В гостях у Паши Кардинала. Ялмонт

Размер шрифта: 13

ISBN 978-5-0067-3884-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В гостях у Паши Кардинала

Наконец Пашу Кардинала заметили… Устроили выставку его картин в одной из известных галерей… Я пришел его поздравить. Он сидел в инвалидном кресле и улыбался поздравляющим. Их было много. Невероятно много. Я поцеловал его, поздравил и подарил свою новую книжку пьес. Он небрежно сунул ее в карман, схватил меня за куртку, притянул к себе и прошептал: «Суки! Эти картины я нарисовал 40 лет тому назад! Где вы были, идиоты! Мне 70! Я еле жив! На хер мне эта выставка! Вы опоздали, идиоты!»… Я еще раз поцеловал его, осмотрел картины и ушел…

Ну, теперь я испытываю потребность рассказать о Паше и о наших отношениях, которые омрачились лишь однажды. Серьезно или нет- не знаю до сих пор. Мы дружили с ним очень давно, с юношеских лет. Мы познакомились в гостях у Кости Карабаса, известного артиста. Я тогда учился в консерватории, а Паша в Суриковском.

Паша был еще здоров, красив, бешено эмоционален, удивительно оригинально острил, и, естественно, был центральной фигурой. Я не помню, как детально происходила встреча, помню только, Костя Карабас, разыгрывая какого —то яркого гуляку, смахнул со стола все бутылки, рухнул на него и запел..Потом уснул. А мы с Кардиналом (кличка с детских лет) и еще пара барышень, схватили такси и ночь просидели в ресторане Внуково. Это был единственный ресторан в Москве, который работал круглосуточно. После этого мы с Пашей сдружились. Но виделись не часто. Я весело и не без удовольствия работал в театре оперетты, а Пашка заболел. Схватил какой -то вирус потерял способность к передвижению. Больницы, страдания… Ну в общем наши контакты прекратились. Прошло много лет. Мы с Ларисой, моей женой, сняли квартиру в пятнадцати минутах ходьбы от Кардинала. Он жил один. Жена и сын от него отдалились, но не забросили его совершенно. Еду привозили, что-то готовили и уезжали. Как Паша жил, я знал. Он на костылях передвигался по квартире, рисовал, никто его картинами не интересовался, хотя он по интернету рассылал их по всему миру. В общем ему было трудно. И поэтому я решил его навестить. К тому же мне некому было рассказать, что у меня состоялись сразу две премьеры: в маленьком Питерском театре, и в большом Липецком…

Был декабрь. Теплый, снежный… Идти было приятно. Прихожу. Дверь отворилась, и я увидел половину Паши. Он стоял на костылях, ноги лежали за ним. Так что их плохо было видно. Квартира Паши была в страшном забросе, но это не важно. Мы сели за стол, Паша выставил литровую бутылку виски, и мы, смеясь и вспоминая прошлое, выпили по рюмке. Я похвалил его картины, сказал, что не понимаю, почему они не пользуются успехом, и рассказал, что мои пьесы ставят, что происходит это редко, но происходит. Рассказал я об этом потому, что половину литровой бутылки мы уже выпили. Когда Паша услышал про мои премьеры, у него на секунду дико вспыхнули глаза. Но на секунду! Я, пьяный, веселый, предельно благодушный, не обратил на это внимание. Мы выпили еще по рюмке и Паша, вдруг, странно улыбнувшись, сказал:

– Хочешь попробовать кашу по – шотландски?

Я, смеясь, и еле удерживаясь на стуле, согласился съесть любую кашу из его рук. Паша разогрел овсянку, бросил туда масло, а потом налил в нее виски:

– Ешь! – улыбаясь сказал Паша. – Ты обалдеешь!

Я стал есть и очень быстро потерял способность к соображению. Я не понимал, что ел. Это была каша для кого угодно, только не для меня, диабетика, травмированного и набитого лекарствами. Часа в три ночи я захотел лечь спать, но Паша не позволил. Он сказал, что ждет какую —то даму и я, естественно, могу ему помешать. То, что он врал, я не понимал. И вообще ничего не понимал. Я вышел на улицу и не знал, как мне попасть домой. Паша открыл окно и указал дорогу в противоположную сторону. Через час я очнулся, лежа в снегу. Шапка лежала рядом. Я отрезвел совершенно. Небо было темно синим, сверкали звезды. Воздух показался мне райским, свежайшим. Такой прохладный! Такой мягкий! Я встал и обнаружил, что лежал в двух шагах от дома. Рядом с липами, которые летом расцветали желтыми цветами и чудесно пахли.

Лариса, увидев меня, серьезно присыпанного снежком, побелела и не могла говорить. Но это быстро прошло. Я выпил стакан чая и лег спать.

Что хотел сделать со мной Паша? Ну, подумаем… В три часа ночи, зимой, выставить из дома друга, совершенно пьяного, и тоже больного и еле стоящего на ногах… Что это значило? Это значило, что он хотел, чтобы я замерз, и больше не травмировал его своими рассказами о своих премьерах.

Прошло несколько месяцев после Пашиной выставки. И мне попалась заметка, что Пашины картины купил известный африканец, что он забрал Пашу к себе, вылечил его, и теперь у Паши все прекрасно. В Габоне у него есть лошади, жирафы, быки, на которых он гоняет с утра до вечера. Всласть!

Еще мне приснилось, что Паша бродит по райским тропинкам и перекрашивает фрукты и цветы так, как считает нужным! Великому художнику можно все!

Ледяные прогулки

…Ох, как мне хочется вернуться в 1976 год! Ужасно хочется! Невыносимо хочется! Но… Ладно! Вспомним что было!

Год 1976! Мне 26 лет. Я только что ушел из театра Оперетты, в котором, не без удовольствия, проработал два года… Там было хорошо, но мне довольно скоро стало скучно… Надо было идти вперед… Куда? Я не знал… А, наплевать! – думал я. Надо оглядеться… Я молод, все еще впереди… И что – нибудь в жизни обязательно получится… Так и вышло!

Пришла зима… И получились Ледяные прогулки… Что это такое? Все просто! Москва в снегу! Солнце, небо голубое! Я одеваю шубу, шапку, кладу в карман бутылку портвейна и выхожу на улицу. Главная часть прогулки начинается с метро Парк Культуры. И дальше, пешком, до площади Восстания.

…Как красива! Как обаятельна была тогда Москва! Широкие проспекты! Машин мало! Воздух чудесный! Иди себе, пей портвейн и мечтай! Ты хочешь стать писателем? Получится! Ты хочешь встретить красивую, милую девушку, которой ты будешь не безразличен? Получится! Ты хочешь попробовать цековское Киндзмараули номер 20? Получится! Ты скоро напишешь великолепную пьесу и тебе за нее дадут кучу денег? (Тогда это было так). Получится! Получится все!

Иду. Вот кафе около Смоленки. Вхожу. Чудесный запах кофе. Продавщица, красивая молодая женщина, кроме кофе предлагает свежие венгерские булочки. Сколько вкуснейшей выпечки было в наших кафе!

