Бай Лонг. Путь дурака

Пролог

Небо рыдало над городом. Огромные капли срывались с тяжелых ватных туч и падали вниз – длинными росчерками черненого серебра.

Густой, пьянящий запах влажной земли, древесины и клейких тополиных листьев напоил воздух. Беспрестанный шорох шин, расплескивающих лужи, стук капель по крышам и стеклам… и наверху – тишина, в которой тонут все звуки. Вода везде – она затекает под чешую, она промочила насквозь шерсть, и та слиплась серыми космами; вода везде – верх и низ поменялись местами. Оглядываясь вниз, он видит крошечные здания, густую зелень, спускающуюся к бескрайнему, серому, шершавому океану. Дракон поднимается все выше и выше, тянется к самым облакам, длинное змеиное тело извивается широкими кольцами, лапы загребают воздух. Он один; все небо принадлежит только ему. Вода течет по серым, покрытым роговыми пластинами глазам. Последний рывок – и он откидывается назад; чешуя словно стекает с него. Огромный ящер тает, словно свеча – и под самыми облаками раскидывает руки мальчишка. Одежда облепляет его тело, промокнув в секунду. Темные волосы липнут ко лбу, вода течет ручьями по лицу, капли бьют по блаженно зажмуренным глазам и приоткрытым губам. Холодная вода на вкус – как само небо. Ударяет молния – и он позволяет себе упасть.

Город расстилается внизу пестрой картой. Разворачивается, приближается, ощетинивается небоскребами. И везде – тонкие нити каплей дождя. Парень вдыхает глубоко-глубоко – и вливается в эти капли.

      Он – дождь. Он – миллиард капель, упавших на землю, летящих навстречу ей, собирающихся в тучах; он смотрит на город миллиардами глаз, ощущает его миллиардами нервных окончаний. Он – везде. Словно кислота, пропитывает мир насквозь, прожигает души и отворяет захлопнутые окна. Он ищет – и находит; девчонка, выходящая из подъезда без зонта, на ее плечах – призрачная кошка. Дождь словно расступается над ней, и на короткие пепельные волосы не попадает ни капли влаги.

Он находит: одинаковые, словно отражения друг друга мальчишки в стеклянной оранжерее. Смеются и гоняются друг за другом, и визжат, разлетаясь во все стороны, цветочные феи.

Он летит дальше, и дух его ветром взъерошивает волосы босоногой девушки, бегущей по улице. Старомодное белое платье промокло насквозь, на лице – счастливая улыбка, она прижимает к груди пакет, пряча его от дождя. Прохожие оборачиваются ей вслед, недоуменно приподнимая брови, и не замечают, что вода с зонтов льется им за шиворот.

Он счастлив; он поднимается снова ввысь, собираясь в одно целое, и глухо, утробно рычит. Его взгляд тянет куда-то, словно магнитом, кто-то зовет его – и он слушается, и перед его взором встают упирающиеся в небо черные башни сгоревшего завода. Сто лет назад здесь произошла жуткая авария; никто уж и не помнил, что нелюди производили здесь – но чудовищный взрыв уничтожил все. Никто не остался в живых, и все покинули это отравленное черной силой проклятое место. Шум дождя – и за ним глухое гудение, словно из-под земли, зловещее гудение, от которого болят уши. Боль. Безграничное одиночество. Не страх – но словно предчувствие неотвратимого.

Громада не отпускает его, он чувствует себя голым под ее пристальным, недобрым взглядом – и не в силах двинуться, застывший в немом восхищении и ужасе перед мощью и величием этого мертвого, могучего, созданного человеком существа.

И потом – смутно знакомое лицо, с надеждой смотрящее на него, с крепко сжатыми губами, болезненно нахмуренными бровями.

Глухой подземный удар, отголосок чьей-то бескрайней мощи; башни покачиваются и рушатся, – а мир осыпается дождем осколков, и он падает, падает, забывшись, опрокинувшись в небытие – и утекает холодной дождевой водой в ливневую решетку, под землю, в темноту. Небо рухнуло, он раздавлен – и открывает глаза.

За окном занимается утро.

Берта

Звякнула, открываясь, касса.

Берта поморщилась; звук ударил по ушам, отозвавшись тупой болью в затылке. Короткие толстые пальцы зазвенели мелочью. Каждый звук слишком громкий, слишком четкий; хочется зажать уши. Она видела только руку – взгляд приковало к пальцам, отсчитывающим сдачу, все вокруг перестало существовать. Все вокруг – размытое, нечеткое, и кружилась голова. Мир давил – даже гудение холодильных камер невыносимо, будто бы прямо над ухом работает дрель. Ярко-розовые ногти отросли уже настолько сильно, что нарощенная часть начиналась на самой середине пластины. Массивное золотое кольцо с крупным камнем, казалось, вросло в палец. Линия семьи ужасно разветвленная и волнистая, линия жизни испещрена дополнительными знаками…. Если бы Берту спросили – она бы ответила. Этой женщине судьбой было и будет даровано много иных путей, множество шансов изменить свою жизнь. Но линия сердца противоречит линии судьбы; не хватит широты взглядов, интереса, любопытства…

– Девушка, ваша сдача, – во второй раз, уже гораздо более раздраженно повторила женщина, и Берта, вздрогнув, очнулась. Встряхнула головой, прогоняя наваждение. Нужно держать себя в руках. До дома два шага – нельзя позволить себе сорваться.

– Да, спасибо, – она попыталась улыбнуться, но губы продавщицы сложились в такую непреклонную линию, что Берта предпочла побыстрее ретироваться, на ходу запихивая пачку чипсов, за которыми она и вышла из дома, в рюкзак.

Полупрозрачная, словно призрак, кошка, нюхавшая стойку со жвачкой и шоколадными батончиками, поспешила следом. У самой двери Берта наклонилась и подхватила ее на руки, сделав вид, что поправляет шнурок. Не стоило делать это так резко: в глазах потемнело, и ручку двери Берте пришлось нашаривать вслепую.

Дверь магазинчика захлопнулась за ней, задребезжав напоследок звонкими колокольчиками, от звука которых она вздрогнула всем телом и заскрипела зубами. Ночной воздух дохнул теплом ей в лицо – и Берта, запрокинув голову, вдохнула его всей грудью. Надо торопиться – пульсировала мысль где-то в глубине сознания, но уже все тише, все неуверенней; прямо над Бертой висела в небе бледная ущербная луна.

Немного полегчало. Она с удивлением обнаружила – чем меньше она прислушивается к голосу, твердящему о доме, тем ей лучше. Какое-то время она стояла, запрокинув голову, глубоко дыша всей грудью, с блаженной улыбкой глядя в высокое, темное, малозвездное небо. Дождь закончился, асфальт сверкал влагой, и воздух был свеж. Едва заметный ветер шелестел листвой; вились вокруг фонаря первые в этом году мотыльки. Кошка, умостившаяся на Бертином плече, потерлась мордочкой о ее щеку. Где-то вдалеке залаяла собака, и ей ответил прерывистый, заунывный вой оборотня.

– И зачем я так рвалась домой? – прошептала Берта, почесывая кошку за ушами. – Верно, Сиф?

Беззвучный мяв в ответ.

Текущая мимо ночь. Покой и тепло. Бесконечность, юность, надежды и мечты. Вечность и любовь. Тихая улыбка и тихие слезы. Майская ночь в семнадцать лет. Момент, когда кажется, что ничто не может пойти не так.

