение только что не искрило в воздухе.

— А пока иди. Тебе нужно поесть и привести себя в порядок. Курт о тебе позаботится. Завтра тебя ждёт длинная дорога.

Коваль трижды гулко ударил ладонью по металлическому борту вертолёта. Звук отозвался в железном чреве машины резким эхом. Почти мгновенно в проёме показался Курт.

— Вызывали? — коротко спросил он, переводя взгляд с командира на гостя.

— Да. Позаботься о нашем новом друге, — Коваль выделил интонацией последнее слово, и на его лице на миг промелькнула жёсткая усмешка. — Накорми его чем-нибудь и проследи, чтобы он высушил одежду. Не хватало ещё, чтобы он слёг с лихорадкой прямо у нас в лагере. У нас лишних антибиотиков нет.

Курт коротко кивнул, его лицо оставалось беспристрастным:

— Слушаюсь. Идём.

Едва за Куртом и Алексом закрылась дверь, напряжённая атмосфера в кабине немного разрядилась. Коваль шумно выдохнул и, не снимая тяжёлых, перепачканных грязью ботинок, закинул ногу на ногу прямо на край импровизированного стола.

Саймен наконец отлип от переборки. Он медленно обошёл стол и опустился на тот самый табурет, на котором только что сидел Алекс.

— Что думаешь, Саймен? — негромко спросил Коваль.

Голос Саймена прозвучал резко и сухо, как треск ломающейся кости:

— Странный тип. И история его шита белыми нитками.

Коваль не поднял взгляда. Его пальцы продолжали мерно поглаживать холодную поверхность ключа.

— Думаешь, наврал? Про город и ту девушку в подвале?

— Не сомневаюсь, — Саймен шагнул в круг света и заглянул Ковалю в глаза. — Фэйрхейвен кишит «тихими», сам знаешь. На моей памяти оттуда ещё никто живым не возвращался.

В кабине повисла короткая, натянутая пауза. Было слышно, как дождь неистово сечёт металл обшивки. Саймен помедлил, словно взвешивая, стоит ли переходить черту, но всё же позволил себе задать прямой вопрос:

— Виктор, ты уверен, что нам вообще стоит тащиться к этому бункеру?

Коваль ответил не сразу. Его механический глаз медленно вращался, совершая калибровку в полной тишине, а в живом глазу отразилась застарелая, накопившаяся за долгие месяцы тревога.

— У нас нет выбора, — в его голосе больше не было командирского металла — только бесконечная усталость. — Ты сам знаешь расклад. Ресурсов почти не осталось. Фильтры для воды забиты в хлам, мы пьём ржавчину. Дизельный генератор захлёбывается. Хорхе говорит, что той жижи, которую мы называем топливом, едва хватит на пару недель. А солнечные панели... сам знаешь, без аккумуляторов это просто бесполезные куски стекла. Если не найдём замену — лагерь не переживёт зиму.

Коваль снова перевёл взгляд на светящуюся пластину ключа. Саймен нахмурился:

— Но откуда тебе знать, что в этом бункере есть всё, что нам нужно? Вдруг там такие же пустые полки, как и везде?

— У меня есть свои источники, Саймен, — Коваль криво усмехнулся и впервые посмотрел другу прямо в глаза. — Этот бункер стоит нетронутым уже больше двадцати лет. Я уверен: он забит доверху всем, в чём мы так отчаянно нуждаемся.

Саймен промолчал, обдумывая слова командира. Спор был бессмысленен — он знал, что Коваль прав. В этом мёртвом мире риск был единственным способом остаться в живых ещё на один день.

• • •

Курт вывел Алекса из «брюха» вертолёта обратно под проливной дождь. Они прошли несколько десятков метров между припаркованными остовами техники и нырнули под широкий навес, где в глубокой яме весело трещал большой костёр.

Возле огня уже сидели несколько человек. Старушка в наброшенной на плечи мешковине впилась в незнакомца острым, колючим взглядом, не мигая. Рядом с ней пацан, на вид лет десяти, откровенно скучал: он поджигал кончик длинной ветки и сосредоточенно тыкал ею в раскалённые угли, выбивая снопы искр. Были и другие — тёмные фигуры, закутанные в тяжёлые шерстяные одеяла. Они тихо перешёптывались, и хотя их разговоры были короткими и лаконичными, сами звуки человеческой речи казались Алексу удивительно приветливыми в этом сыром, промозглом лагере.

— Располагайся, будь как дома, — Курт указал на свободное место у края ямы. — Сейчас принесу тебе чего-нибудь пожрать.