Иду дальше. Через час вхожу в дом, где меня ждут. В квартире молодые женщины- актрисы и мой армейский друг, известный актер, Костя Карабас (настоящая фамилия). Он с ходу передразнивает меня и начинается смех, разговоры… Вино – стакан за стаканом. Все ждут, когда я начну выступать. Я начинаю что – то рассказывать, придумывать… Истории одна за другой рождаются в моей голове. Все смеются. Вино кончилось. И весёлый поход за новыми бутылками. Пьем. Я опять рассказываю. Актрисы смотрят на меня с недоумением. Почему я ни за кем из них не ухаживаю? Почему никому из них Саша Староторжский, этот занимательный тип, не делает предложение? Они не понимали, что меня интересует театральная компания, в которой мне было весело. И больше ничего! Да я и сам это не очень понимал. Наконец моя сумасшедшая жизнерадостность гонит меня куда – то дальше. Я прощаюсь, выхожу на улицу, ловлю машину, и через 10 минут я в Театральном ресторане. (У меня сохранился пропуск, благодаря которому я мог туда попасть.) Мест нет. Я покупаю бутылку и стоя пью ее в каком – то углу. Кругом бродят знаменитые артисты – интересно! Одна из артисток смотрит на меня со значением. А почему бы и нет? Я был молод, интересен, прекрасно одет… Что -то она во мне прозревала…

Ближе к ночи начинался хаос. В закрывающийся ресторан с боем врывались театральные люди, но это было обычное дело. Я допивал вторую бутылку, одевался, выходил на Пушкинскую площадь и шел домой. Ночь! Москва ярко освещена! Народу полно! Всем хорошо! Всем весело! Масса счастливых лиц!

Через два часа я дома. От ресторана до дома шел пешком. Сколько сил! Какая могучая радость жизни!

Мама уже спала. Я залезал в теплую ванну и мгновенно засыпал. Просыпался утром, когда вода становилась холодной. Я вылезал из ванны и, дрожащий от холода, укладывался в свою кровать. Спать! Скорее спать!

Утром я пил чай с вкуснейшем сыром и потрясающим хлебом. (Я тогда не понимал, что они такие). И садился за письменный стол. Три, четыре часа работы, и на улицу! Меня ждет Ледяная прогулка! Прощай милый 1976 год! Я благодарен судьбе за тебя!

Рождественская ночь

…Наступило Рождество! Я отметил его с максимальной ответственностью! Выпил стакан массандровского портвейна и три рюмки коньяка. Меня слегка качнуло, но я отнёсся к этому равнодушно… Я привык… И что же мне теперь делать дальше? Душа требовала продолжения празднования… В соседней комнате веселилась компания моей дочери… Жена была с ними… Пили они какую- то странную смесь кока -колы и виски, и что -то ещё из ярких банок… Судя по громкости голосов смесь подействовала на них так, как они и хотели! Прекрасно! Это было мне на руку! Я хотел с крымским вином выйти во двор и продолжить там празднование Рождества. Небо синее! Луна сияет! Звёздочки светятся! Кругом лежит снег! Белейший, чистейший! Москва родная! Я хочу выйти к тебе поближе и подышать твоим воздухом! Но! Если жена увидит куда я собрался, она меня ни за что не выпустит! Начнутся разговоры про здоровье, про лекарства, про режим… Нет, не хочу! И мне повезло! Выскользнуть мне все- таки удалось!

…Я живу на улице Большая Никитская, бывшая улица Герцена, (её переименовали в Никитскую. Герцен, святое имя, как можно было?). Впрочем они и улицу Пушкина переименовали. Задыхаясь от быстрого хода, я вышел во двор. Сел на скамейку и достал бутылку. Открыл её, глотнул и вдруг услышал тихий, мужской голос:

– Не надо, Саша! Не пей!

Рядом со мной сидел незнакомый мужчина в тёплой, чёрной, монашеской одежде. Откуда он взялся?! Я вгляделся в него и с ужасом и восторгом узнал Николая Семеновича Лескова! Меня затрясло, но я спросил:

– Николай Семенович, это вы!?

ЛЕСКОВ. Да, голубчик, это я… Успокойся и слушай меня! Лев Николаевич Толстой прислал меня к тебе, поскольку такие как ты, надежда русской литературы. Дорогой мой, тебе нужно успокоиться! Иначе… Ну ладно!

Лесков вынул из одежды маленькую книжечку и сказал:

– Это мой дневник… Ты тоже там есть… Вот что ты написал вчера, цитирую: Как так? в спектакле по Лескову, нет текста самого Лескова! Этой драгоценности русской литературы! Ну и что они ставят? Это же бред! Безумие! Они сломали все! Вандалы! Варвары! Муд…

Лесков закрыл книжечку и спрятал её, словно в себя самого.

ЛЕСКОВ. Дальше не будем… Дальше- поток запретных слов… Саша, ты свою бутылку поставь под лавку, а я тебе дам другую… Лев Николаевич тебе прислал…

Я сделал, что сказал Николай Семенович, и в руках у меня появилась большая бутыль, совершенно золотого цвета… Она сияла!

ЛЕСКОВ. Открой её… Это просто… И выпей немножко…

Я открыл бутылку и выпил три глотка. Боже, мой! Что со мной произошло! Я почувствовал себя совершенно здоровым, молодым человеком! А главное: совершенно спокойным! Словно лето тёплое расцвело во мне!

Я. Николай Семенович, спасибо! Я потрясен! Я здоров! Передайте Льву Николаевичу мою благодарность!

ЛЕСКОВ. Саша, он все слышал! И шлёт тебе привет!

Я встал на колени и заплакал.

ЛЕСКОВ (очень мягко). Вот это, Саша, не нужно… У нас не принято так благодарить! – Лесков поднял меня и посадил на скамейку.

Я. Можно сказать спасибо?

ЛЕСКОВ. Ты уже сказал, когда стоял на коленях. Слушай дальше! На ребят, что ставят спектакль будто бы по моему рассказу, не злись… Они несчастные, мелкие, неграмотные… Хоть и талантливые, но зависимые… Они не понимают мою повесть, считают ее детской… А она совсем не детская… В ней смысл глубокий… Я постарался… Ну ладно… Пусть делают, что могут… Ну Саша, будь здоров! Я тебя подлечил… Двинусь дальше… Очень много страдающих, оскорбленных, недооценённых писателей! Надо их выручить! А ты сходи к Бунину и Лёше Толстому… Они рядом… Ну, ты знаешь! – Лесков исчез.

Я встал, и вдруг почувствовал, что ноги мои не касаются земли. Я сдвинулся с места, и почувствовал, что я лечу! Медленно, плавно, подошвами ботинок едва касаясь тротуара. Лечу, лечу, и вот, Бунин передо мной! То есть памятник ему! Я поклонился Ивану Алексеевичу, и сказал ему, что произведения его, всемирно знаменитые, губят в театрах, выбрасывают из них то, волшебное и прекрасное, из чего они собственно и состоят! И чем особенно знамениты! Существует всемирная уверенность, что некоторые особенности его творчества совершенно уникальны! И подняться до их высот не сможет никто и никогда! И вот что я услышал в ответ:

БУНИН. Саша, сломать меня, искалечить, они уже не смогут. Я живу на всех книжных полках, и этим сохранён! Иди к Лёше Толстому! Он всё устроит!

Я пошёл, вернее полетел (странно как-то), и вскоре предстал перед автором гениального романа «Пётр Первый». Великий писатель, сидящий закинув ногу на ногу в железном кресле, тяжело повернул ко мне свою величавую голову, и прохрипел.