Но у Берты все всегда шло не так. Нет, определенно надо было идти домой, есть эти чертовы чипсы, из-за которых все и завертелось, досматривать серию и ложиться спать. Пустые улицы, майская ночь и луна прямо таки созданы для сумасшествия. Созданы для свободы. Вопрос лишь в том, позволишь ли ты себе сойти с ума.

Она шла прямо по разделительной полосе, пританцовывая под одну ей слышную музыку; казалось, та лилась с неба – хоть и странно было бы услышать от луны и звезд рок-н-ролл. С глухим шорохом проносились мимо машины, шарахались в сторону, обдавая ее горячим воздухом и запахом нагретого металла. Единственный громкий истеричный гудок вызвал на ее лице усмешку; Берта обернулась вслед уносившемуся с рыком вдаль автомобилю и послала ему воздушный поцелуй; визг тормозов, глухой удар – и где-то там вдалеке затих, захлебнулся мотор.

Она танцевала. Музыка уже не просто лилась – она гремела в воздухе, заполняла все пустое пространство от земли и до неба, и сама земля вставала на дыбы, качалась под ногами, танцуя вместе с ведьмой под этот дикий ритм. А он все ускорялся и ускорялся, мир вертелся вокруг нее смерчем – фонари, асфальт, голые ветви, звезды, снова фонари, снова асфальт – она уже пела, вторя заворожившей ее музыке. Берта растворилась во всем этом полностью – бесплотный дух, поющая душа. Ноги уже не касались земли; во всем мире – только она да луна, что застыла, смеясь, в центре ее мира, и так щедро сыплет на землю звезды. Берта пела песни без слов – и танцевала дикий танец, рождавшийся здесь и сейчас. Она – и это небо, и эта земля, и желтые огни, что так похожи на пламя костра, и тысячи живых душ вокруг, что существуют исключительно ради того, чтобы влиться в ее пляску, стать едиными с ней, дать ей напиться своих страданий, восторгов и гнева и напитать ее душу доверху. И в наивысший миг экстаза, когда мир вдруг завертелся с невозможной скоростью, она запела так, что зазвенели и лопнули лампы во всех фонарях, сколько видно вперед и назад.

Мрак упал на улицу.

Она обнаружила себя сидящей на разделительной полосе. Сиф свернулась клубочком у ее ног, свет из окон соседнего дома бросал на ее спинку причудливые голубые блики, а звезды стали намного ярче – и казалось, нависли совсем низко – протяни руку и сорви.

Голова кружилась, сердце стучало в висках, и так тяжело, но так сладко дышать. Слабая усталость и чрезвычайная легкость во всем теле – она улыбалась от счастья, гладя Сиф по спинке, против шерсти, осыпая свои колени снопами голубых искр. Воздух пах электричеством.

Ей было хорошо; Берта с удовольствием прислушивалась к тому, как энергия струится по ее телу легко и свободно. Как и всегда в такие минуты, она чувствовала частью своего тела и асфальт, и корявые безмолвные деревья, и припаркованные у обочины автомобили. Она могла бы одной мыслью включить в них сигнализацию или заставить дворники сновать по стеклу до утра – но она не хотела. Ей было слишком хорошо, чтобы хотеть чего-то. Нет, неправда. Берта хотела бы, чтобы этот миг никогда не кончался.

Ветер принес странный запах. Берта с присвистом втянула воздух сквозь зубы, и оскалилась.

Чужеродный запах внес диссонанс в гармонию ночи, сломав все ее тихое обаяние. Он же заставил Берту ее поморщиться и раздавить на мелкие осколки усилием воли бутылку, брошенную кем-то пару часов назад на газон. Звон этот заставил ее вздрогнуть – и насторожиться, всем телом подавшись вперед.

Человек шел прямо на нее; шел странно – пошатываясь, переваливаясь с боку на бок, передвигая будто бы ватные ноги огромным усилием; пахло квашеной капустой. Точно – пьяница. К пьяницам Берта относилась снисходительно, понимая, чего они ищут в алкоголе – того же, что она искала в ночных плясках.

Ни звука. Только шорох – да шарканье пяток по асфальту. Куда-то делись машины; даже вечный отдаленный гул как будто стих, хотя, возможно, ей только казалось. Чего-то жутко не хватало, что-то было неправильно… что-то заставило Берту напрячься и, сняв Сиф с колен, на четвереньках, припав к земле, осторожно двинуться навстречу незнакомцу.

У машины, припаркованной у дома, вспыхнули фары, прошив насквозь ряд деревьев вдоль дороги. Берта замерла, распластавшись в тени. Человек пошатнулся – и вступил в освещенное пятно. Крик застыл у Берты в горле – так же, как и свет застыл в неподвижных, вытаращенных и остекленевших глазах ходячего мертвеца. Кожа висела на нем лохмотьями; сломанная кость торчала из изогнутой под неестественным углом ноги, плечи перекосило, и руки свисали почти до колен. Он не видел Берты – но шарканье истертых ног по асфальту, шевеление под ветром отслоившейся кожи вызвало в ней такой животный страх и отвращение, что она завизжала – и, отскочив назад, бросила всю эту улицу, фонари, дома и деревья на мертвеца, желая сплющить, раздавить, вогнать обратно в землю, уничтожить…

Мир сжался до размеров точки, замер, дрожа, и вдруг взорвался, скинув Берту с себя.

Сиф терлась головой о Бертину щеку, встревожено и безмолвно мяукая, и что-то острое впивалось в тело. Пошевелившись, она поняла, что это обломки асфальта, и закашлялась от попавшей в горло пыли.

– Где он? – прошептала Берта, с трудом открывая глаза и подставляя пальцы шершавому язычку Сиф. Все вокруг было каким-то расплывчатым – она никак не могла сфоксировать взгляд. А когда наконец смогла, брови ее поползли вверх.

От мертвеца не осталось и следа. Берта лежала, тупо глядя в то место, где он был – вот тут вот стоял – а теперь ничего. И можно бы подумать, что ничего и не было – да вот только колени до сих пор немеют от страха.

«Надо вставать», – подумала она как-то отрешенно, и в ту же секунду на ее лицо упал слепящий луч света. Берта зажмурилась, закрылась рукой; слепя фарами, к ней спустился серебристый мобиль. Хлопнула дверца, тихие шаги – и усталый мужской голос со вздохом произнес:

– Берта Серая Ворона? Прошу проследовать со мной. Опять.

Пахло озоном. Чистотой и аккуратной, упорядоченной магией, привыкшей течь ровно по проложенным колеям. Берта терпеть не могла этого запаха. Магия должна быть свободной, а не загнанной в рамки.

Белый свет лампы неприятно отражался от серых глянцевых стен, резал ее привыкшие к ночной темноте глаза. Берта жмурилась, прятала глаза под ладонью. Сиф на коленях обиженно шипела. Георгий Анисимов, офицер Инквизиции, сидел прямо напротив нее, и вертел меж пальцами длинный карандаш с логотипом Конгресса Нечистых сил. Он смотрел исподлобья, устало, и как-то обреченно. Неудивительно, Берта оказывалась перед ним в этом кресле не менее трех раз в месяц. В последнее время – так и вовсе зачастила. И почему-то постоянно попадала на дни дежурства Анисимова, который ее откровенно недолюбливал, и имел на то все основания: Берта порядочно портила криминальную статистику вверенного Анисимову района.