Он развернулся и исчез в стене дождя. Алекс остался один под прицелом чужих глаз. Помедлив, он пристроился поближе к теплу, подставляя огню продрогшие, синие от холода руки. Сидевший напротив мужчина молча протянул ему колючее шерстяное одеяло.

— Спасибо, — выдохнул Алекс.

Тот лишь молча, одними уголками губ улыбнулся и снова вернулся к созерцанию пламени.

Нужно было что-то делать с вещами. Алекс чувствовал, как ледяная влага высасывает из тела последние силы. Немного смущаясь пристальных взглядов, он начал медленно стягивать с себя промокшую одежду. Плащ и куртка весили целую тонну. Он аккуратно разложил их на камнях у самого костра, надеясь, что жар быстро вытянет из них воду. Его била крупная дрожь, зубы начали выстукивать мелкую дробь, и он как можно скорее закутался в подаренное одеяло, подтянув колени к подбородку.

Немного согревшись, Алекс вспомнил про рюкзак. Лямки и ткань были напитаны водой, словно губка. Он осторожно вытряхнул содержимое на сухой песок у края костровища. Предметов было немного, и он начал молча перебирать их, пока взгляд не остановился на книге.

Сердце Алекса болезненно сжалось. Страницы напитались водой и разбухли, превратив томик в тяжёлый, бесформенный кирпич. Он попытался приоткрыть обложку, но бумага поддалась с трудом — буквы поплыли, превращая строчки в серые, абсолютно нечитаемые пятна. Алекс держал её в руках гораздо дольше, чем следовало, чувствуя тяжёлый ком в горле. В этом мире, где всё рассыпалось в прах, эта книга была его якорем, его учителем. Теперь же он смотрел на неё и чувствовал горечь утраты — словно на его глазах медленно и беззвучно умирал старый, единственный друг.

— Это «Дон Кихот»? — вдруг раздался негромкий голос.

Алекс вздрогнул и поднял голову. Тишину прервал негромкий вопрос мальца, сидевшего напротив. Тот всё так же кутался в своё одеяло, и из-под наброшенной на голову ткани виднелись только блестящие глаза, неотрывно прикованные к размокшей книге.

— Что? — переспросил Алекс, не сразу вернувшись из своих мыслей.

— Твоя книга. Это «Дон Кихот»? — повторил парень, кивнув на облупленный корешок.

Алекс невольно взглянул на обложку. Сквозь слой грязи и водяные разводы всё ещё проглядывали остатки названия и выцветший рисунок: тощий, нескладный рыцарь на костлявой лошади и его приземистый оруженосец.

— Ага, — ответил он после паузы. — Была когда-то.

— Мне жаль. Хорошая книга, — искренне посочувствовал малец.

Алекс молча кивнул. Внутри что-то болезненно кольнуло. Он не ожидал встретить в этом месте ребёнка, которому знакома классика из «того» мира.

— Ты знаешь эту историю? — удивленно спросил он.

— Мама рассказывала, когда я не мог заснуть, — парнишка пододвинулся ближе к огню, грея ладони. — А ты знаешь, кто мой любимый герой?

— Нет. И кто же?

— Николас. Знаешь, почему?

— Почему? — Алекс нахмурился, тщетно пытаясь вызвать из памяти этот образ.

— Он единственный, кто ясно видел, что происходит с Дон Кихотом, — серьёзно ответил малец. — Он был его другом, он просто хотел вернуть его домой.

Алекс промолчал. Он прочёл лишь малую часть книги, да и ту — урывками, с середины, перескакивая через вырванные страницы. Имя Николаса ничего ему не говорило, и эта пустота в памяти снова отозвалась глухой тревогой.

— А кто твой любимый герой? — не унимался малец, вытягивая его из раздумий.

— Не знаю... — Алекс отвёл взгляд от огня на серые кляксы страниц. — Наверное, сам Дон Кихот.

— Почему он? — удивился парень. — Он ведь сумасшедший. Бросался на мельницы, думал, что это великаны. Он всё перепутал.

Алекс на мгновение закрыл глаза, ощущая, как тепло костра приятно печёт лицо, разглаживая морщины усталости.

— Вовсе нет, — тихо, но твёрдо произнёс он, словно защищая кого-то очень близкого. — Он не сумасшедший.

— Почему? — с искренним любопытством спросил малец.

— Он просто забыл, кем он был на самом деле. И решил стать тем, кем хотел быть.

Мальчишка замолчал, обдумывая услышанное. Между ними повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев и глухим рокотом дождя по тенту. Они могли бы просидеть так до рассвета, но из темноты одного из бараков донёсся резкий женский голос:

— Томас! Живо спать! Уже поздно!

Парень вздохнул, нехотя поднимаясь и плотнее запахивая одеяло.