ТОЛСТОЙ. Саша, меня обливали дерьмом всю жизнь, но они исчезли как дым, а я перед тобой! Я знаю, что ты почти каждый день читаешь моего «Петра»… Есть ещё кино, спектакли по нему… Но это всё не то, это всё плохо! Это страшно и стыдно смотреть! А ты всё понял! Но это давно известно: понять писателя, оценить его, легче всего тоже писателю! Вот что я тебе предлагаю: ты видишь маленькую церковь, расположенную недалеко от нас? Там горят огни! Там люди! Давно когда-то церковку эту посещал сам Александр Васильевич Суворов! Молился он долго, страстно! Он и сейчас иногда там бывает! Пойди туда, и поставь свечу в благодарность Спасителю нашему, Господу нашему Иисусу Христу!

Я полетел в церковь, и у входа увидел огромного пушистого рыжего кота. Он грелся. Я вошёл в церковь, поставил свечу, помолился, и вышел на улицу. Кот по- прежнему сидел на месте. Я хотел взять его с собой, но не решился. А вдруг он чей – то? Вдруг он здесь живёт? Я прошёл (я встал на землю, неожиданно), сотню метров и сел на лавочку в очень уютном скверике, у дома, в котором когда -то жил советский писатель, Леонид Леонов. Я сел, открыл толстовскую бутылку и только хотел допить её, как почувствовал, что кто -то осторожно трётся о мои ноги… Я посмотрел и очень обрадовался! Это был рыжий кот, которого я видел у церкви! Ясно, что он был ничей и очень замёрз! Теперь он будет мой! Я взял кота под мышку, кот довольно замурчал и мы с ним пошли домой…

Банальная история

…Банальная это история или нет, я не знаю. Я долго искал название, но другое, подходящее, найти не мог. Устав от поисков, я понял, что дело не в названии, а в том что я хочу рассказать. Любое название подойдёт.

Когда – то давно, драматург Сёмин Алексей Леонидович, написал первую пьесу. Жил он в Москве, недалеко от Министерства культуры СССР. Ему посоветовали отнести пьесу туда и он понёс, в репертуарную коллегию. Пьесу, детскую приняли тепло, заплатили очень серьёзный гонорар, и пьеса пошла в нескольких театрах. Вскоре Сёмин женился на актрисе Наталье Вишневской и у них родился сын, Вадим. Все было хорошо, но вскоре счастье завершилось. СССР рухнул и жизнь стала ужасной. Рассказывать о ней не вижу смысла. Семин и Вишневская торговали на базаре, развозили вещи на продажу, Вадик учился… В общем пытались выжить… И выжили благодаря Вадику. После школы он устраивался в какие -то конторы… То в одну, то в другую и приносил домой деньги, благодаря которым семья не погибала. Семин писал пьесы, которые шли одна -две в год на периферии, но деньги за это не получал. А его жена, Наталья, иногда играла в частных театрах получая за это копейки. В общем жить было можно, но в 2015 году Вадима посадили. На 9 лет. За убийство. Он говорил, что его оклеветали, что судьи подкуплены, но ничего изменить не удалось. Денег на серьёзных адвокатов не было, но и они вряд ли бы помогли. Жизнь Вадима контролировали так называемые « серьезные люди» и что -то противопоставить им было невозможно. Но вот прошло девять лет. Вадим вышел из тюрьмы. И через неделю проиграл папину и мамину квартиру в карты. Мама, узнав об этом, попала в больницу, и там умерла. Вадим пытался отыграться, но проиграл еще больше, отдать на смог, и его убили. А Алексею Леонидовичу прислал немного денег друг из Грузии, с которым они вместе учились в Литинституте. На эти деньги Сёмин купил квартиру в поселке и пытался жить. Но через год он понял, что жить здесь он не может. Пьесы его уже не шли шесть лет. Он рассылал их по театрам всей страны, но ответа не было. Общаться ему было не с кем, и потеряв всякий интерес к жизни, Алексей Леонидович решил покинуть её. Но как? Можно было прыгнуть с железнодорожного моста, броситься под машину, выпить снотворные таблетки… Да, таблетки! Но где? Просто дома? Но ему это было не интересно… Он долго думал, как это совершить и наконец придумал… В Москве, рядом с Песчаными улицами был парк, в котором Александр Леонидович проводил время в детстве. Гулял, рвал цветы, играл с мальчишками… Это был прекрасный парк! И о нем сохранились самые лучшие воспоминания. Туда! Туда решил поехать Алексей Леонидович! И ночью расстаться с жизнью. Приехал. Отпустил такси. Нашёл любимую лавочку и сел на неё. Была прекрасная зимняя ночь! Луна сияла! Небо казалось гостеприимным и звало к себе Алексея Леонидовича! Он улыбнулся, выпил пачку снотворных таблеток, и через пять минут умер. В это время через парк шли два бомжа, Хряк и Гнутый. Хряк подошёл к Алексею Леонидовичу, пощупал его и сказал:

– Слушай, Гнутый, он откинул копыта! Давай обыщем его!

Бомжи обыскали Александра Леонидовича, но ничего интересного не нашли. Тут в голову Гнутому в голову пришла интересная мысль. Он, смеясь, сказал:

– Слушай, Хряк! Давай отрубим ему руку! И отнесём её Равшану! Ему собаку кормить нечем! А он нам за это даст литр самогона!

Хряку эта мысль очень понравилась. Бомжи отсекли руку Алексею Леонидовичу и отнесли в подвал Ровшану. Тот тоже смеялся и дал им взамен литровую бутылку самогона. Хряк и Гнутый быстро пришли в свой подвал и, не раздеваясь, выпили по стакану этой жидкости. После этого они два часа блевали, а что с ними дальше было автору не интересно.

А Александру Леонидовичу было очень хорошо! Он гулял по прекрасному саду вместе с папой и мамой! И был совершенно счастлив!

Мальчик из Великой Страны

Москва… Зима… Год 1954… Мне четыре года… Я вкусно позавтракал, моя няня Зоя дала мне конфету Мишка на Севере, хорошо, тепло одела, и я пошёл во двор… Хотелось посмотреть, что там делали мальчишки. Вышел, смотрю… Мальчишки веселились во всю! Катались с горки, дрались, ездили на санках… Пробегающие мимо смеющиеся девчонки толкнули меня. И я упал на лёд. Головой стукнулся о ледяной бугор. Но боли не почувствовал. Шапка у меня была замечательная. Тёплая, хорошо сшитая… Я лежал на спине и смотрел в небо. Оно было серым… И оно двигалось! На одни серые облака наплывали другие… И смотреть на это было очень интересно. Я лежал на спине, и шептал стихи: Ленину варенье, Сталину печенье… А девчонкам-дурам, толстой палкой по жопе!

Вот как хорошо было в Москве, зимой 1954 года!

Лежит маленький мальчик на льду, и шепчет серьёзные стихи! Я знал, что живу в Великой стране! А когда я вырасту, я так надаю девчонкам палкой по жопе, что они будут меня уважать и бояться!

Ну ладно, пора идти обедать… Сегодня на третье мой любимый яблочный пирог. Няня Зоя печёт его необыкновенно вкусно!

В лесу

…Жаркий, летний день… Мы с бабушкой идем по лесу. Он весь пронизан солнцем и горячо, терпко пахнет смолой и подсохшими травами.

Я низко склоняюсь к траве, ищу землянику. Вдруг я слышу бабушкин крик:

– Саша! Саша!

Я подбегаю. Бабушка стоит у большой сосны и, весело взглянув на меня, указывает себе под ноги: прямо перед ней, на желтой, высохшей подстилке из хвои, лежит птенец.