– То есть, из темноты к тебе вышел ходячий мертвец, – устало подытожил Георгий, потирая покрасневшие глаза. – Он не нападал, но ты предпочла уничтожить его подчистую и заодно распахать две полосы дороги к чертям собачьим. А фонари лопнули сами по себе, да и «королла» разбилась тоже сама по себе?

– Вы бы видели, как он водит, – пробурчала Берта, безуспешно пытаясь скрыться от слепящего света. Он проникал сквозь веки, сквозь прижатые к глазам ладони. Анисимов не мог не видеть ее мучений, но и не торопился ничего менять.

Вместо этого он громко вздохнул и долго шуршал какими-то бумагами на столе. Их у него всегда было навалом, и Берта подозревала, что ему просто нравится ими шуршать. Что по мнению Анисимова это добавляет ему важности в глазах допрашиваемого.

– Берта, мы засекли две вспышки разрушительной силы и сразу же выслали за тобой человека. Он никакого мертвеца не видел, хотя взрыв произошел у него на глазах. А даже если и был – сколько нечисти бродит по улицам – что мы имеем? Даже если забыть про взорванную дорогу, ты, ведьма, бесковенная и, прошу заметить, уже неоднократно замеченная в подобном, снова совершила акт хулиганства, сопряженный с угрозой жизни не-мага. Это я про короллу. Тут все чисто – остается только позвонить брату и попросить его препроводить тебя домой. Кстати, с каких это пор он позволяет тебе в одиночку гулять по ночам?

– Он не знает, – Берта выглянула из-под руки и устремила пронизывающий взгляд на Анисимова. – У него ночная смена. А вообще – я могу гулять когда хочу по закону. Как маг, хоть всю ночь напролет. И еще – мертвец был. Так и знайте.

Анисимов нисколько не смутился под ее взглядом и откинулся назад, постукивая карандашом по столу.

– Хорошо же. Смотри, как бы тебя не признали общественно опасной и не запретил гулять вообще. По закону. А брат, думаю, не обрадуется, когда я вызову его с работы за тобой.

– Зачем, я и сама могу дойти, – пробормотала Берта, заерзав на стуле. – Зачем его отвлекать?

– Э, нет. Сама ты уже «дошла». Пусть-ка братец разъяснит тебе, чего я не смог. И да, Берта, вступи уже в ковен. Сил никаких нет, честное слово.

Кай      

За окном занималось утро.

Солнце еще не показалось, но небо уже бледнело. Воздух был теплым и густым, почти осязаемым, он приятно пах мхом и влажной древесиной. Просыпаясь, Кай чувствовал прохладную шелковистость песка под щекой и слышал шелест листьев дерева гинкго, раскинувшего ветки под самым потолком. Они словно перешептывались между собой, не нуждаясь в помощи ветра. Шепот их навевал мысли о затерянном тихом уголке леса, где время застыло – и прислушивается в тихой дреме к разговору древнего древа, к старческим воспоминаниям о давно пережитой юности. Мать Кая перевезла это дерево сюда, в небольшую квартирку, со своей родины – из южных лесов Китая, и порой, засыпая, Кай явственно слышал в шелесте листвы человеческие голоса.

Просыпаться не хотелось; сон не отпускал. Там, во сне, он снова летал – высоко-высоко над безбрежным океаном, играясь с гигантскими чайками и полупрозрачными духами. Зажмурившись, он пытался вернуться в это сладостное, беззаботное состояние – но за окном уже щебетали воробьи, а дерево гинкго вело свое неспешное повествование, не имеющее ни начала, ни конца. Так что Кай зевнул, перекатился на спину, и наконец открыл глаза. Прямо над ним слегка покачивалась подвешенная к ветвям птица, собранная из куриных косточек, бусин и лент, по словам Берты, хорошо спасающая от кошмаров и незваных ночных гостей. Блестящая пуговка-глаз смотрела прямо на Кая, придавая птице придурошный и глупый вид.

Кай сам чувствовал себя этой птицей; вчерашний полет вымотал его и выжал досуха: мысли обрывались, не успев начаться, все тело отяжелело. Все эмоции остались там, в дождливом вечернем небе – их отрезала ночь. Но Кай знал, что это ненадолго. Воздух и вода – две его стихии, и вместе они напоили его силой. Она и сейчас в нем – кипит где-то в глуби, и, стоит ей смириться со своим пленом и потечь по его сосудам, к Каю придет не ощущение всесилия, но его подобие. И это, думал он с волнением, будет прекрасно.

Мягкий свет проникал в не закрытое шторой окно, и в бледном небе уже носились стрижи. Кай поднялся, запустил руку в волосы, стряхивая песок, и прошел к окну. Отдернул штору полностью и, упав животом на подоконник, подставил лицо свежему ветру. Весна. Наконец-то. Он с наслаждением смотрел на зеленую полоску леса, на усыпанную белыми цветами черемуху, и звериным чутьем ощущал запахи растущих трав, влажной земли – и омлета, который готовил кто-то из соседей. Несмотря на ранний час, во дворе уже появились люди, и Кай, перегнувшись через подоконник так, что пришлось встать на носки, пытаясь рассмотреть их с высоты своего десятого этажа. Радость солнечного утра постепенно возвращала его к жизни, и он позволил себе маленькое развлечение. Затянув глаза белесым третьим веком, он потянулся сознанием к девушке, прогревающей свое авто. Картины чужой жизни замелькали перед его глазами – весь этот долгий скучный день, что девушка проведет за стойкой администратора в спортивном клубе. Это было скучно, и Кай перескочил на другого – на полного мужчину, возвращавшегося из леса со своей собакой, но тут было еще скучней – день в четырех стенах квартиры, равнодушная апатия, телевизор и борщ, и тогда Кай, нетерпеливо подскочив, так что его качнуло вперед, поймал в фокус собаку. И довольно рассмеялся. Вот оно где, счастье – в косточке из борща, дреме подле дивана и вечерней прогулке. Мужчина скрылся за углом дома, собака – за ним, и Кай, моргнув, снова покачнулся и обвел двор уже нормальным взглядом. С людьми это делать просто. Если б ему позволили гадать им, он давно бы уже озолотился. А с магами? Сам черт ногу сломит. Вот возьми хоть вчерашнее видение, подаренное дождем.

Кай отвернулся от окна и, пошарив по карманам, выудил мятый листок. Как мог, разгладил его и уронил на пол, себе под ноги. А теперь будет не очень приятно. Глубоко вдохнув, он закатил глаза – до боли, до белой вспышки в сознании – и обратил свой взгляд внутрь, в прошлое, в воспоминание. Пол ушел из-под ног, и желудок подпрыгнул вверх – миг безвременья и вакуумной пустоты – и он снова в небе. Бьет по лицу дождь, тело неудобное и чужое, и перед глазами – мутная картина, расплывающаяся, словно чернильный рисунок, на который капнули водой. Кай попытался зачерпнуть его, вырвать из памяти, перенести в настоящее – и, охнув от внезапно пронзившей его боли, открыл глаза в своей комнате, а по рукам его текла, капая на пол, густая черная масса, похожая на нефть. Он ойкнул и отскочил, вытянув руки вперед. Капли шипели, часть попадала на песок и тут же впитывалась в него без следа, но часть пролилась на бумагу, и расползлась по ней, вырисовывая неясные очертания. Кай следил за ними, прижав к животу зудящие пальцы; они покраснели, словно от ожога и припухли, но Кай знал, что это быстро пройдет. Куда больше его занимала картинка, что прояснялась на бумаге: черные башни, пронзающие тучное небо, и перед ним – немного потускневший, словно размытый, искаженный облик.