— Мне пора, — он замялся на секунду. — Спокойной ночи.

— Спокойной, — ответил Алекс.

Томас развернулся, сделал несколько шагов к тени, но остановился, словно не мог уйти, не оставив за собой последнее слово. Он обернулся к Алексу и негромко, но убеждённо произнес:

— И всё-таки он был сумасшедшим.

С этими словами он растворился в темноте. Алекс долго смотрел ему вслед. Потом снова перевёл взгляд на книгу. Дождь окончательно уничтожил бумагу, но слова о «забывшем себя рыцаре» теперь жгли разум сильнее, чем жар костра — ладони. С тяжёлым сердцем он отложил книгу в сторону, понимая, что спасать там больше нечего.

Тишину, нарушаемую лишь треском догорающих углей, прервал голос Курта. Алекс вздрогнул и обернулся. Сталкер стоял перед ним, держа в руках помятую жестяную тарелку с приличным куском жареного мяса и армейскую флягу.

— Вот, держи, — коротко бросил он, протягивая еду и воду.

Алекс принял дары. Фляга оказалась удивительно тяжёлой — непривычный, почти забытый вес для того, кто привык ценить каждую каплю. Курт скользнул взглядом по вещам Алекса, которые тот бережно разложил у огня на просушку, и добавил:

— Спать можешь тут же, у костра. Не замёрзнешь.

— Спасибо, — выдохнул Алекс.

Курт ничего не ответил. Он лишь коротко кивнул и, развернувшись, скрылся в серой стене дождя.

Оставшись один, Алекс на мгновение замер. Он осторожно отложил тарелку в сторону и первым делом, дрожащими от нетерпения пальцами, откупорил флягу. Она была наполнена водой до самого верха. Алекс припал к горлышку, делая несколько огромных, жадных глотков. Чистая влага смывала вкус соли и пыли, наполняя тело силой.

Затем он взял тарелку. Мясо было тёплым и пахло дымом. Ухватившись за него одной рукой, Алекс впился зубами в жёсткую плоть. Он ел быстро, тяжело дыша и жадно пережёвывая каждый кусок, чувствуя, как горячий жир пачкает пальцы и подбородок. В этот момент для него не существовало ни холодного лагеря, ни жуткого Коваля, ни погибшей книги. Был только этот вкус и тепло, медленно разливающееся по жилам.

Доев последний кусочек, он бережно облизал пальцы и, прижав к себе полную флягу, словно величайшее сокровище, поглубже закутался в шерстяное одеяло.

Несмотря на гул генератора и бесконечную дробь ливня по жестяной крыше, сон пришёл быстро. В эту ночь ему не снились ни руины, ни мёртвые города. Ему снилось яблоко — ярко-красное, сочное и такое хрустящее, что звук этого хруста казался ему самой прекрасной музыкой в мире.

Ночь в лагере «Икар» тянулась мучительно долго. Алекс то и дело просыпался, чувствуя, как колючее шерстяное одеяло раздражает кожу, а сырой воздух пробирается под плед. Он долго ворочался, глядя на медленно гаснущие угли, пока накопленная за дни пути усталость наконец не взяла своё, погрузив его в тяжёлое, безрадостное забытьё.

Разбудили его несколько лёгких, но настойчивых толчков сапогом в бок. Алекс с трудом повернул голову, щурясь и пытаясь разомкнуть слипшиеся веки. Над ним, размытой тенью в предрассветных сумерках, стоял Курт.

— Подъём, турист. Уже рассвело.

Лицо сталкера было спокойным, но вчерашнее мимолётное дружелюбие испарилось без следа. Алекс моргнул, окончательно приходя в себя. Ледяной воздух, въедливый запах гари, серый свод ангара над головой… Реальность навалилась мгновенно, вытесняя остатки сна.

— Собирайся. Коваль не любит ждать.

Алекс с трудом сел, чувствуя, как ломит натруженное тело. Он протянул руку к одежде, разложенной у самого края кострища, и ощупал её. Ткань за ночь полностью высохла и, к его удивлению, всё ещё оставалась тёплой от тлеющих углей. Этот слабый жар, коснувшийся пальцев, показался Алексу лучшим подарком за всё время его странствий.

Стараясь не растерять это мимолётное тепло, он начал торопливо одеваться. Жёсткая ткань куртки и плаща теперь не казалась такой враждебной; она согревала озябшее тело, придавая сил для предстоящего пути.

...

Спасибо за интерес к этой истории!

Проект развивается постепенно — он большой, и его завершение потребует времени.

Если вы хотите продолжить читать черновики и следить за процессом, это можно сделать на моём личном канале.

Вся информация об этом есть в моём профиле.