Он еще совсем крохотный, без перьев, с длинной слабенькой шейкой и большой, желтоклювой головой. Млея от восторга и испуга, я осторожно присаживаюсь на корточки и смотрю на него: он дышит тяжело, часто, прозрачные крылышки жалко и бессильно растопырены, глаза, покрытые фиолетовой пленкой, полузакрыты…

– Какой маленький! – говорю я и осторожно глажу его по нежной, костлявой спинке.

– Мы возьмем его с собой? – робко спрашиваю я.

Бабушка смотрит на нас с ласковой улыбкой и соглашается.

И в тот момент, когда я хотел взять птенца в руки, из кустов, чертом, выскакивает какой то мальчишка.

Размахивая палкой, он подбегает к нам, таращится на птенца светлыми, круглыми глазами и вдруг, с размаху, наступает на него… И, наступив, отскакивает, выкрикивает что —то злорадное, и быстро удирает, дергая худыми, загорелыми коленками…

Плакал я ужасно.

Белая чашка с позолотой

Год 1992… Москва. Мы живём на Фрунзенской набережной. Мы -это я, моя жена Лариса, наша бабушка Екатерина Федоровна, и дочка Маша…

…Маше – один год. Когда она родилась, мы продали моё пианино « Петроф» (Чехословакия) и на эти деньги смогли прожить год. Лариса ушла с работы и смотрела за Машей. Ещё мы писали пьесы. В 1989 году одну из них, мы продали в Министерство Культуры СССР за 3 тысячи рублей. В 1991 году рухнул СССР и вместе с ним Министерство Культуры. Доходы прекратились. Совершенно. Спасло пианино. Мы тратили деньги очень осторожно: Маше (в день) полагался один помидор, один огурец, одно яйцо и конфета чупа – чупс. Мы ели картошку, макароны (жареные на сале) и пили чай, иногда с сахаром. Правда Ларисины подруги привезли ей с работы мешок сахара, странного коричневого цвета. Стало лучше. Но через год деньги кончились и мы повезли в комиссионный наш хрусталь. Кое что удалось продать и когда мы выходили из магазина, я заметил на полке большую белую чашку. Я оторопел: она была копией моей, которая недавно куда -то исчезла. Большая белая чашка, позолоченная внутри, с бело – золотым блюдцем. Она! Это была она! Моя чашка! Как она сюда попала?! Чашка эта дорого стоила… Она была подарочная… Но не в этом дело! У нас иногда бывали гости: музыканты, писатели, актеры… И они не могли спереть ее у нас! У лучших своих друзей! Тогда воровство считалось величайшим позором! Величайшим грехом! Ну вот не могли они украсть! Не могли! И все тут!

…Мы с Ларисой купили продукты и приехали домой. В дороге я все время думал о чашке. В голове моей что -то больно пульсировало. Я думал, что умру. Когда приехали, я что- то задел на полу и упал. Из середины лба потекла кровь. Лариса перевязала меня и я лег в кровать. Ночью я выпил бутылку портвейна и съел Машины конфеты. В общем все это могло плохо кончиться, если бы Лариса не нашла мою чашку в Машиной и бабушкиной комнате. Оказывается бабушка считала, что чай Маше вкуснее пить из самой красивой чашки. Я бы не возражал, но нужно было нас с Ларисой предупредить. Но бабушка есть бабушка. Она «прожила жизнь» и все понимала лучше нас.

Игрушка

Увидел я в мониторе сверкающий Кремль и вспомнил одну сцену… Год, наверное1992—3… Иду я по подземному переходу, недалеко от Кремля, спокоен, доволен… На последние деньги купил дочери финские конфетки… Их любит вся семья… Правда, если нужно будет купить, к примеру, сухари, то на эту роскошь уже денег нет… Ну, это пустяки… Обойдемся! Какая -то еда дома есть… Сало, картошка, макароны… Лук еще… И все! Ладно, продержимся… Ну иду… Представляется мне, как дочь обрадуется… И вижу: недалеко от подземного входа в метро какая -то женщина продает игрушки… Лежат перед ней два очаровательных мишки… Прекрасно наряженные в кружевные костюмчики… Мордочки веселые, добрые… Ну явно не нашего происхождения… У нас еще так делать не научились… Вот бы дочке купить! Но где взять деньги? Недалеко отсюда живет Лёнька Копылов, тоже писатель… Но у него точно денег нет… Как у всех нас… Стою, смотрю… Размышляю… На душе плохо, тягостно… К торговке игрушками подходит женщина, с маленькой дочкой… Женщина еще молода, но лицо ее измучано до последних пределов… Девочке лет пять… Когда она увидела мишек, она закричала:

– Мама, купи мишку! Он хороший! Я буду с ним играть!

Жещина дернулась и сказала визгливым, сиплым голосом:

– У меня нет денег! И на мишку нет! И на конфетки нет! И на твою любимую булочку нет!

Девочка заплакала. Проходивший мимо мужчина купил мишку и вручил девочке. Она радостно засмеялась и стала целовать игрушку. Когда мужчина ушел, женщина вырвала игрушку из рук дочери, и сказала продавщице:

– Дай мне деньги, которые тебе дали за эту игрушку. А мишку своего забери! Он нам не нужен!

Продавщица удивилась, возмутилась, и отказала в просьбе. Девочка, сначала онемевшая, стала плакать. Причем так страшно, что казалось, она сейчас умрет. Её маленькое тельцо трясло. Слезы лились потоком. Одежда была залита ими, как дождем. Мать девочки, не обращая внимание на ее состояние, заорала:

– Отдай деньги, сука, сволочь! Мне нечем ее кормить! Мы погибаем!

Продавщица тоже закричала:

– Пошла к черту, идиотка! Не ты мне деньги давала! У меня тоже дети! И их тоже нужно кормить!

– Я убью тебя, гадина! – сказала мать девочки и стала надвигаться на продавщицу. Та выхватила нож и приготовилась отбиваться.

– Что здесь такое? – сказал проходивший мимо офицер – Военные действия? Из -за чего?

Ему объяснили. Офицер нахмурился, вернул девочке мишку, дал женщине какие – то деньги. И быстро ушел. Что было дальше, я не знаю. Я вышел на улицу и скоро забыл об этой сцене. Она меня не удивила. Я уже видел подобные. Неоднократно…

Я и император

Год? Не знаю, какой… Но это не важно… Зима! Рождество! Санкт – Петербург… Я иду по Невскому… Навстречу мне идёт человек, гигантского роста, в военной шинели и в зимней шапке с пёрышком… Император! Я остановился, оцепенел… Император подходит ко мне и грозно спрашивает:

– Ты узнал меня?

– Я (дрожа от восторга). Так точно, Ваше Императорское Величество! Узнал!

Император. Чем ты занимаешься?

Я. Пишу пьесы и рассказы, Ваше Императорское Величество!

Император. Это хорошо… Это очень нужно… А скажи, ты действительно предан мне?

Я. Как Вы можете сомневаться, Ваше Императорское Величество! Моя жизнь принадлежит Вам!

Император. Ну, если так, прыгай в Неву! Докажи!

Я хотел прыгнуть, подбежал к оледеневшей реке, но Император схватил меня за плечи и прижал к себе…

Император (утерев слезу). Верю тебе, дорогой мой… Тебя печатают?

Я. Редко, Ваше Императорское Величество! Говорят, что я талантливый, но легкомысленный!

Император. Вот что… Пойдём к тебе!

Мы зашли в мой дом, Император прочитал один мой рассказ, похвалил и написал на нем: « Рассказ Саши Староторжского напечатать! Император Николай Первый».