Кай вгляделся в него, недоумевая. Присел на корточки, наклонил голову, вглядываясь.

Берта?

Он моргнул, потряс головой, взглянул снова – и вздохнул с облегчением. Нет, показалось. Совершенно другой человек, молодой мужчина, глаза смотрят тоскливо, с обидой, с обвинением, и этот взгляд кажется очень знакомым, кажется, стоит лишь немного напрячь память – и вспомнишь, узнаешь – но осознание ускользает, и Кай не успевает поймать его за хвост. А взглянув на картинку снова, Кай снова увидел Берту.

Что за дьявольщина с утра пораньше.

Он потер глаза, свернул лист и сунул его в карман. Еще будет возможность разобраться с этим, а пока что он может позволить себе выпить утренний чай.

Когда он вошел на кухню, чайник уже закипал, а чашка подскакивала рядом, позвякивая ложкой. Кай достал из шкафа пончики и влез на подоконник. Устроился поудобнее, выбрал пончик с шоколадом и постучал по импланту в запястье. В воздухе повисло голлографичесоке отображение экрана. Кай быстро просмотрел новости, задержавшись только на сводке пространственных изменений. Чайный пакетик прыгнул в чашку, чайник вскипел и, приподнявшись, залил его кипятком. Кай протянул руку, но чашка снова подсочила, и он с шипением отдернул обожженные пальцы. Заклятия накладывали еще родители – а это было год назад, еще до их отъезда в Мэджиполис, пора бы обновить – да вот только Кай так ничего и не освоил в бытовой магии. Придется ехать к родителям в гости с чемоданом посуды и бытовой техники. Он успел прихлопнуть чашку сверху до того, как она снова подскочила. Отпивая ароматный чай, он открыл почту. Пара денежных переводов – оплата за вчерашние сеансы. Очень приятные суммы, учитывая, что и само гадание пришлось ему по душе. Милые маги, красивые жизни. Не работа – мечта.

Забавная фотка Сиф от Берты.

Голосовое от мамы, которое он послушает потом, пять минут сплетен из родительского ресторанчика и подробнейшее описание нового рецепта – не то, чем следует начинать утро.

Задание по физической магии с удаленных курсов. Среди трех высших учебных заведений для владеющего магией Кай выбрал самый новый и престижный – университет Меджиполиса, правда, лишь потому, что там была возможность заочного обучения. Мэджиполис ему нравился – огромный, потрясающе красивый город, словно напоенный магией – но переезжать туда он пока не собирался.

И, неожиданно – сообщение от его Мастера, педагога, поручителя – как ее только ни называли – Инны. Вот его читать хотелось даже меньше, чем слушать, с кем на этот раз мама видела новую официантку и как лучше мариновать капусту. Кай смирился с тем, что Инна присутствовала на всех сеансах, которые он проводил, и даже не возражал против упражнений, которые она придумывала для развития его «третьего ока», но за исключением этого старался сводить все контакты к минимуму. Интересно, что ей было нужно от него в пять утра? Неужели она думает, Кай бросился бы к ней в такой час?

Кай вздохнул и обмакнул пончик в чай. А ведь бросился бы. Полетел бы, как бы ни хотелось провести это прекрасное утро в тихом одиночестве или с друзьями. И неважно, что Кай от рождения стократ способнее Инны – до тех пор, пока она его наставник, он будет вынужден выполнять все ее требования.

Он с кислой миной открыл сообщение – и тут же взял свои слова назад. Да ради такого он поднялся бы и среди ночи! Инна просила его приехать в катакомбы – в обиталище орков. Кай подскочил на месте, едва не расплескав чай, намереваясь обернуться драконом и полететь туда прямо сейчас – но здравый смысл все-таки пересилил. Если там обнаружится что-то интересное, придется задержаться, и тогда он пожалеет о недоеденном пончике. Так что Кай схлопнул экран и принялся поспешно доедать. Но нетерпение подгоняло, и он, допив чай одним глотком, с половинкой пончика в зубах, потрусил обратно к комнату, на ходу стягивая футболку, которая после вчерашнего полета немного пахла рыбой – его драконьим запахом.

Запястье некстати зачесалось – вибрировал от входящего вызова имплант. Кай буркнул что-то неразборчивое и хлопнул по нему ладонью.

– Кто? – проговорил насколько внятно, насколько позволял пончик.

– Кай, – голос принадлежал Берте, и от того, как, почти испуганно, она произнесла его имя, Кай на мгновение растерялся. – Если ты не занят, забери меня. Я рядом с домом Вульфа.

Кай завертелся на месте, выискивая глазами шлепанцы. Они почему-то валялись в разных углах комнаты.

– Хорошо. – Он натянул первую попавшуюся рубашку и сунул пончик в карман.– Три минуты, хорошо? Я уже вылетаю.

И сбросил звонок. Рядом с Вульфом; не в Инквизиции и не в полицейском участке – уже хорошо. У Берты даже для ведьмы наблюдается слишком сильная способность создавать проблемы. Подхватив сланцы с пола, он вскочил на подоконник и бросился из окна вниз головой.

Берта

Несколько часов назад

Вульф был зол и пытался это скрыть.

Лежа на диванчике в задней комнате полицейского отделения под тяжелым, пахнущим отчего-то собачьей шерстью пледом, Берта прислушивалась к доносившимся из кабинета голосам. Желтая полоса света, пробивавшаяся из-за неплотно закрытой двери, слепила привыкшие к темноте глаза; она бессознательно отвернулась к ней спиной, надеясь еще поспать, но голоса вдруг стали громче и ближе, дверь распахнулась – и звуки ворвались в комнату.

– Это ваша обязанность, как поручителя, объяснить… – упрямо повторял Анисимов.

– Ой, перестаньте уже рассказывать мне о моих обязанностях. – В голосе брата прорезалась издевка. – Или вам напомнить, что вы обязаны сообщать мне о ее задержании сразу же, а не спустя чертовы пять часов?!

– У меня есть дела поважнее, нежели нянчиться с всемогущими ведьмами, которым такие, как вы, не объяснили в свое время, что можно и что нельзя!

– Вы, как специалист, должны понимать, что никто не в силах отучить ведьму следовать ее инстинктивным влечениям! Особенно в таком возрасте… Берта! Не притворяйся, ты не спишь.

Берта обиженно заворчала. Поерзала, жалея, что ее сил не хватит выгнать их обоих к чертовой матери еще буквально на пару минуток. Одеяло свалилось на пол, она поежилась от холода – и села, закрываясь от яркого света. Вульф не обратил внимания на ее вялое приветствие; подхватил под локоть и потащил к двери, отодвинув красного от возмущения Анисимова с дороги.

– И это не только мое мнение! Инспектор желает встретиться с ней – лично! – крикнул Анисимов, торопясь следом.

– Николай Федорович все про нее прекрасно знает, – проворчал Вульф.

– Николай Федорович переведен в Мэджиполис. А новый Инспектор не из тех людей, кто станет закрывать глаза на подобное.

Вульф глухо рыкнул и ускорил шаг; Берта поспешила за ним почти бегом. Новый Инспектор – это плохо. Николай был отличным Инспектором, в том смысле, что знал, где стоит немного поднажать, а где и сделать вид, что он ничего не знает. Вульфу тоже будет тяжело, подумала Берта. Он лечит нечисть, и часто оказывается перед тяжелыми выборами. Николай не мешал ему делать свое дело, а новый может начать навязывать свои порядки… раздражение забурлило в груди. Почему именно сейчас?

– Можно я сделаю так, чтобы у него вместо слов изо рта лягушки выпрыгивали? – попросила она мстительно, совершенно несправедливо, но искренне сердясь на Анисимова за происходящее.

Вульф не ответил – однако его рука, сжимавшая ее предплечье, дрогнула и немного ослабила хватку.

– А тогда вы оба знаете, что… – Анисимов не договорил. Он словно задохнулся, замычал, раздался неприятный хлюпающий звук, еще один – Берта едва успела выскочить за дверь, и ее разобрал безудержный, истерический смех.

Эхо похожего на колодец двора подхватило ее смех, потащило, играя – и, вырвавшись из хватки Вульфа, Берта, наклонив голову, с интересом прислушивалась к собственному голосу, продолжающему смеяться где-то в вышине.

Вишневый москвич Вульфа стоял сразу за воротами. Берта с удовольствием забралась на переднее сидение. Вульф сел и сорвался с места, не успела еще за Бертой закрыться дверца. Машину подкинуло на лежачем полицейском, и Берта, выпрямляясь, больно стукнулась затылком о низкую крышу. От удара из-за пазухи выкатилась Сиф – и, бесшумно мяукая, закопошилась на коленях ведьмы.

Шуршали колеса. Сыто урчал двигатель, расщепляя топливо на частицы чистой энергии. Берта ерзала на сидении, гладя Сиф, и то и дело косилась на брата. Тот сидел, нависнув над рулем, и неестественно выдвинутая вперед нижняя челюсть не обещала ничего хорошего.

Берта пожала плечами. Повернула рычажок музыкального проигрывателя.

Светлеющее небо, туманная дымка, сонные дома, пахнет чем-то таким летним, растительным, и Николай Расторгуев поет о весне. Берта зажмурилась, наслаждаясь этим чувством. Ночная эйфория, всесилие и ярость отпустили ее – она снова могла дышать, видеть и чувствовать как нормальный человек. Как обычная девчонка, которая провела ночь не дома, из-за чего весь мир кажется каким-то странно объемным, другим, значимым…

Щелчок – проигрыватель запнулся и обиженно замолчал; Берту снова выкинуло в реальность – больно и обидно.

– Вульф! – обиженно пробормотала она.

Тот не ответил. Сиф наконец улеглась на руках и принялась вылизывать Берте руки прохладным, шершавым, похожим на студень языком. Берта пар секунд прожигала Вульфа непонимающим взглядом, а затем, подтянув на сиденье ноги, отвернулась к окну. Смахнула противную, без разрешения выступившую слезу и сжала кулаки, вдавливая ногти в кожу ладоней. Ну ладно. Значит, обиделся. Ну и пусть.

Вульф жил в старом, еще дореволюционном доме в центре. Лифта не было – и Берта плелась за ним следом по лестнице, опустив глаза в пол и считая ступеньки.

– Ты не можешь так просто промолчать, – глухо проговорила она. Вульф не ответил, но его прямая, напряженная спина ясно говорила: еще как могу и буду.

– Ну прости, – продолжала Берта. – Не сдержалась. Всего лишь хотела сходить за чипсами – у тебя дома как всегда ничего вредного, а мне вот захотелось какой-нибудь химии – прямо не могу… и… и все. Оно само, ты же знаешь. Я просто не замечаю. Была я, все сознавала и понимала, контролировала – и вот уже я это все еще я, но уже напрочь не понимаю, зачем мне какой-то там контроль, зачем мучиться, если можно делать то, что хочешь…

Берта уже, казалось, говорила сама с собой.

– Они хотят вынудить меня вступить в ковен. Считают, так будет безопаснее. Что ковен сделает меня меньшей проблемой. Да-да, я действительно создаю много проблем в последнее время. Но вступление в ковен добровольно. Заставлять вступить в него – это все равно что выдавать насильно замуж или продавать в рабство. Должны быть другие способы, они должны меня учить, они должны… Да и проблемы. Фонари полопались? Дорога испорчена? Работа на десять минут, все покрывается страховкой…

Количество ступеней перевалило за сотню. «Для четырехэтажного дома многовато», подумала Берта, но новая мысль отвлекла ее.

– Почему на то, что делают ковены, закрывают глаза, а на промахи одиночных ведьм – нет? Шабаши стоят службам контроля огромных денег, постоянные проверки водопроводов на наличие порчи или там ядов требуют огромных усилий, у нас разрешены привороты и торговля зельями – все легально, а вот мои выходки стоят им поперек горла, хотя общественная опасность гораздо ниже…

– Берта, – резко сказал Вульф, остановившись так, что она едва на него не налетела. «Сто двадцать девять», автоматически посчитала она ступеньку. И вдруг поняла.

– Мы уже который раз проходим мимо этой двери, – терпеливо говорил Вульф. – Если честно, она мне уже немного надоела.

– Прости, – пискнула Берта, размыкая пространственное кольцо. Кончики пальцев слегка закололо. Вульф кивнул – и зашагал дальше, звеня ключами.

– Мы так и не поговорим? – запоздало спросила она, когда Вульф, швырнув ключи на комод, прошлепал в кухню.

– Нет, – равнодушно бросил тот.

Берта на миг замерла, растерянно глядя ему вслед. Затем пожала плечами и, не разуваясь, шмыгнула в комнату, которую занимала, гостя у брата, и через пару минут вышла переодетая, с закинутым за спину рюкзаком, в котором копошилась Сиф.

– Куда собралась? – внезапно поинтересовался с порога кухни Вульф, вытирая руки полотенцем.

– Домой. Вернусь на день раньше, – равнодушно пожала плечами Берта, отводя взгляд и надеясь, что он не успел прочитать в них ее обиду.

Бровь Вульфа удивленно поднялась вверх.

– В такую рань?

– Прогуляюсь, – буркнула Берта и выскользнула за дверь.

Утро было чудесным. Легкий ветерок слегка холодил, на клумбе густо зеленели лилейники – такие приятные весной и такие неопрятные после растения. Выбрались из подвала кошки, и уже бродили вдоль стены, поджидая бабулю, всегда кормившую их по утрам. Берта остановилась посреди тротуара, задрав голову и покачиваясь на пятках. Понемногу выцветающее небо, словно широкая лестница, пересекали перистые облака, вытянувшиеся в единую ровную линию. Такое бескрайнее, такое просторное, такое пустое. Ей некуда было идти.

Вульф прав – заявиться так рано домой слишком странно, родители будут волноваться и пристанут с расспросами сначала к ней, потом к Вульфу.

Сиф завозилась в рюкзаке. Берта рассеянно смотрела, как из подъезда вышла женщина с овчаркой. Да уж, собакам понятие «рано» вряд ли знакомо. Овчар, высоко задрав лохматую голову, потащил хозяйку вокруг двора. Стоящая столбом Берта явно вызвала некие подозрения у его хозяйки, и она еще пару раз оглянулась, прежде чем скрыться за поворотом. Берта пожала плечами.

Почему-то вдруг навалилась усталость. Казалось бы – она проспала несколько часов в участке, да и до того провела весь день дома, лежа на диване.

– Вот зачем я ведьма? – спросила она, обращаясь к цветущему на клумбе багульнику.

Идти было некуда.

Казалось бы – перед ней целый день, по прогнозу – солнечный, по-весеннему теплый, да к тому же без единого обязательства, в кармане несколько смятых купюр. Иди куда хочешь, делай, что хочешь… но она вдруг почувствовала себя страшно одинокой и покинутой. Берта обняла себя за плечи. Собственная сила нависла над ней, тяжелая и пугающая. Прошлой ночью она опять сорвалась.