Потом я прочитал ему одну из своих комедий, он очень приятно и правильно реагировал на неё и когда я закончил, он написал на ней: «Поставить эту пьесу в императорском театре! Я делаю вашу работу господа! Не даю погибнуть русским писателям! Император Николай Первый!».

Мы вышли на улицу. Огромная толпа собралась и шумела у моего дома. Раздалось громовое: «Ура!!!». И крики: « Да здравствует Император, любящий искусство и разбирающийся в нем! Сашка, не подведи!»

И рёв восторга! Оглушительный рёв! Громовой!

Подкатила военная коляска, но Император отказался от неё, и и спокойно пошёл через толпу, куда ему было нужно. Ах, какой восторг охватил народ! Он ревел, плакал… Не передать! Казалось, Богиня Счастья, как сказочный цветок расцвела над Санкт- Петербургом!

Реальная жизнь

Мне говорят, иногда, что я совершенно оторван от реальной жизни, что я совсем ее не понимаю.

Да! Может быть так… Но! Но! Если я ее пойму, то что мне делать?

Недавно я, по инету (видео) видел спектакль, в котором по сцене, залитой водой, бегали артисты и говорили, что – то… Они даже катались по сцене, мокрые совершенно… Брызги летели! И сверкали ослепительно в лучах света! Кайф! Кайф! Кайф!

Режиссер в телепередаче объяснила, зачем вода… Но что это изменило? Зритель воспринимал спектакль, как банальное сумасшествие, отчаянный прорыв беспомощной бездарности, глупый выпендреж и только… Несчастные артисты! Как Время издевается над ними! И над нами тоже…

Ночью я вытащил из холодильника большой, красивый, вкуснейший торт… Как- то отвлекся, покритиковал кое – кого, о ком и помыслить страшно и торт упал… Но может быть все было совсем не так? Ночью я всегда болен, меня пошатывает, на ногах я стою не очень уверенно… Ну, зацепился… И драма произошла! Диабетик брякнул на пол прекрасный торт! Драма! Да… Нужно знать, как жить, и кого критиковать… А то останешься, без «вкусненького»…Но, может быть мне помогли? Не позволили съесть больше чем можно? Какой- то санитарный выпад невидимых сил… Почему я подумал о какой -то помощи, не ясно… Но – вдруг? Фантастический реализм, по Достоевскому…

Один кусочек я все-таки успел съесть, и сахар утром подскочил! Ох, как! 14,1…Это не очень хорошо, и даже очень плохо… Он должен быть 8, максимум… Ну вот! Реальная жизнь! Разве в ней интересно разбираться?

Когда -то давно, когда я только начинал писать пьесы, один из самых знаменитых режиссеров, ходивший в голубых брюках, попросил свою подружку, известную драматургессу, рекомендовать к печати мою пьесу. Она сказала, что мне (мне! не ей!) от этого будет только хуже. Я не уверен, что она прочитала мою пьесу. Реальная жизнь!

С наслаждением слушал Мирей Матье… Как она пела! Какая музыка звучала дивная! У меня было такое чувство, словно я стою на зеленой, летней поляне! По пояс в цветах и травах! Светит солнце! Блаженство! Радость! Ну разве это не реальная жизнь? Разве я проскочил мимо неё?!

Шоу

Когда -то давно мне делали операцию… Выпрямляли носовую перегородку… Ну, сбрили мне бороду… Посадили в кресло..И отвезли в операционную… Доктор, милейший молодой человек, сделал мне необходимые уколы, вставил мне в нос нечто подобное зубилу и стал бить по нему большим деревянным молотком. Вскоре я чуть не потерял сознание. Доктор это усёк и сделал мне ещё один укол. Я пришёл в себя, и операция была закончена, не сорвалась, хотя мне казалось, что я вот – вот покину шар земной. Ну привезли меня в палату. И однопалатники охнули, засмеялись и дали мне зеркало. На меня смотрела чья – то страшная рожа: из ноздрей её торчали огромные куски окровавленной ваты… Или чего – то другого… К шести должна была прийти моя жена Лариса… Стали её всей палатой ждать. Я сидел на кровати спиной ко входу. Лариса вошла и я повернулся к ней. Увидев меня она пошатнулась от ужаса и закрыла лицо руками. Однопалатники – зрители радостно заржали… Шоу состоялось!

Хорошо одетый мальчик

Иду в метро. Остановился. Ищу в портфеле бумажку с адресом. Слышу детский голос:

– Дяденька! Выведите меня на улицу! Я заблудился! – передо мной стоял мальчик лет девяти, восточного вида, очень хорошо одетый, спокойный, вежливый, обладатель таких прекрасных карих глаз, что любая восточная красавица могла зарезаться от зависти. Он протягивает мне руку… я ему… и вдруг, рядом с нами, раздается страшный вопль:

– Не трогайте его! – я отдернул руку и повернулся в сторону вопля. Метрах в пяти от нас стояла огромная женщина, с лицом удивительным: прекрасным и страшным одновременно. Она была без шапки, хотя дело происходило зимой, и в бобровой шубе, сшитой удивительно красиво.

– ЖЕНЩИНА. Если вы возьмете эту маленькую сволочь за руку и поведете к выходу, на улице вас окружит отряд других сволочей! С лицами цвета мокрого песка! Они начнут орать, что вы педофил! Они хором скажут, что в полиции мы это докажем элементарно. Что вас обязательно посадят. То есть вас запугают до смерти и потребуют миллион! Если у вас больное сердце, вы можете погибнуть! Посмотрите вон туда!

В углу, за театральной кассой, стояли трое мужчин, непонятной национальности. Один из них подбежал к мальчику, схватил его за руку, и компания исчезла в длиннейшем переходе.

– ЖЕНЩИНА. Я попалась однажды на это. Слава Богу, на улице меня ждал муж, генерал. Как только он понял в чем дело, он вытащил пистолет, и вся эта грязь улепетнула со скоростью звука.

…Мы попрощались с женщиной, я поблагодарил ее и пошел в учреждение, откуда мне пришел замысловатый счет. Странное дело, но я этой дикой бумажке совершенно не удивился. Мы привыкли к какой угодно дряни… Ее много! И вся она такая сочная!

Стрекоза

Я вышел во двор и стал под лучами солнца. Конец мая! Жарко! Жизнь!

Солнце прогревало меня насквозь, доставляя огромное наслаждение… Появились тюльпаны, зажгли под солнцем свои алые чашечки… Воздух неподвижен… Изредка веет легчайший ветерок, словно кто-то любящий по лицу гладит… Из травы выглядывают крохотные, очаровательные, сиреневые цветочки… Позорище! Не знаю, как они называются!

Наша старенькая, почти засохшая слива, тоже расцвела! Даже она! Вот не ожидали! На другой клумбе, метрах в двадцати от меня, появились оранжевые цветы, сильные, яркие… Опять не знаю, что это за цветы, опять позор…

Я сделал шаг в их сторону и замер: прямо передо мной, в воздухе, непонятно откуда взявшись, повисла большая, жёлто-зелёная стрекоза с прозрачными, как бы стеклянными, выпуклыми глазами, переливающимися всеми цветами радуги! Помню цвета – изумрудный, золотой, медный, фиолетовый… Мелькают в памяти ещё какие-то цвета, но боюсь, я их выдумал, от восхищения…

Чудо! Речная стрекоза висит в шаге от меня, в хрустальном сиянии своих неутомимых крылышек! Повисела секунды три – и… раз! И исчезла! Так же стремительно, как и появилась. Странно, боком умчалась в свою жизнь… Словно ветром её унесло…

Я стоял, и никак не мог понять: тридцать лет я не видел леса, не гулял по полю, не купался в речке, не собирал грибы, не загорал. Стрекозу тридцать лет не видел! Увидел и обрадовался, как ребёнок! Почти до слёз! Как это всё могло произойти?!