Ее пугало не это – срывы случались регулярно. Хуже было то, что ей нравилось состояние эйфории и всемогущества, нападавшие на нее в это время. Хуже то, что она полостью теряла половину чувств, половину своей сути – разумную половину.

Она хотела поговорить об этом с кем-нибудь. Ей стало бы легче, если бы кто-нибудь понял ее страх.

Но Вульф отвернулся, отказал ей в этом. К горлу подкатил ком. Она любила Вульфа, любила как брата и как друга, но Вульф жил в своей системе координат – а она в своей. И с возрастом это становилось все ясней и ясней. С раннего детства он был тем, кто вытягивал ее практически из любой передряги, к кому она шла за советом, поддержкой. Видимо, и у таких терпеливых людей, как Вульф, есть свои пределы.

И кроме него ей мог помочь только один человек, поэтому она скинула с плеча рюкзак и принялась шарить по карманам в поисках телефона. Противница любых имплантов, она пользовалась только обычными аппаратами. На треснутом экране – его фотография: белозубая улыбка, сощуренные глаза, жаркий свет солнца. Он наверняка еще спит. Номер на быстром доступе. Гудок – отчего-то невнятный голос на том конце.

– Кто?

– Кай?…

Близнецы

– …Наше общество несомненно претерпевает изменения. Скоро будет три года, как родился последний в мире маг. Вырождение, экологическая катастрофа, проклятие, последствия ковид-19 – чем только мы не объясняли это ужасное событие тогда. Тысячи молодых пар отказываются от счастья иметь ребенка – потому что понимают: он не будет таким, как они. Связь с ребенком не-магом будет утеряна. Сейчас мы уже привыкли к этой мысли. Нам приходится меняться. Но нам приходилось меняться всегда – начиная с древнейших времен, когда в мир явились первые маги, продолжая средневековьем с его всплеском ведьмовства, и кончая нашими днями – нам всем нужно быть готовыми к переменам. Нам нужно сохранить то, что мы имеем – а сейчас мы особенно уязвимы. В связи с этим, мы считаем, что Совету стоит пересмотреть законодательную базу в отношении нечисти, но новые законы должны носить жесткий, решительный характер. Программа поправок, предлагаемая левыми партиями, предполагает ряд послаблений для нечисти и тем самым противоречит постановлениям о безопасности магического сообщества и ставит под угрозу сам факт нашего существования….

– Мальчишки! Выключите вы уже это!

Раздалось громкое шипение: крышка огромного котла приподнялась и выпустила густую пену, в мгновение ока залившую всю плиту. От котла повалил черный дым, запахло паленым – вбежавшая в кухню девушка вскрикнула и бросилась к плите, телевизор щелкнул и выключился.

– Марго! Интересно же! – возмущенно выкрикнул, выглядывая через спинку кресла, веснушчатый мальчишка с ярко-зеленой шевелюрой, и тут же закашлялся от дыма. – Что у тебя опять подгорело? Пахнет, как грязевая ванна тролля!

Марго, не слушая его, сорвала с себя передник и, размахивая им, согнала весь дым в один клубок – и, распахнув окно, вытолкнула его на улицу. Пена, словно смутившись покрасневшего лица девушки, скукожилась и поползла обратно под крышку. Ничего более не напоминало о произошедшем кроме напряженного, раздраженного выражения лица Марго. Она обернулась к мальчишке и ткнула в его сторону пальцем.

– Феликс, в подвале была еще банка с маринованными мухоморами. Давай-давай, живо!

Феликс закатил глаза и, пробормотав что-то невразумительное, вылез из кресла и поплелся прочь из комнаты. Послышался смешок, и в соседнем кресле обнаружился второй мальчишка, похожий на первого как две капли воды – только цвет волос нормальный, черный. Опасно крутанув кресло, он уселся лицом к плите и, подперев голову кулаком, сообщил.

– А по телику говорят, что вырождение магов начали эльфы, чтобы отомстить. Что еще до Карательных походов они создали заклятие, которое, активировавшись ровно через пятьдесят лет, должно было положить конец нашему подвиду. Или что эльфы до сих пор среди нас, и опять же, пытаются таким образом ослабить нас, и после, когда наша численность сровняется, отомстить….

Он многозначительно замолчал, но Марго не ответила. Мальчишка нахмурился и с подозрением посмотрел на нее.

– Марго? – осторожно спросил он. – Что-то случилось?

Девушка рывком распахнула дверцы шкафа. Грохнула на стол пачку муки, высыпала ее в миску – и тесто заходило в ней ходуном, выплескиваясь за края на прежде чистый кухонный стол. В кухне на какое-то время повисла тишина; кружились в золотистом воздухе крупицы муки, булькало в котле.

– Ваша мать ищет вас, – наконец резко ответила Марго, и, сдернув с крючка полотенце, принялась остервенело тереть плиту.

– Мать? – У мальчишки отвисла челюсть. «Мать?» – прозвучал у него в голове ошарашенный голос брата. «С чего вдруг?» – Спустя столько лет? Откуда она… С чего это она вдруг?

– Понятия не имею, – движения Марго были резкими, дергаными, и тесто, завозившееся в своей миске быстрей, начало выплескиваться на стол неопрятными кляксами. Кляксы разевали беззубые рты и тихонько подвывали, просясь обратно в миску.

– Но… она ведь сама отдала нас, – парень понизил голос. – Она приняла такое решение. Поздно передумывать, как бы.

«Поздно», – возмущенно подтвердил Феликс.

– Да, как бы. – Марго швырнула тряпку в раковину. – Но если она захочет вас вернуть, они будут на ее стороне.

– Она не может, – парень растерянно запустил пятерню в волосы. Его отсутствующий взгляд следил за дергаными движениями Марго, кромсающей лук огромным ножом. – Ей же не позволят, верно?

– Она ваша мать. Вы у меня… не совсем официально, и… короче, я очень грязно все тогда сделала…. Не по правилам. В городе новый Инспектор, говорят, перекапывает архивы, допрашивает… Энди, если все это всплывет….

– Да ну, Марго. Не всплывет. – Парень ободряюще улыбнулся, теребя зеленую прядку. – А если и всплывет – правда все равно на нашей стороне. Ничего страшного не случится.

– Скорее всего, – пробурчала Марго, но что-то в ее тоне насторожило Энди.

В дверях появился запыхавшийся Феликс с огромной пыльной склянкой в руках, в мутной глубине которой плавали ядовито-красные шапочки грибов. Марго рассеянно кивнула, забирая ее. Феликс сел на краешек стола и, переглянувшись с братом, вздохнул:

– И что она собирается делать?

– Ищет меня. Нас. Если этот Инспектор вправду таков, как все говорят – меня отправят в тюрьму, а вас отдадут ей.

– И тогда мы напомним, что мы – не вещи, и однажды принятое решение иногда не может быть изменено. – Твердо сказал Феликс. – Перестань волноваться, Марго. Может, нам даже стоит первыми связаться с ней?

Марго вздрогнула. Ее лицо окаменело и побледнело.

– Нет. – Отрезала она. – Не вздумай, Феликс. Не вздумай.

Повисла тишина. Марго стояла спиной к ним, прямая и напряженная. Братья переглядывались, ведя немую беседу. Наконец Энди окликнул ее.

– Маргош…

– Чего?