Но, конечно, есть ответ: тридцать лет назад мне нужно было перейти маленький мостик, и спокойно идти по жизни дальше… Я собирался это сделать, но тут чья-то мягкая рука, пахнущая ландышем, обняла меня и повела в противоположную сторону. Ласковый голос убеждал: пойдём, там будет лучше… Большие, карие, глаза смотрели нежно и преданно…

Очнулся я в больничной палате, изуродованный с головы до ног.

А Невежество (это было, конечно, оно) растерянно стояло рядом и протягивало мне пирожок с капустой…

Так я, практически на всю жизнь, оказался заперт в своей комнате, и с ужасом часто думаю, что бессмертное Невежество, в миллиардном своём исчислении, бродит по Земле, улыбаясь встречным ласковой, умиротворяющей улыбкой.

Или, где-то на полянке, среди цветов и трав, весело делает экспериментально – ускоренные трепанации черепа кривым, ржавым и грязным от крови, плотницким топором!

Выстрел

1997год. Москва. Лето. Мы справляем день рождения моего однокурсника по консерватории Саши Шварца. Ему стукнуло 49.

Все идет очень хорошо. Стол, разумеется, отличный. Шварц опытен. Он знает куда нужно съездить, что бы купить свежую семгу и икру. Вино итальянское, коньяк французский. Рита, жена Сашки, приготовила вкуснейшую грузинскую еду. Но главное не это! Главное – прилетел из Бостона Гриша Шварц, брат Сашки! Шесть лет назад он, по приглашению, поступил на службу в какую – то компьютерную бостонскую фирму, быстро занял солидное положение, и теперь у него трехэтажная квартира, страховка, хорошая зарплата, и чудесная зеленая лужайка у дома, где он с друзьями жарит мясо, и отмечает все американские праздники. Дочери его учатся в музыкальном колледже имени Чарльза Айвза и очень довольны жизнью. Педагоги у них – все лауреаты международных конкурсов. Так что перспективы юным пианисткам мерещатся самые радужные. И это обоснованно -девочки очень музыкальны.

Рядом с Гришей сидит тринадцатилетний сын Саши, Мишка… Он только что вернулся из Питера, где продул в игорном доме две тысячи баксов, полученные на телевидении. Отец и мать чуть не сошли с ума от его раскованности, но сейчас успокоились и сияют счастьем. А Мишка притворился самым тихим, самым скромным, самым послушным мальчиком на свете, но иногда его глазки вспыхивают таким ярким, и интриганским огоньком, что за папу и маму становится страшно…

Я в этом празднике участвую формально. Я плохо понимаю, что говорят, чему смеются, я занят своими мыслями, очень печальными. Два года назад я стал испытывать сильнейшую жажду и Лариса, моя жена, стала делать мне очень вкусное питье, из варенья и кипяченой воды. Я пил этот эликсир литрами. И что-то странное стало происходить с моими зубами. Они стали чернеть. Язык покрылся белой пленкой. Я пошел к известному профессору, он определил, что что я поражен грибком и выписал мне лекарство. Но ничего не проходило. Я чувствовал себя все хуже и хуже. Зубы стали почти черными. Я был еще у нескольких врачей и они подтвердили профессорский диагноз. Вспоминая о них, я без определения их профессионального уровня словом «идиоты», обойтись никак не могу. Спасла меня врач поликлиники Литфонда, в которой я состоял на учете. Она отправила меня сдать кровь на сахар и оказалось, что у меня диабет, который разрушал меня талантливо, мастерски. Она выписала мне таблетки и я стал чувствовать себя хорошо. Сахар пришел в норму, головокружение и дикая потливость ушли, но что делать с зубами? Они сгнили все! Совершенно!

Напротив моего дома находилась известная платная поликлиника и осмотрев меня доктор сказала, что лечение, то есть появление искусственных зубов у меня во рту, будет стоить 3 тысячи долларов.

Я драматург. Где -то шли мои пьесы, но денег нам не платили. Театры делали с нами что хотели. И понять их не трудно. Они были едва живы. Они умирали, пока карманы управленцев набивались с невероятной скоростью. И это не было секретом. Кто пришел к власти – все понимали.

Так что же делать? Я не знал. Полон рот черных зубов. У кого просить деньги? Не у кого.

В комнату вошел Сашка с тарелкой персиков, и сказал, что Лариса, моя жена, просит меня к телефону. Я вышел в коридор и взял трубку. Лариса сказала, что в нее стреляли. Она была на кухне. Стояла у плиты и варила что – то. Вдруг оконное стекло треснуло. Ясно было, что это следствие выстрела. Я опустил трубку и вошел в комнату.

– В Ларису стреляли, – сказал я и сел в кресло. Все притихли. Беда! А как же праздник?!

– Она жива? – спросил Гриша.

– Да, жива- сказал я.

– Ну тогда мы продолжим – сказал Гриша и веселье возобновилось.

Пили, ели, острили, но на меня смотрели с недоумением. Не понимали, почему я не еду домой. Я не мог. У меня не было денег на такси, а просить я стеснялся. Почему? Я был потрясен. Я надеялся, что меня домой отвезет Сашка на своем вольво. Через два часа это произошло. Лариса отвела меня на кухню. Оконное стекло треснуло и из нижней части рамы торчала пуля мелкашки. Через дорогу от нашего дома находился знаменитый писательский дом. Кто мог оттуда стрелять? Многие писатели умерли от невостребованности и безденежья… Но у них были дети, внуки… Кто -то новый, СВЕЖИЙ, мог вселиться в этот прекрасный дом… Кто? Я вызвал милицию. Через пять минут приехал целый отряд: полковник и трое рядовых с автоматами. Полковник открыл окно, вынул пулю и заворачивая ее в платок, спросил меня:

– Вы знаете, кто живет в этом доме?

Я сказал, что наши коллеги. Полковник усмехнулся и положил платок с пулькой в карман. Не прося нас о том, чтобы мы написали заявление, он еще раз внимательно осмотрел дом, из которого стреляли, и команда быстро удалилась. Почему так произошло, мы не поняли. Нужно ведь дело какое -то завести. Единственное, что мы поняли, это то, что полковнику на нас с Ларисой было совершенно наплевать. Он думал о том какие дивиденды можно состричь с этого выстрела. Странная ситуация нас так удивила, насмешила, что мы открыли бутылку крымского вина и с удовольствием выпили ее.

Памятник

…Писатель Кузьмин Николай Андреевич, прочитал рассказ Бунина «Ида», и пришёл в такой восторг, что не знал что с собой делать. Его трясло. Он оделся, вышел на улицу, купил бутылку португальского портвейна, и поехал к памятнику Бунина, на Поварскую улицу (бывшую Воровского).

Пока он ехал в такси, он размышлял о своей писательской судьбе. И в очередной раз пришёл к выводу, что она трагична. Кузьмин опубликовал 16 книг, его пьесы шли в 12 странах, его рассказы печатались на разных континентах, но резонанса от его работы не было никакого. За книги деньги не платили, за пьесы приходила мелочь. За печатание в США, Европе и Австралии он тоже ничего не получал. Хотя известно, что эти страны не нищие. Что делать? Жить Кузьмину было неинтересно, поскольку смысла в своей жизни он не видел никакого.

…Наконец приехал. Сел на скамейку рядом с памятником, и портвейном помянул Ивана Алексеевича Бунина. Что с Кузьминым было дальше никто не знал. Его не было дома три дня. И к памятнику приехала жена и следственная группа. Под скамейкой нашли кепку Кузьмина, книгу Бунина, и пустую бутылку из под портвейна. Собрались уезжать. Но откуда-то появился очень странный человек. Это был сумасшедший, известный всей улице. Звали его Егорка. Было ему лет пятьдесят. До того, как сойти с ума, он был трубачом в эстрадном оркестре. Егорка, брызгая слюной, провизжал, что видел, как писателя Кузьмина, памятник Бунина забросил в небо, а там его поймали другие писатели, Куприн и Проспер Мериме. Естественно, Егорке не поверили. Деликатно посмеялись, пошушукались, и уехали. Все, кроме жены Кузьмина, Маргариты Яковлевны. Она разговаривала с Егоркой час, и придя домой, оповестила мировую общественность о странном, загадочном поведении памятника. Через день у памятника собралась группа немолодых писателей, считавших труды Бунина литературой величайшей! Писатели хором обратились к памятнику с просьбой поступить с ними так же, как он поступил с Кузьминым. Памятник накалился, покраснел, и через некоторое время все писатели, стоявшие у памятника, исчезли в небесах.

Так получилось, что писателей такого уровня, которые улетели, в России больше не осталось. Весь мир врагов и клеветников злорадствовал по этому поводу, долго и с большим удовольствием.

…Но! Когда наступило утро, и Кузьмин проснулся, он был совершенно ошеломлён. Что это было?! Что за сон?! Такой страшный и такой яркий! Кузьмин оделся, поцеловал жену, попросил сделать блинчики с вареньем, и уехал к памятнику. Больше его никто и никогда не видел. Что с ним произошло – неизвестно. Он исчез! И в этот день с неба посыпались чудесные яблочки. Маленькие, оранжевые, сладчайшие! Говорили, что это подарок Кузьмина Отечеству, и памятнику Бунину. Мало кто в это верит, но что было, то было! И никуда от этого не денешься! Яблоки с неба – падали!

Богатыри

Кажется, мне было 5 или 6 лет, когда я осмысленно прочитал первую заинтересовавшую меня книжку.

Это были сказки и легенды про древних богатырей. Русских и нерусских.

До сих пор помню обложку этой книжки. Статный, русский богатырь, мощно вздыбив красивого, белого, длинногривого коня, неумолимо занёс огромную, в шипах, палицу, над необъятным половецким богатырём, в круглой, железной шапке с лисьим хвостом, и в полосатом, толстом халате, обшитом круглыми железками. Половец, уже падая с коня, из последних сил, отчаянно пытался защититься широкой кривой саблей.

Схватка была нарисована так убедительно, так доходчиво, что я мгновенно понял, что старинный враг Руси, половец, доживает последние секунды своей гнусной жизни.

Я возликовал! Щёки мои запылали! Патриот проснулся во мне! Неожиданно и ярко!

Смотрю жадно на схватку и фантазирую: вот сейчас карающая, могучая русская рука всмятку расшибёт эту беспощадную, подлую, степную тварь! Я представил себе момент удара! Бац! Железная шапка с лисьим хвостом мокро треснула, развалилась, и половецкие мозги мелкими брызгами летят в разные стороны! Какое счастье! Злодей наказан! Справедливость восторжествовала! Слава русскому богатырю! Слава русскому оружию! Смерть захватчикам!

То, что я прочитал об этом сражении, и то как живо я его увидел, так взволновало меня, так разожгло во мне героические чувства, что я впал в воинственное, восторженно – болезненное состояние. С пунцовым лицом, вспотевший, со вздыбленными волосами, в белой, короткой рубашечке, без трусов, носился я по квартире, и рубил всё подряд своей золотой сабелькой!

Но скоро был пойман и обезврежен моей бабушкой. Она была по профессии медсестрой, и сразу поняла, что я немножко заболел. И чем заболел.

Книжку с богатырями у меня отняли, напоили чем-то успокоительным, и я быстро уснул.

Когда я проснулся, то немедленно потребовал вернуть мне моих богатырей… Но бабушка, пытаясь меня успокоить, стала нежно, ласково врать, что богатыри ускакали охранять советскую границу, и предложила мне вместо богатырей мой любимый торт, сметанник.

Я стал плакать. Плакать горько, горячо, у меня поднялась температура, и богатырей мне вернули.

Я набросился на книжку, и стал жадно проглатывать сказку за сказкой… Естественно за мной осторожно и пристально наблюдали, опасаясь очередных приступов воинственности и героизма. Но опасались напрасно. Я привык к сражениям, и стал читать спокойно, но с прежним интересом.

Так я вошёл в мир литературы, и он навсегда стал моим главным миром.

30 августа 2010 года.

Ёлка!

…Рождество! Передо мной панорама европейских городов! Они все в огнях! На площадях множество нарядных елок и базарчики с вкусной едой! (Мне рассказывали об этом). Народ толпится! Веселый, счастливый, радостный! Нищие тоже есть! Как же им не быть! Вот они! Пять крепких, хорошо одетых мужиков, пьют пиво, посреди площади! И гогочут, не боясь испугать народ! Говорят, немцы сошли с ума! Видимо, так оно и есть! Пособие по безработице, всего 489 евро! А они гогочут! Пособие это, ну ничтожнейшее для европейцев! Ерунда! А они веселятся, как люди, которым тепло, хорошо и уютно в своей родной стране! Пиво у них на столе—5,6 литров! Пирогов, колбас и еще какой -то аппетитнейшей еды- сколько душа пожелает! Так проявляется непонимание ситуации, в которой они оказались… Для европейцев это стало нормой… (Я думаю, есть и такие, которые планируют очищении улиц древних немецких городов от претенциозного элемента).

…А где- я? Не понимаю… Главное- у меня нет елки! Что делать? Думал, думал… Наконец- дошло! Я помещу ее в своей голове! А игрушками станут мои воспоминания! И я украшу ими эту елку! Но вообще не все «воспоминания – игрушки» годятся для этого… Пусть так! Пусть повиснет хоть что —то, что сохранилось!

Игрушка первая.

Как быстро проходит жизнь! Лев Толстой однажды написал: «От двух до семи – вечность! От семи до семидесяти – миг!»

Старик, Ты прав! Но не всегда! Особенно, когда говоришь о музыкантах. Это ведь Ты написал: «Чем музыканты талантливей, тем они глупее!». Чайковскому, наверняка донесли! Это же ведь интересно! Узнать о величайшей глупости, которую сказал Величайший из Великих!

Игрушка вторая.

У гроба с покойницей стоят две женщины. Обе знаменитые певицы. Я стою рядом с ними. Одна другой говорит тихо, глядя на покойницу: «Смотри! Вода вышла, и она похорошела!» Эта фраза меня ужаснула! Певица, сказавшая эту мерзость, была красива и знаменита! И я мечтал о нежных, любовных отношениях с ней! О, как хорошо, что я тогда ничего не умел! Не знал, как к ней подступиться! Вдруг что – нибудь у меня с ней получилось?! И тогда… что она, вдруг, могла мне сказать?! Подумать страшно!