– Успокойся. Еще ничего не случилось. Кто знает – может, она резко передумает. Мне почему-то кажется, что ты преувеличиваешь. Чего такого ты могла натворить?

Марго резко вздохнула.

– Могла.

Феликс переглянулся с Энди; пару секунд занял их безмолвный разговор, и оба, поднявшись, подошли к Марго. Поднырнули под руки и прижались к ней, обнимая с обеих сторон.

– Мы не дадим себя отобрать у тебя, – прошептал Энджел.

– Да. – Подтвердил Феликс, пытаясь заглянуть Марго в лицо. – У нас только одна мама – и это ты. Все будет хорошо. В конце концов, у тебя есть мы – и Дом. Верно?

Дом, услышав свое имя, легонько тряхнул сковородками, висящими на стене, в знак согласия. В его глубине что-то глухо ухнуло, и по комнатам пробежал сквознячок.

Марго улыбнулась. Тень грусти и усталости все равно осталась на ее лице – но она улыбалась нежно и счастливо, как улыбалась всегда. Улыбка молодила ее и без того юное и красивое лицо.

– Спасибо, – тихо шепнула она, по очереди целуя в макушку обоих близнецов. – Мои защитники.

Она шмыгнула носом, торопливо, пока не видят близнецы, стирая выступившие на глазах слезинки, и преувеличенно весело спросила:

– Ну что, поможете мне приготовить к завтраку пирог с мухоморовым варением?

– Спрашиваешь еще, – воскликнул Энди, отстраняясь и заглядывая ей в лицо. – А потом мы в сад. Можно?

Берта

Она сидела на качелях, едва заметно раскачивая их, когда с неба бесшумно спустился, извиваясь кольцами, белоснежный китайский дракон. Солнце томилось за горизонтом, и его лучи мягко вызолотили перламутровую чешую и длинную белесую гриву, вьющуюся вдоль хребта. Он мягко коснулся лапами песка – и, плавно поднявшись на дыбы, обернулся Каем. Небрежным движением скинул со лба волосы, открывая раскосые глаза.

– Привет, – сказал он, и Берта улыбнулась. Подняла телефон, демонстрируя экран с остановленным секундомером.

– Минута пятнадцать секунд. Я даже не успела расстроиться.

Кай виновато улыбнулся, снова запустил руку в челку.

– Это плохо?

Берта не ответила. Соскочила с качелей и, уронив руки Каю на плечи, ткнулась лбом ему в грудь. Секунда – Кай, хмыкнув, обнял ее, прижался щекой к макушке, вдыхая Бертин запах – полынь, немного пыль и… собачья шерсть? Об их ноги потерлась Сиф.

Обнимая Берту, Кай не мог не чувствовать ее смятения и усталости. Да, предчувствие не обмануло его. Ночка опять выдалась нелегкой. Но об этом лучше спросить позже. Не сейчас. Сейчас стоит немного отвлечься. Он немного отстранился и, приподняв завесу ее волос, мягко спросил:

– Слетаешь со мной по делам? – Берта взглянула на него из-под ресниц и кивнула.

– Отлично. – Он наклонился, почесал Сиф за ухом, поднял ее и посадил Берте за пазуху. Хитро ухмыльнулся и, резко запрокинув голову, взмыл в воздух, перекувыркнувшись назад. От головы его побежало бледное сияние, вытянулось, покрываясь чешуей, тело, и, едва не задевая землю поджатыми лапами, Кай скользнул вперед. Берта едва успела схватить его за рога и перекинуть ногу через драконью шею, и Кай взмыл вверх, невесомой, гибкой, вьющейся змеей. Они взлетели так высоко, что Берте стало холодно, а солнце показало свой край за домами, венчающими вершину сопки. Перед ними расстилался город, рассыпавшийся в весенний зелени. Утренняя дымка стелилась над ним, и в чисто вымытых недавним дождем окнах на вершинах сопок уже золотились, красуясь, лучи. А прямо впереди, в отдалении, расстилалось море, сверкающее, золотистое, укрытое легким флером, уходящее в самый горизонт. Над морем, медленно и величественно, плыл, мигая огоньками на боках, Небесный Кит. Второй показался справа, совсем-совсем близко, так что Берта на миг испугалась. Кай взял вправо – и на миг мир оказался снизу, и Берта едва успела запахнуть кофту, чтобы не выронить Сиф. Кай подлетел к самому Киту – близко-близко, так что они оказались в сутолоке крошечного, почти неосязаемого Криля, и от его щебета заложило уши. Кай взлетел вверх, на воздушном потоке поднимаясь к спине Кита. На ветру трепались цветные тряпиц – остатки шатра, из тех, что древние маги любили строить на Китах для своих странствий. Ткань выцвела, в ней запутались облака и звездная пыль, а шесты покосились. Рядом стояло плетеное кресло, и Берта с грустью обернулась, глядя на него, когда Кай скользнул мимо.

Дыхание перехватило – дракон вошел в головокружительный вираж, подчинившись вихрю, созданному хвостом Кита.

Берта видела зажмуренные от удовольствия глаза Кая. Видела, как расплывается в улыбке зубастая пасть. Как трепещет на ветру его белоснежная грива, и как он ловит ушами звуки утра. Он был в своей стихии – и был счастлив. Она подумала о себе, и с удивлением обнаружила, что страх, обида и боль покинули ее, оставив в душе приятную пустоту. Это была свобода – счастье было вокруг нее, оно лилось внутрь, ибо внутри было свободно. Вокруг было утро, была весна и был Кай. Вокруг была жизнь, и она была прекрасна.

Берта раскинула руки и закричала.

Кай взял влево, и под ними оказался лес. Густые кудрявые кроны – словно мох под ногами гиганта. Кай пошел кругами на снижение, и Берта на миг расстроилась. Ей хотелось лететь дальше, лететь через океан, лететь на край земли. Но, раз уж Кайне полетел дальше, услышав ее счастливый клич, значит, на то была причина.

Но все же она тайком грустно вздохнула.

Полет на край света откладывается до лучших времен.

Город еще дремал – даже в центре машин было непривычно мало. Кай сделал круг над куполом театра; отсюда открывался вид на всю бухту, сверкающую золотом, полную ранних портовых звуков. Он осторожно опустился подле; Берте пришлось пригнуться, чтобы ветки не выкололи ей глаза. Берта соскользнула на землю, только передние лапы Кая коснулись асфальта. Он тут же обернулся человеком – и, торопливо сдернув с пояса сланцы, обулся.

– Погоди, – окликнул он Берту, торопливо шлепая по тротуару вниз, к припаркованной там машине Инквизиции, – спрошу нам проводника!

Берта не ответила. Она уже начала догадываться, куда именно Кай ее позвал – и любопытство заставило ее глаза загореться. Она часто проходила мимо этой двери, железной двери в бетонном портике, заросшем плющом, затерявшемся среди кустов на склоне напротив театра, и каждый раз думала, что скрывается за ней – обычная трансформаторная будка или же спуск в катакомбы.

И видимо – от возбуждения по коже побежали мурашки – видимо, катакомбы… Интересно, водится ли там сейчас вся та нечисть, о которой ходит столько толков? Мавки, летучие мыши, вампиры и призраки – этим никого не удивишь, но, может, им немного повезет, и она хоть мельком, хоть краем глаза увидит лихо?