Игрушка третья.

На похоронах моей мамы, ее руководитель, профессор медицины, женщина лет 80, прощаясь с ней, сказала: «Люсенька, милая, прощай! Я желаю тебе успехов, счастья, и доброго здоровья!» Сказала, поняла, и ужаснулась! Чуть не упала. Но ее поддержали. После этих потрясающих, страшных слов присутствующие окаменели. Тишина была какая —то свинцовая, давящая…

Игрушка четвертая.

Некоторые знаменитые артисты, худруки великих (в прошлом) театров, пытаясь оправдать отсутствие интереса к современной драматургии, уверяют, что Островский – современный драматург. Ну зачем врать, господа? Мир драматургии огромен! А у вас беден чрезвычайно! Ставьте кого угодно! Англичан, немцев, венгров, шведов, голландцев… Там есть, что делать! Ну только не врите! Вы выглядите нелепо!

Игрушка пятая.

Отношения в театрах складываются иногда очень интересно: худрук ходит в сопровождении четырех охранников.

Игрушка шестая.

Год 1976. Москва. Мы с друзьями едем в ресторан Пекин. Зачем? Вкусить китайской еды? Вовсе нет! Китайскую еду мы презирали! Приготовлена она была бездарно! Мы едем пить прекрасное, грузинское вино Тетра! Еду закажем обычную: жареную баранину, большим куском, и румяную, хрустящую, картошку фри! Такую вкусную, что ее можно было съесть гору! Но! Главная наша мечта, вино Тетра – шедевр виноделов Советской Грузии! И выпить этот шедевр можно было только в ресторане Пекин! Ну, просто, другого места мы не знали! И не искали! Нам было хорошо в гигантском советском ресторане Пекин! Радзинский однажды остроумно (и справедливо) сказал, что в СССР каждый день был повод для праздника! Сегодня ты неожиданно купил одно, завтра, побегав, другое, послезавтра, случайно, третье… И деньги на все это были! Слава СССР! Старик, мы ждем, когда ты вернешься!

Игрушка седьмая.

В деревне, недалеко от Москвы, есть магазин Гжелянка. В нем торгуют удивительно вкусными продуктами: колбасы, котлеты, сосиски, запеченое мясо и прочее… гораздо лучше, несравненно вкуснее, чем в Москве… Как так? А вот как! Рядом, в маленьком городке, есть прекрасный мясной комбинат, и там все это и производят… В Москве я их продукцию не видел… Конечно, ее просто не пускают… И это рыночные отношения? Не поверю в это никогда! Ладно! Ну их всех к черту! Надоели!…Звонок! Пришли мои друзья с венгерской водкой! Тема исчерпана! Да здравствует Дружба Народов! Особенно дружба с Венгрией! В Советское время эта страна радовала нас вкуснейшей едой! Помните красные маленькие колбаски с перчиком? Я уверен – помните! Забыть их нельзя!

Игрушка восьмая.

В Эквадоре, в одной их самых бедных стран мира, пособие по безработице, 425 долларов… Я знаю, что у нас происходит… Ну что говорить. Океан страданий.

В мою комнату весело забежала наша собачка Шерка. Маленький лохматый черноглазый пудель. Беленькая. Хитрая. Умная. Смотрит на меня, машет хвостиком. Ясно, что хочет поговорить.

Я. Шера, в государстве, где люди почти нищие, платная медицина… Это что такое?

Шера (фыркнула и сказала). Ваши гении- злокачественная пустота… …Вообще ваш роман с дерьмом затянулся…

Я. А вот ты, только что накакала у меня в кабинете… Это что?

Шера. Ну по крайней мере, это лучше, чем то, что делают ваши …эти… эти… на заборе висят, как плети…

Я. Ладно, хватит… Пойдем я тебя накормлю…

Шерка радостно завертела хвостиком… И мы ушли…

Игрушка девятая.

1 марта. Весна! Только что посмотрел фильм Петра Тодоровского, «Последняя жертва», по А. Н. Островскому.1975 год. Шедевр! И никаких премий! Никаких наград! Что, тогда не разбирались в киноискусстве?

Игрушка десятая.

Лев Толстой пригласил А. Н. Островского послушать его комедию «Плоды просвещения». После чтения Островский написал Некрасову, что у него от этой пьесы «уши завяли». Забавно, правда? В компании гениев не всегда весело…

Игрушка одиннадцатая.

Ощущения бездарно прожитой жизни бояться не нужно. Другой она быть не может.

В суворовской церкви

Москва… Наши дни… год 2025…Зима… Сижу я в церкви, в которой давно не был… Церковь маленькая, уютная… Иконы большие, красивые… Нас в церкви двое… Я и женщина, торгующая свечами и церковными книгами… Тихо… И так хорошо! Но почему народу нет совсем? Впрочем если бы был народ, было бы не так уютно…

Я вчера посмотрел фильм « Братья Карамазовы», и ужаснулся, когда понял, какой эмоциональный огонь вбросил этот фильм в Москву, в СССР, в 1969году! Гулять стали, подражая героям романа… Фильм этот взбудоражил всех, кто его видел… А артисты конечно, видели все, и не один раз… Как они стали мечтать о подобных ролях! Но везёт далеко не всем… Это известно…

Сейчас снимают Достоевского, но это мало кого интересует… Сняли «Бесов», но всем ясно зачем… Ленин называл Достоевского «архискверным». Он понял, какой ужасающей силой обладают произведения этого писателя… Какой соблазн жить свободно, как хочется! Какой соблазн подражать его героям! А ведь когда революционеры стали уничтожать друг -друга, то стало страшней, чем у Достоевского в тысячу раз!

Церковь, в которой я нахожусь, я называю Суворовской… Потому, что когда – то давно в неё приходил молиться молодой Александр Васильевич Суворов, будущий генералиссимус, гордость России и российской армии…

Я встал на колени и начал молиться. Я просил Александра Васильевича о помощи. Через какое -то время я упал на бок и заснул. Проснулся я от того, что кто -то тронул меня за плечо. Передо мной стояла женщина в белой одежде, странной для этого времени года. Я сразу понял, кто она…

Женщина. Саша, вставай! А то простудишься! Иди домой! Александр Васильевич услышал твои молитвы!

Я. Какое счастье! Он поможет нам?

Женщина. Не знаю… Это от вас зависит… Но он давно за вами наблюдает… И мы все тоже… Ну давай, Саша, иди! Мне нужно вернуться!

Я вышел на улицу и пошёл домой… Ночь была светлая, тёплая… Почти весенняя! Я шёл по лужам и жадно смотрел в небо, надеясь увидеть там доброе, улыбающееся лицо, и знаменитый хохолок великого человека…

200 рублей

Я драматург, пишу пьесы. Сейчас я живу у приятеля в деревне. Мы вместе сочиняем киносценарий. Избавится от ощущения, что эта работа бессмысленная, почти невозможно. Помогает прекрасный Массандровский портвейн. Пьём очень умеренно, иначе работа сорвётся. Деревню я объездил на такси. Их пять, организованных в одну. Поражает огромное количество магазинов. В них полно продуктов, но покупателей почти нет. Кажется, торговля едва жива…

Сегодня поеду в аптеку. Заканчиваются нужные лекарства. У меня диабет, поэтому нужно за этим следить. Вызвал машину. Еду. Много добротных, красивых домов. Приехал. Аптека хорошая. Всё есть. Я купил лекарства, и складываю их в по�

Продолжить чтение