Впрочем, подумала Берта уныло, глядя на поднимающегося к ней Кая и орка в форме Инквизиции рядом с ним – ростом под два метра, на поясе – кобура, и взгляд жесткий, цепкий – если у ырок, лиха и мороков есть хоть немного мозгов, они и носа не покажут, и будут правы. Своя шкура каждому дорога. Сколько существ погибло, прежде чем власти создали резервации и запретили убивать нечисть? Те же катакомбы были переданы гоблинам на том условии, что они обязуются очистить их от всего живого, что расплодилось в них – решение, не афишировавшееся широко, но тем не менее всем отлично известное. Инквизиция в то время ослабла и была рада спихнуть хоть часть проблем на чужие плечи, заплатить за спокойствие чужими жизнями – кто станет считать потери гоблинов в этой кровавой бойне? А гоблины… гоблины устали от враждебности магов, устали от междоусобиц, и катакомбы были для них чем-то вроде пещер, в которых жили их предки. Город помнил, как гоблины – несколько таборов – спустились в подземелья, и двери за ними закрылись. Вновь открылись они только спустя тридцать лет, когда Инквизиция вернула себе прежнюю силу. Тогда и выяснилось, что гоблинов как таковых практически не осталось. Охотно уничтожая нечисть, они не менее охотно пускали ее в свои дома, и новое поколение на семьдесят процентов состояло из полукровок. Вот этих-то, непохожих друг на друга, красивых и уродливых, рослых и карликов и назвали одним словом – орки. Толкиен тогда был популярен.

– Если не хочешь, можешь не идти, – предложил Кай, заметив ее задумчивость и истолковав ее по-своему. Берта только приподняла брови, и он со смешком передал ей бейджик. На его собственный страшно было смотреть – судя по всему, писавший справился с фамилией «Бай Лонг» только с третьей попытки. – Правильно, я тоже от такого приключения отказываться не собираюсь.

Кай проследил за тем, как она прицепила бейджик на толстовку. Поправил. Зачем-то прихлопнул сверху ладонью. Посмотрел наконец в глаза.

– Только осторожно там, хорошо? Орки не особо… гостеприимные.

Берта промолчала. Кай имел в виду немного другое – быть терпеливой и покладистой. Многим – и в том числе Каю – прилетит, если Берта кого-нибудь случайно укокошит. А повод мог найтись – несмотря на тесное сожительство орков и магов, обе стороны взаимно друг друга недолюбливали. Маги орков – за сохранение первобытных традиций, и родство с нечистью, орки магов… наверное, просто в ответ.

Орк открыл перед ними дверь; Берта задержала дыхание. От холодного, влажного воздуха, вырвавшегося из темного провала, по коже побежали мурашки. Поймав Кая за рукав, она вошла следом за ним в неизвестность. Орк за их спинами закрыл дверь и, несмотря на собственную силу, понимание, что они тут по делу, оба вдруг ощутили, как давят бетонные стены и невольно подумали о том, что убегать от жителей подземелий в кромешной тьме, незнакомыми им коридорами – как минимум бесполезно. Маленький приступ клаустрофобии; Берте стало тяжело дышать, но по тому, как Кай с присвистом втянул воздух, она поняла, что ему еще хуже: дракон – зверь вольный. Орк обогнал их и пошел впереди, указывая путь. Все трое будто бы немного светились – достаточно, чтобы видеть друг друга, но недостаточно, чтобы различать все вокруг. Кай мягко сжал Бертину руку, и она с наслаждением прижалась к нему плечом – так она чувствовала себя намного увереннее. Но, наверное, не потому что верила, что Кай сможет ее защитить – в бою она намного эффективнее – скорей, так она чувствовала себя нужной. Чувствовала, что ей есть, что защищать. Немного успокоившись, она обругала себя за потерю бдительности, и вся обратилась в слух, зрение и нюх. Мир вокруг не был просто темным и холодным – у стен, окружавших их, была своя история – очень длинная и очень страшная. А по мере того, как они уходили все глубже, петляли по узким – она кожей чувствовала холод стен – проходам, спускались все ниже по бесконечным ступеням, она ощущала еще и давление толщи земли над собой. Трубы коммуникаций, многоэтажные дома, дороги, деревья. На миг она позволила себе увлечься – и почувствовала в пятнадцати метрах над собой чьи-то ноги, торопливо ступающие по тротуару. Но тут же прекратила это занятие – ей показалось, что за ней следят. Любопытство – это хорошо, но до тех пор, пока оно не переходит границы приличий.

В самом низу лестницы их остановили. Еще один орк, уже намного более колоритный, в татуировках и шрамах, с длинными патлатыми волосами, обыскал их, дождался, пока Берта под его тяжелым взглядом извлечет прямо из воздуха пару ритуальных ножей, подтаявшую шоколадку и пачку кошачьего корма, попросил оставить рюкзак и наконец-то пропустил. За их спинами со скрипом захлопнулась очередная толстая железная дверь.

– Зачем обыск? – спросила Берта, надеясь отвлечься. – Мы сами по себе оружие.

Кай пожал плечами.

– Он искал не оружие. У них серьезные проблемы с наркозависимостью.

Берту возмутилась.

– Мы же по делу!

Вдалеке наконец забрезжил свет; кромешная тьма сменилась желтоватым сумраком – под низким потолком, оплывшим известкой, горели голые лампы. Тусклые, они болтались на проводках под потолком, освещая общарпанные бетонные стены, украшенные известковыми подтеками и пятнами ржавчины. Местами из стен выходили трубы, по большей части проржавевшие и истекающие вонючей жидкостью. В выемке потолка копошились пушистые тушки летучих мышей, по полу сновали крысы, при звуке их шагов бросавшиеся в узкие, уходящие куда-то вниз тоннели. И только тут, немного оправившись от первого впечатления, перестав вглядываться в каждую тень и немного разочаровавшись – ничего сверхъестественного так и не показалось – Берта спросила у Кая:

– А зачем тебя собственно вызвали?

– Какие-то непорядки у одного из кланов, внятно мне не объяснили. Мягко говоря, сегодня ночью у них была небольшая стычка; один клан нарушил границы другого. В конце концов все мирно сели к одному костру, но Инквизиция недовольна. Обошлось без трупов сегодня – не обойдется завтра. Хотят выяснить, что могло так напугать этих бесстрашных воителей.

Это не объясняло, зачем Инквизиции понадобился Кай: дрязги орков можно разобрать и без помощи Провидца, но переспрашивать Берта не стала. Судя по всему, Кай сам знал немного.

Потянуло дымом. Потянуло запахом варева, пота, затхлой воды. Скоро едва заметный запах сменился вонью – и, свернув еще раз, они вдруг оказались в огромной пещере.

Потолок взмыл вверх – и затерялся в сумраке. Там где-то гудели вентиляторы, вытягивая дым. Но он все равно застилал все вокруг – и стен не было видно. Пылали костры. Между ними тулились кособокие палатки, сушилось белье, и носились, визжа, босоногие дети. Берта на миг запнулась у порога; Кай потянул ее за собой.

Запахи дурманили голову; многоцветные костры бросали странные отблески на серые безучастные лица сидящих перед ними. Все завалено тряпьем – словно орки, жившие среди бетона и железа, пытались таким образом создать подобие уюта. Из какой-то палатки к их ногам бросилась, рыча, странная тварь; Берта отшатнулась, прижавшись к Каю, и только потом поняла, что это всего лишь огромная, практически лысая крыса. От шипастого ошейника тянулась цепь – и крыса, не дотянувшись до них, встала на задние лапы, натягивая ее изо всех сил.

Инквизицию было видно издалека; люди в черно-золотых одеждах беседовали с пожилым орком чу